Это пистолет, достаточно маленький, чтобы поместиться в его ладони. Никогда раньше Наномура не держал в руках ни одного такого мини-пистолета. Но это настоящее оружие, и оно работает.

Раздается короткий, резкий хлопок.

«Пистолет не больше вашего большого пальца!» – но все же достаточно мощный, чтобы убивать. Знаменитый миниатюрный пистолет иностранного производства.

Во лбу его коллеги появляется красная дырка. Сначала мужчина стоит как вкопанный, затем опрокидывается навзничь.

Наномура медленно выдыхает. «Слухи правдивы, Миякэ-сан действительно хорош», – думает он. Лучшие профессионалы стараются всё предусмотреть и подготовиться к самым разным неожиданностям. Если у них есть возможность заранее отправиться на место выполнения задания, они неизменно припрятывают что-нибудь, что можно впоследствии использовать в случае потери своего оружия. Воспользовавшись припрятанным ножом или огнестрельным оружием, они могут переломить ход боя. Точно так же, как Жук-носорог спрятал миниатюрный пистолет в самом неподходящем для этого месте.

«Миякэ-сан, ты спас мне жизнь…»

Наномура решает поблагодарить его лично при следующей встрече. Даже если это потребует времени, он надеется, что они смогут вернуться к тому, что было раньше, когда они были знакомыми, между которыми завязывалась дружба.

Финал

Кацуми

1

Сегодня день важного экзамена, но я совершенно не готов – и вдобавок ко всему опаздываю. Я думал, что смогу, по крайней мере, повторить материалы по дороге в школу, но, когда листаю учебник, каждая страница, которую я переворачиваю, оказывается пустой. Кроме того, повсюду стройки, преграждающие путь… Я понимаю, что даже не смогу добраться до школы, – и просыпаюсь. Кинув взгляд на часы, с удивлением вижу, что уже начало девятого. Я опаздываю на работу. И у меня на сегодня назначена важная встреча.

– Папа! – В дверях стоит мой сын Дайки. – Мамочка, папа проснулся!

Он убегает к ней. Я встаю с кровати и проверяю дату на своем телефоне.

– Я думал, что сегодня понедельник. – Я вхожу в гостиную, улыбаясь и понимая, что моя улыбка выглядит робкой и глуповатой.

– Ты, должно быть, действительно любишь свою работу, – поддразнивает меня моя жена Маю. – Не забудь, у меня на сегодня назначен визит в салон красоты.

– Да, точно.

Она уже давно собиралась поехать. Даже не для того, чтобы сделать химическую завивку, а просто чтобы подстричься, так как ее волосы сильно отросли. Бо́льшую часть времени она проводит дома с Дайки, которому только что исполнилось три года, так что у нее не так много времени на себя.

Я завтракаю и наблюдаю за сыном, который смотрит свое любимое аниме, словно приклеившись к телевизору. Тем временем Маю ходит взад-вперед по квартире, собирая белье для стирки, затем она моет посуду, потом включает пылесос – такое ощущение, что его звук раздается повсюду одновременно. Я начинаю чувствовать себя немного неловко из-за того, что сижу в гостиной и ничего не делаю, просто отдыхаю, и это напоминает мне о моем отце. Мама была бы занята уборкой дома, а папа заметил бы, что она, возможно, не в лучшем настроении, и тогда он стал бы таким беспокойным и неловким, не знал бы, что с собой делать, и говорил бы всякие фразы, пытаясь ей угодить, что в конечном итоге вывело бы маму из себя, и она бы на него разозлилась.

– О, Кацуми, звонила твоя мама, – говорит Маю. – Она хотела узнать, собираемся ли мы посетить могилу твоего отца на Новый год.

Сейчас ведь только осень, а мама уже беспокоится насчет рождественских праздников?.. Мы по уши заняты работой и заботой о ребенке и едва ли можем планировать на пару недель вперед. Но я понимаю, что это важно для нее.

– Ты должен перезвонить ей, у нее был немного подавленный голос.

Это нехорошо. За последние пару лет ей стало намного лучше, она больше не ходит к психотерапевту, более или менее нормально ведет свою повседневную жизнь. Должно быть, это во многом связано с тем, что она стала бабушкой. К счастью, прошло уже довольно много времени с тех пор, как она перестала принимать лекарства. Но, возможно, случилось что-то такое, что сильно ее расстроило. Я помню, какой она была, когда умер папа. Как будто от нее осталась только оболочка, которая просто сидела и дышала. Пустая, лишенная эмоций. На меня накатывает страх, что с ней снова может случиться то же самое, что она снова станет такой.

– Что это за суперобеспокоенный тон? – говорит мама по телефону бодрым голосом.

Когда я слышу это, я испытываю облегчение, но в то же время я немного озадачен. Я ведь был настолько обеспокоен ее состоянием, что начал подумывать о том, чтобы взять отгул на работе и побыть с ней.

– О, ничего, просто Маю сказала, что у тебя был немного подавленный голос, вот я и забеспокоился.

– Ну, разумеется, мне грустно. Прошло всего десять лет с тех пор, как мой муж покончил жизнь самоубийством.

Я бы не решился так пошутить даже в кругу семьи, но если она так делает, то, думаю, с ней действительно все в порядке. Говорят, лучшее лекарство от горя – это время, и я полагаю, что десять лет – это достаточно долгий срок. Также, возможно, она решила, что если нам больно каждый раз, когда мы думаем об отце, то лучше говорить о нем почаще, чтобы мы стали менее чувствительными.

– Я собираюсь приехать домой в конце года, как обычно.

– И Дайки тоже приедет?

Дайки – ее главный приоритет. Я теперь всего лишь дополнение.

– Конечно. Так что все в порядке, верно?

– Ах да, я хотела тебе сказать, – тон мамы меняется. – На днях неожиданно пришел один человек. Молодой парень.

– Молодой парень? Да тебе повезло!

– Нет, это было очень странно… Знаешь, я думаю, что, когда говорила с Маю по телефону, я все еще думала об этом случае – вот почему она решила, что я чувствую себя подавленно. Маю сообразительная девушка. Осторожнее, малыш, или она поймает тебя на измене.

– Ты что, предполагаешь, что я ей неверен?

Мама на некоторое время замолкает.

– Мама… – говорю я, и она начинает снова, только теперь ее голос низкий и тихий, почти бесчувственный:

– Я думала, что твой отец был мне неверен, – и посмотри, к чему это его привело.

– О чем ты говоришь? – Я замечаю, что мой собственный голос стал более жестким.

Не то чтобы я так отчаянно хотел узнать все подробности какой-то неизвестной мне семейной истории, но по дороге с работы в наш с Маю кондоминиум, который находится в Сайтаме, я схожу на промежуточной станции и иду в гости к маме – в дом, где я вырос.

Сейчас мама, кажется, в порядке. В веселом настроении, когда она склонна подшучивать и подкалывать меня.

– Тебе так хочется узнать о неверности твоего отца, Кацуми? Ты уверен, что тоже не изменяешь Маю?

Я не даю себе поддаться на ее насмешки.

– Папа действительно тебе изменял?

Украдкой бросаю взгляд на папину фотографию на семейном алтаре в углу комнаты. «Это правда, папа?»

– Это было за день до того, как все произошло. То утро… я немного надавила на него. Девушка с его работы прислала ему сообщение, и я хотела знать, что в нем было.

– Сообщение от другой женщины? И ты его прочитала?

– Так получилось.

– Так получилось, да?

– Да, так получилось, – настаивает мама. – Сообщение пришло ночью. Рингтон разбудил меня, поэтому я решила переключить его телефон на беззвучный режим и случайно прочитала сообщение.

Это неожиданно. Еще с тех пор, как учился в начальной школе, я знал, что папа всегда ловил каждое мамино слово, следил за каждым ее движением, – но никогда не подозревал, что мама уделяла столько внимания тому, что делает папа.

– И что же произошло?

– Что произошло? Я просто спросила его, что все это значит.

– Это был допрос?

– Нет, нет, ничего подобного. Но в тот день он взял отгул на работе, чтобы… И я подумала…

– Ты подумала, что он сделал это потому, что ты заподозрила его в измене?

На ее лицо как будто опускается тень, и я беспокоюсь, что зашел в своих расспросах слишком далеко. В основном я просто шутил, но, думаю, то, что я мог воспринимать как легкий подкол, для нее было равносильно тому, что я вонзил нож в струп на все еще не зажившей ране.

Затем я понимаю, что мама, возможно, терзала себя этим самым вопросом долгие годы после смерти папы, и именно это вынудило ее обратиться за медицинской помощью. Возможно, все это время она чувствовала, что это ее вина.

– Но я не думаю, что папа стал бы тебе изменять.

– Он был очень красивым мужчиной.

– Конечно, может быть, но…

Судя по тому, как отец всегда из кожи вон лез, чтобы сделать ее счастливой, я просто не могу себе представить, чтобы он совершил нечто подобное. Но, опять же, любовь и вожделение – это не то, что поддается логике. Здесь трудно говорить о спокойном, аргументированном принятии решений. В истории человечества есть бесчисленное множество примеров самых разных драм и трагедий, произошедших по вине страстей.

– Так что же в конце концов произошло?

– Когда я спросила его, не изменяет ли он мне… – Мама внезапно стала выглядеть намного старше. Или, по крайней мере, мне так кажется… Я понимаю, что открыл тайный ящик, который не следовало открывать, задал вопрос, который следовало оставить незаданным. – Он сказал, что женщина просто ошиблась. Что она, вероятно, хотела отправить сообщение кому-то другому, но ввела неправильный номер.

– Довольно надуманное оправдание.

– Да, я тоже так решила.

Но, очевидно, после смерти папы она обнаружила, что это надуманное оправдание было правдой. Мама не дает мне подробных объяснений, но я предполагаю, что позже та женщина отправила второе сообщение, в котором объяснялось, что первое сообщение предназначалось кому-то другому. Маловероятная ошибка, но в жизни ведь и не такое случается…

– А что это за история с молодым человеком, который неожиданно к тебе пришел?

– А я разве сказала тебе, что он был молод?

– Да, сказала. Он что, показался тебе подозрительным? Что-нибудь продавал?

– Нет, он просто пришел и спросил о твоем отце. «Ваш муж дома, госпожа?» Вот и все, что он сказал. Но он знал его имя.

– Он пришел, чтобы встретиться с папой?

– Да. Сначала я на секунду подумала, что он – его незаконнорожденный сын…

– Сколько ему было лет?

– Может быть, около двадцати.

Мама тянется к подставке для открыток, стоящей на комоде, и я вдруг понимаю, что эту украшенную гравировкой подставку я сам сделал на уроке декоративно-прикладных искусств в начальной школе. Впечатляет, что ее все еще можно использовать как старую модель плеера, которая все еще продается в магазинах, хотя ее место вовсю пытаются занять новые модели. Мама достает из подставки маленький прямоугольник бумаги.

– Он оставил свою визитную карточку.

«Рёдзи Танабэ, личный фитнес-тренер».

– По какому поводу он хотел видеть папу?

– Мне не понравилось, что он пришел, поэтому я велела ему уйти.

– Даже не выслушав, что он хотел сказать?

– Почему я должна была его слушать?

– Гм… интересно, чего он хотел.

– Знаешь, а ты действительно повзрослел.

– А?..

– Ты теперь тоже отец, Кацуми. Это происходит так быстро…

– Наверное, теперь мы говорим каждый о чем-то своем.

…или, может быть, мама начинает потихоньку сходить с ума. Мне становится не по себе.

– Ты очень похож на своего отца.

2

У Рёдзи Танабэ, несомненно, фигура настоящего фитнес-тренера. Плюс к этому шелковистые волосы и цветущий здоровый вид. Он выглядит как новоиспеченный студент университета.

– Я очень рад, что вы нашли время встретиться со мной.

– О, ну конечно. – Я отвечаю ему ничего не значащими вежливыми фразами. Моя жена забеспокоилась, узнав, что я собираюсь встретиться с ним. Она почему-то думала, что он может быть членом какого-то религиозного культа или чего-то в этом роде, и продолжала настаивать, чтобы я был настороже.

– Что именно вы искали, когда посещали дом моих родителей?

– Я прошу прощения за мое внезапное вторжение. И за то, что расстроил госпожу дома.

«Госпожу дома?» Его манера говорить показалась мне немного странной. Или, может быть, он просто старался быть предельно вежливым…

– Она не была расстроена, она просто…

– Нет-нет, я просто не сумел правильно объясниться. Все, чего я хотел, – это засвидетельствовать свое почтение вашему отцу. Моя история довольно пространная. Надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы ее выслушать.

На самом деле я очень даже возражаю, потому что терпеть не могу длинных историй от незнакомых людей, – но не могу же я прямо сказать ему об этом, поэтому прошу его постараться рассказать покороче. «Понял!» – говорит Танабэ. Но история, которую он начинает рассказывать, все равно оказывается поразительно длинной. Все начинается с того, что он поступает в начальную школу и не вполне вписывается в свой класс, затем мало-помалу становится более общительным ребенком, более физически развитым, и в подростковом возрасте начинает серьезно увлекаться гандболом, затем выигрывает спортивную стипендию в университете – и так постепенно идет вперед по жизни. Честное слово, в самой лучшей речи шафера на свадьбе не было бы больше подробностей об истории жизни жениха. У меня возникает ощущение, будто он хочет, чтобы я написал его биографию.

– Теперь я работаю тренером, и моя жизнь вполне сносная… ну да, можно сказать, вполне сносная. Однако…

Я чувствую, что он вот-вот пустится в описание всех своих нынешних тревог и переживаний. Жаль, что у меня нет пульта дистанционного управления, который мог бы переключить его речь на быструю перемотку.

– Так вот, я подхожу к сути того, о чем хотел рассказать вам. Не так давно я ходил к гадалке, у которой довольно хорошая репутация. Я спросил ее, что я должен сделать, чтобы моя жизнь перешла на новый уровень. Понимаете?

– Перешла на новый уровень. Да, конечно.

– И гадалка сказала мне: «Есть кое-что в твоем прошлом, что ты оставил незавершенным. Ты забыл кое-что, что тебе следует сделать».

Мне правда жаль юного Танабэ, глаза которого восторженно сияют, когда он рассказывает мне о гадалке, которая, очевидно, просто выполняла свою стандартную процедуру. Это все равно что сказать среднестатистическому салари-ману [32], что он запутался в паутине проблемных отношений. Девяносто процентов из них, если не больше, почувствуют, что это именно про них. После этого гадалка говорит, что вы предпочли бы жить более спокойной жизнью, и большинство из них опять же согласится. Но слова, которые получил в предсказании Танабэ – «что-то в твоем прошлом, что ты оставил незавершенным», – это и вовсе просто путаница абстракций. Ей бы давать мастер-классы по расплывчатости… В принципе, тут подойдет любая интерпретация.

– И вот тогда я вспомнил! Это ведь удивительно, правда? Тот эпизод десятилетней давности поразил меня, как удар током.

– Я надеюсь, это как раз та часть, которая имеет отношение к моей семье?

Я уже неприкрыто показываю свое раздражение, но Танабэ, кажется, даже не замечает этого.

– Да, это произошло десять лет назад, когда я еще учился в начальной школе, в шестом классе. В тот день я прогулял школу. Как уже говорил, я не очень-то хорошо ладил с одноклассниками. Так что в тот день я просто бродил по округе, убивая время, когда какие-то мальчики постарше – думаю, они учились в средней школе – окружили меня и начали требовать отдать им деньги.

Я понятия не имею, к чему он все это ведет, и это уже правда начинает злить меня, но я киваю, притворяясь заинтересованным.

– Вымогательство?

– Я был так напуган, что не знал, что мне делать. Они были очень страшные. Но потом появился взрослый мужчина и прогнал их прочь.

«Да ладно, быть того не может», – думаю я, но Танабэ подтверждает мою мысль:

– Это был ваш отец. Такой достойный человек!

– Мой папа? Сделал это?..

Мне трудно представить, как мой папа противостоит кучке малолетних преступников. Он ведь был самым обычным человеком, работавшим в компании. У меня никогда не создавалось впечатления, что у него настолько развито чувство справедливости, чтобы он мог сделать нечто подобное. Хотя я помню: для него было важно, чтобы все всегда и во всем было по-честному. Он постоянно говорил мне, что мы можем не знать, что в этой жизни правильно, а что – нет, но, по крайней мере, мы должны стараться быть справедливыми.

– Уходя, он достал из кармана конфету и дал ее мне – и именно в тот момент обронил вот это. Я поднял ее, собираясь отдать ему, но он уже ушел.

Танабэ достает из кармана бумажник и вытаскивает из него маленькую прямоугольную карточку. Она выглядит очень старой, углы загнуты и потрепаны. Это карточка с напоминанием о приеме в кабинете врача. На ней написано имя папы.

– Я взял ее с собой и хранил все эти годы.

Трудно представить, чтобы нечто настолько легко заменяемое, как карточка с напоминанием о визите к доктору, стала столь ценным приобретением.

– Я был всего лишь ребенком, – продолжает Танабэ. – Так что все время думал о том, что должен вернуть ему эту карточку, но так этого и не сделал. – У него такое выражение лица, словно он исповедуется в старом грехе.

– Гм…

– А когда я посетил гадалку, то понял, что именно по этой причине моя жизнь как будто застряла на одном месте.

Мне кажется, Рёдзи Танабэ очень серьезно отнесся к словам предсказательницы судьбы и решил, что ему во что бы то ни стало нужно найти то, что осталось незавершенным в его прошлом. Я могу живо представить себе, как он переворачивает всю свою комнату вверх дном в поисках той единственной вещи, которая стала причиной всех его нынешних бед, думая, что должно же что-то быть, – и в конце концов откапывает эту карточку.

Полагаю, Танабэ все-таки понял, что возвращение карточки человеку, который уронил ее десять лет назад, вряд ли изменит его жизнь к лучшему. Так просто все это не работает. Однако блеск надежды в его глазах говорит как раз об обратном. Это искра истинно верующего, приверженца теории о том, что жизнь на самом деле удивительно проста.

– Что ж, это очень любезно с вашей стороны. – Я не вижу ничего плохого в том, чтобы поблагодарить его. – Спасибо вам за беспокойство.

– У меня такое чувство, будто с моей души свалился тяжкий груз.

Вне всяких сомнений, он думает, что печать древнего проклятия сломана и что впереди его ждут только радужные дни, а путь его будет усыпан розами.

Такое чувство, что мы наконец-то завершили Церемонию принесения удачи юному Танабэ. Но затем я переворачиваю карточку с указанием времени приема у врача, и в этой истории что-то меняется.

– Подождите-ка… – Я не был готов к тому, что увидел на обратной стороне карточки. – Это же на… следующий день.

– На следующий день? На следующий день после чего?

– На следующий день после смерти моего отца, – говорю я ему и рассказываю, что случилось. – За день до назначенной встречи с врачом папа покончил с собой.

Танабэ явно глубоко потрясен.

– Ваш… ваш отец… он покончил с собой?

– Да. Он убил себя. Спрыгнул с восьмиэтажного здания.

– Когда я на днях разговаривал с вашей матерью и она сказала, что ваш отец скончался, я предположил, что это случилось из-за тяжелой болезни или чего-то в этом роде.

– По крайней мере, это было бы… – Я обрываю себя, не закончив фразы. На самом деле невозможно поставить вопрос о том, что хуже – потерять близкого человека в результате самоубийства или же тяжелой болезни. И то и другое ужасно.

– Но постойте… Это же означает, что день, когда я встретил вашего отца, был днем его смерти!

– Правда?

– Да. Когда я поднял с земли карточку, то посмотрел на дату. Помню, что я подумал: «О, это на завтра». Вот почему я так хотел вернуть ему ее как можно скорее.

Я испытующе смотрю на Танабэ. Действительно ли он видел моего отца незадолго до его смерти?

– И я сам не могу в это поверить, – говорит он.

– Мы тоже не смогли бы.

– На самом деле я правда в это не верю.

Он как будто шокирован больше, чем были мы с мамой. Как такое возможно?

– Потому что я помню… я помню, что сказал ваш отец.

– Что же он сказал?

– Он сказал, что быть ребенком тяжело. Сказал: «Держись и делай все, что в твоих силах».

Танабэ сказал папе, что у него нет друзей, а папа рассмеялся и ответил, что у него тоже их нет. Но даже без друзей он счастлив. Он сказал, что каждый день его жизнь была для него подарком.

– Теперь вы понимаете, какой неожиданностью для меня было услышать, что кто-то, кто сказал мне такие слова, умер практически сразу после этого. И не просто умер, но…

Да, именно. Бросился с крыши здания.

В этот момент я чувствую, что что-то меняется. Как будто туман в моей голове внезапно рассеялся.

Мама обвинила папу в измене – и носит эти сожаления в глубине своей души вот уже десять лет. Она обвинила его в том, чего он не делал, и не поверила его объяснениям, хотя они были правдивыми, – и убеждена, что все это было для него слишком тяжело. Я сам почти поверил в это. Но, если поразмыслить над этим, мой папа не стал бы убивать себя из-за чего-то подобного. Он мог бы огорчиться, но не бросаться с восьмиэтажного здания.

На самом деле папа никогда не исчез бы без каких-либо объяснений, оставив маму рассерженной и обиженной. Он всегда был так сосредоточен на том, чтобы ничем не расстроить ее! Я уверен, что даже после смерти папа все еще наблюдает за ней, пытаясь оценить ее настроение. Он сделал бы все, что в его силах, чтобы очистить свое имя и после смерти. Ему были бы невыносимы подобные подозрения.

Мамина интерпретация выглядела совершенно нелогичной, но я был готов принять ее.

Последние десять лет я хранил в своем сердце маленькую коробку – коробку, окрашенную в цвет горя и сожаления. Только теперь мне начинает казаться, что содержимое этой коробки очень сильно отличается от того, что я себе представлял…

Я искренне благодарю Рёдзи Танабэ. Он выглядит так, словно у него еще остаются какие-то чувства, которые он хочет выплеснуть из своей груди, но меня переполняет желание поскорее заняться решением обрушившихся на меня вопросов, поэтому я спешу попрощаться.

Как умер мой отец? И почему?

3

– Господин Миякэ, вы хотите, чтобы пояс мы тоже почистили?

По какой-то причине в нашем районе работает сразу несколько прачечных, что вызывает между ними жесткую конкуренцию. Они настолько непримиримы друг к другу, что это можно назвать «Войнами за стирку». Хотя, полагаю, мы с женой единственные, кто так это называет. Все прачечные находятся поблизости друг от друга, и у каждой семьи есть какие-то причины, по которым они пользуются той или этой – кого-то интересует, есть ли у прачечной скидочная карта, кому-то важно хорошее отношение к клиентам, кого-то волнует скорость работы и тому подобное.

Мы начали ходить в «Нано-тян клининг» только по той причине, что на их вывеске изображены очень симпатичные цветы капусты, и наш сын всегда показывал на них, когда мы проходили мимо. Нас вполне устраивает и персонал, и качество прачечной, и цена за услуги.

– Пояс?

– Дело в том, что пояс на этом пальто отстегивается, поэтому мы расцениваем его как отдельный предмет одежды. За него взимается отдельная плата.

– А, понятно. – Я не придаю этому особенного значения. – Разумеется, пояс тоже нужно почистить.

– Конечно, – говорит мужчина за прилавком.

Не так давно я понял, что он собственник этой прачечной. На вид ему около пятидесяти или чуть за пятьдесят, он довольно дружелюбный и прямолинейный, так что с ним легко иметь дело.

Я расплачиваюсь и выхожу на улицу. Ни с того ни с сего начинаю думать об отце. В моей памяти всплывает эпизод из детства, когда я вместе с ним ходил в прачечную и возникла похожая ситуация.

Когда он отдавал в чистку мамино пальто, сотрудник задал такой же вопрос: «Поскольку пояс – отдельная деталь одежды, что бы вы хотели, чтобы мы сделали?» Так же, как и я, отец быстро ответил: «Да, конечно, давайте почистим и пояс». Но прежде, чем эти слова успели сорваться с его губ, он уже начал сомневаться. Он беспокоился, что, если это будет стоить дополнительных денег, мама может рассердиться на него и спросит: «Дорогой, зачем было платить лишние деньги за пояс?», поэтому, возможно, ему не стоило сдавать пояс в чистку. В то же время он боялся того, что скажет мама, если пояс останется нечищеным: «Ты оставил пояс грязным? Да кто же оставляет грязным пояс, если сдает в чистку пальто? Ты что, сделал это специально, потому что это было мое пальто?» Я тогда еще учился в начальной школе, но понимал, что он беспокоился о том, что подумает мама, гораздо больше, чем следовало бы. Кажется, я помню, как предложил ему позвонить ей и спросить. Но то ли он не позвонил, то ли она не ответила, то ли отец пробормотал что-то насчет того, что не хочет лишний раз беспокоить ее по такому пустяковому поводу… В любом случае он так и не получил от нее ответа. Вместо этого просто не стал тратить деньги, которые дала ему мама, и использовал свои личные деньги, чтобы расплатиться за пояс. «Вот видишь, Кацуми? Правда, это просто?» Я хорошо помню, что отец казался довольным собой. «Посмотрим, что скажет мама, и, если она сочтет, что пояс не нуждался в чистке, мы просто не будем говорить ей, что это стоило дополнительных денег».

Я и представить себе не мог, что маму на самом деле так сильно заботила дополнительная плата за чистку пояса, и мне показалось странным, что папа всегда был так осторожен с ней, даже когда дело касалось самых незначительных моментов.

– Готова поспорить, что твой отец не знал, как общаться с другими людьми, когда он был ребенком, – сказала однажды моя жена.

К тому времени как мы с ней встретились и у нас начались отношения, папы уже не было в живых, так что она знала его только по моим рассказам, в большинстве из которых я смеялся над тем, как он себя вел.

– У меня самой было не так много друзей, когда я была маленькой, так что я думаю, что понимаю, как он стал таким. Как только ты находишь кого-то, кто для тебя что-то значит, сразу начинаешь беспокоиться, что самая незначительная вещь может его оттолкнуть.

– Нет, я сомневаюсь, что с моим отцом происходило что-то настолько психологически сложное.

Он просто был обычным мужем-подкаблучником, полностью подавленным своей женой.

Когда был ребенком, я думал, что лучше пойму, почему он стал таким, когда сам вырасту и у меня будут собственные жена и ребенок. Но теперь, когда все это случилось, мне чаще всего кажется, что папа вел себя просто глупо.

* * *

Что, если его смерть вовсе не была самоубийством?

После долгих размышлений я решаю рассказать маме лишь часть того, что услышал от Рёдзи Танабэ. Мне кажется неправильным и жестоким бередить ее чувства, и в любом случае у меня нет никаких внятных ответов на возникшие вопросы. Тем не менее, когда она спрашивает, что мне рассказал Танабэ, я понимаю, что должен ей что-то ответить, иначе это только еще больше ее встревожит. Так что все, что я ей говорю, – это что папа спас Танабэ от шайки малолетних хулиганов.

– Он это сделал? – спрашивает мама, и ее глаза наполняются слезами.

Проходят дни, и мои сомнения по поводу смерти папы только усиливаются.

Он совсем не был похож на человека, который решился бы на самоубийство. Я всегда так думал, на протяжении последних десяти лет. С другой стороны, не мог же я отрицать реальность факта. Единственное, что мне оставалось, – это отбросить мои мысли.

Я никогда не был в таком плохом состоянии, как мама, но смерть отца, разумеется, сильно меня поразила. Я винил себя: я прожил с ним всю жизнь, но почему-то никогда не замечал его стремления к смерти – и ничего не смог сделать, чтобы предотвратить это. На некоторое время я впал в глубокую депрессию. Папа ведь всегда казался таким же, как обычно, вплоть до самой своей смерти, и в своих последующих размышлениях я истолковал это как свидетельство того, что он долгое время пребывал в депрессии – все то время, когда ему, казалось, было весело со мной, все наши повседневные разговоры, все наши споры… на протяжении всего этого времени он глубоко страдал. Как только это пришло мне в голову, я перестал понимать, чему верить, и замкнулся в себе. Возможно, единственной причиной, по которой мне не пришлось обращаться за медицинской помощью, как это сделала мама, стало то, что я встретил Маю. Если б этого не случилось, уверен, что мне пришлось бы пойти к врачу вместе с мамой.

Но, может быть, это все же не было самоубийством? А если так, то – как он умер? И почему?

У меня не так много зацепок. Только карточка с напоминанием о приеме у врача, возвращенная юным Танабэ десять лет спустя.

Я заглядываю в интернет и обнаруживаю, что частная клиника, где был назначен прием, все еще работает. У меня возникает такое чувство, что, если я позвоню ни с того ни с сего и спрошу: «Извините, помните ли вы пациента по фамилии Миякэ, который был записан к вам десять лет назад и не пришел?» – они подумают, что я какой-то сумасшедший.

Я день за днем прокручиваю это в голове снова и снова, не зная, как мне поступить, пока не обнаруживаю, что стою перед кабинетом врача. Этот день я решил посвятить разъездам по делам. Если быть точным, то я отправился по делам, спланировав свой маршрут таким образом, чтобы оказаться поблизости от частной клиники. Я нашел их табличку в списке арендаторов в офисном здании. Третий этаж, угловой офис. Название клиники на двери совпадает с названием на карточке с напоминанием о приеме. Имя врача тоже. «ВНУТРЕННИЕ БОЛЕЗНИ И КАРДИОЛОГИЯ». Зачем папе понадобилось обращаться к врачу?

Нет, на самом деле гораздо более важный вопрос заключается в том, зачем ему понадобилось обращаться именно к этому врачу?

Клиника нашего семейного доктора находилась неподалеку от нашего дома. Сначала я подумал, что, возможно, папе было легко добираться сюда с работы, но это место также находилось довольно далеко от офиса его канцелярской компании. Так, может быть, у него была какая-то специфическая болезнь, из-за которой ему нужно было приехать именно сюда? Но, насколько я могу судить, это самая обычная частная практика местного врача…

Так почему же папа оказался здесь?

Может быть, он был как-то связан с этой клиникой по работе? Он ведь занимался продажами в компании, специализирующейся на канцелярских товарах, и можно предположить, что они поставляли какие-то товары в эту частную клинику, а папа отвечал за счета. Возможно, ему нужно было что-то уточнить или проверить, и он спланировал свой визит, попросив выдать ему карточку с напоминанием…

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – раздается за моей спиной.

Я поворачиваюсь на голос и вижу перед собой женщину в белом халате – на самом деле он нежно-розовый; должно быть, это одна из медсестер клиники. На вид она примерно маминого возраста. Стоит прямо, осанка у нее хорошая. По-видимому, она выходила из клиники по каким-то делам и теперь возвращается на свое рабочее место.

– А, н-нет, – говорю я сначала, но тотчас понимаю, что ничего не добьюсь, если не скажу прямо, по какому вопросу пришел. – Эм-м… на самом деле я думаю, что мой отец, возможно, был пациентом в этой клинике десять лет назад…

Я ожидал, что подобное заявление покажется странным, но она выглядит совершенно невозмутимой.

– Вот как. И как же его звали?

Услышав такой спокойный ответ, я почему-то начинаю нервничать.

– Но, понимаете, это было десять лет назад…

– Я работала здесь десять лет назад. – Ее голос четкий и ясный, даже немного холодный. – У меня очень хорошая память.

Мне на ум приходят слова: «медсестра-андроид».

Должно быть, после этого я протянул ей карточку с напоминанием о записи на прием, потому что она произносит:

– А, господин Миякэ… Я хорошо его помню. – На ее лице нет никаких признаков узнавания, но она, вероятно, не лжет. Да и зачем бы ей это делать?

– Так вот, я хотел узнать о своем отце…

– Узнать? А вы не знали?

– Недавно я наткнулся на эту карточку-напоминание из вашей клиники. Дело в том, что дата на обороте…

– Да, там указана дата осмотра у доктора. Сейчас у нас более прочные карточки.

– Эта дата – следующий день после смерти моего отца.

Она пристально на меня смотрит. У меня такое ощущение, что ее немигающие глаза просвечивают меня насквозь рентгеновскими лучами.

– Он покончил с собой, – говорю ей я.

Неприятно, должно быть, услышать подобное, но у меня такое ощущение, что эту женщину мало что может встревожить.

– И мне очень хотелось бы выяснить, чем он мог быть болен.

– Он покончил с собой потому, что был болен?

– Я даже этого не знаю.

Медсестра смотрит на меня, потом на карточку, потом снова на меня.

– Не могли бы вы немного подождать здесь, пожалуйста?

Сказав это, она уходит в кабинет. Я остаюсь там и жду, как ребенок, которому велели сидеть смирно.

* * *

– Миякэ-сан? Это было десять лет назад, так что я не могу сказать, что хорошо его помню, но да, у меня есть кое-какие воспоминания.

Врачу, который сидит напротив меня, с одинаковым успехом может быть и пятьдесят, и семьдесят лет. Его коротко подстриженные волосы совершенно белые, на лице нет ни характерных для возраста припухлостей, ни складок, ни проступающих сеточек сосудов, а морщины выглядят так, словно они появились не от времени, а скорее были вырезаны на нем. У него острый пронизывающий взгляд и прямая, как шомпол, спина. Единственное, что кажется в нем расслабленным и спокойным, – это его голос. От него, как и от медсестры, возникает такое ощущение, будто он робот.

Сейчас середина рабочего дня, но мы сидим в смотровой и беседуем, и мне остается только гадать, не нарушаю ли я график осмотров и не мешаю ли пациентам, – или же, если клиентов в клинике в данный момент нет, не может ли это быть нарушением какого-нибудь закона или статута об оказании медицинских услуг. Я неуверенно пожимаю плечами, и врач говорит: «В клинике сейчас обеденный перерыв», как будто он прочитал мои мысли, увидев их сквозь черепную коробку, или еще каким-то образом уловил мои опасения.

Я чувствую, как его взгляд скользит по мне, словно давление ультразвукового аппарата.

– Действительно, сходство заметно. Глядя на вас, я вспоминаю вашего отца.

– Он был здесь пациентом? Или приходил сюда по работе?

Врач пристально смотрит на меня, как будто собирается сообщить, что у меня серьезное заболевание. Под его взглядом я начинаю нервничать.

– По работе?

– Он ведь занимался продажами в компании, производящей канцелярские товары.

– Ах да, я понимаю. По этой работе.

– «Эта работа»?.. Эм, да… менеджер по продажам. – Я смотрю на его стол, чтобы увидеть, нет ли на нем каких-нибудь канцелярских принадлежностей, которые производит папина компания.

– Ваш отец был здесь пациентом.

– Чем он болел?

– Я не имею права обсуждать подобные вещи, но могу сказать вам, что его заболевание было не очень серьезным. Из тех, при которых прописывают обычные препараты для лечения головной боли или расстройства желудка.

Я и раньше не был вполне уверен в том, что папа покончил с собой из-за серьезной болезни, с которой он больше не мог мириться, но теперь, кажется, могу с полной уверенностью исключить этот вариант.

– Мне просто стало интересно, потому что ваша клиника не располагается поблизости ни от того места, где он работал, ни от нашего дома… Поэтому мне не очень понятно, зачем ему понадобилось приходить именно сюда.

– И по какой причине вы решили заняться этим именно сейчас? – холодно спрашивает врач. Такое ощущение, что он ругает меня за то, что я слишком долго не обращал внимания на свои симптомы и позволил заболеванию усугубиться, прежде чем обратился за медицинской помощью.

– Я случайно наткнулся на эту карточку с напоминанием о встрече. Это просто показалось мне странным – у него была назначена встреча с врачом здесь на следующий день после его смерти, так что…

«Так что» – что? Что я пытаюсь сказать? Это ведь не похоже на то, что я здесь на экскурсии по памятным местам моего покойного отца.

Врач пристально на меня смотрит. Такое чувство, что он вот-вот спросит: «Есть ли еще что-нибудь, что вас беспокоит?» Но все, что он говорит, – это…

– Я должен поблагодарить вас. Ничего подобного в моей практике раньше не случалось. Это довольно примечательно. – Он говорит так, как мог бы сказать исследователь, но в его прохладном тоне нет ни любопытства, ни азарта, которые движут желанием проводить исследования.

Я встаю и направляюсь к выходу из смотровой, когда врач вдруг окликает меня:

– Подождите минутку, пожалуйста. – Он делает шаг в мою сторону. – Ваш отец когда-нибудь что-нибудь вам рассказывал?

– «Что-нибудь»?

Папа вырастил меня, так что да, разумеется, он много чего мне рассказывал. Хотя главным образом это были его жалобы на маму… даже не жалобы, а тихое ворчание. Однако я практически уверен, что это вовсе не то, о чем спрашивает врач.

– Десять лет назад, или около того, ваш отец сказал мне, что у него есть кое-что, что он хотел бы передать своему сыну.

– Он хотел мне что-то передать?

– Но если вы не имеете об этом представления, то, возможно, я ошибаюсь.

Я выхожу из смотровой. Приемный покой пуст и освещен каким-то тусклым мертвенным светом. Это заставляет меня задуматься, действительно ли эта частная клиника принимает пациентов.

На мгновение я задумываюсь, не должен ли что-то оплатить, но женщина за стойкой регистрации занята просматриванием каких-то документов, поэтому я просто киваю ей головой, бормочу «спасибо», а затем покидаю клинику.

Только когда я спускаюсь на лифте, меня вдруг осеняет, что врач не спросил, умер ли папа от болезни или в результате несчастного случая. Я вообще упоминал ему причину?

4

– Почему именно сейчас, так внезапно?

– Внезапно? Прошло уже десять лет, – отвечая, я понимаю, что мама на самом деле имеет в виду: я вдруг принялся перебирать вещи, к которым никто не прикасался в течение последних десяти лет.

Сейчас выходные, и я в родительском доме, обыскиваю папину комнату в поисках хоть какой-нибудь зацепки, хоть какого-нибудь намека на то, о чем он, возможно, думал тогда. Думал ли он о смерти? Или, может быть, найдется свидетельство того, что он не думал о смерти…

Я придумываю для мамы какое-то расплывчатое оправдание.

– После того, как я на днях поговорил с этим Танабэ, мне просто захотелось прибраться в папиной комнате.

Она отвечает мне, что за последние десять лет ни разу туда не заходила.

Мы называли ее «папиной комнатой», но, в сущности, это просто гардеробная, которую немного переделали во время ремонта.

Я вспоминаю, как это было, и меня охватывает ностальгия.

Кажется, я тогда учился в средней школе, и папа вдруг начал говорить о том, что ему нужно личное пространство. «Я просто мечтаю о собственной комнате». Он был очень взволнован этим. Он сказал, что наш дом довольно старый, так что пора бы подумать о ремонте. Но мольбы крестьян, как правило, не воздействуют на знатных феодалов, и в лучшем случае они могут рассчитывать на какое-нибудь компромиссное решение. Мама, не допуская возражений, сказала, что мы должны потратить деньги, которые бы потребовал ремонт, на мое образование, и, если он так хочет собственную комнату, мы могли бы просто немного расширить и переоборудовать гардеробную в глубине дома. Папа восторженно хлопнул в ладоши: «Блестящая идея! И почему я сам до этого не додумался?»

Тогда, видя его поведение, я, помню, думал, что он ведет себя оппортунистически, но это было не совсем так. Строго говоря, оппортунизм предполагает отсутствие собственных твердых убеждений, умение оставаться гибким и подстраиваться под обстоятельства, выбирая направление, которое кажется наиболее выгодным. Однако в случае папы он был просто согласен с любым из вариантов, которые предлагала мама, подчиняясь ее мнению даже тогда, когда это ставило его в максимально невыгодное положение.

Например, когда они вместе смотрели по телевизору бейсбольный матч и судья засчитывал болл, а мама придиралась к этому: «Нет, как можно было дать болл, он же его пропустил!», то папа сразу ее поддерживал: «Да, серьезно, это же был страйк, как ни посмотри, бэттер пропустил мяч, проверь зрение, судья!» А если мама с сомнением добавляла: «Ну, я не знаю, может быть, все-таки был болл…», то папа тут же плавно менял свое мнение и говорил совершенно естественным тоном: «Да, точно, было очень близко, но мяч все-таки не попал в страйк-зону; может быть, он был на волосок от страйк-зоны…» Я видел, как подобное происходило бесчисленное множество раз.

Увидев, как я сейчас осматриваю папину комнату, мама, должно быть, почувствовала, что пришло время наконец после стольких лет привести ее в порядок. Она принесла большой пакет для мусора и сказала: «Выброси сюда все, что уже не стоит хранить». При этом не выказала и тени той бурной эмоциональной реакции, которая была у нее несколько лет назад, когда я в последний раз предлагал прибраться в папиной комнате.

Все идет довольно быстро. Поскольку это скорее просто большая гардеробная, нежели настоящая комната, на то, чтобы разобрать ее, не должно потребоваться слишком много времени. Я внимательно осматриваю содержимое полок и разделяю на то, что нужно обязательно сохранить, и то, от чего нужно избавиться.

Каждая вещь, которую я беру в руки, напоминает мне о каком-нибудь эпизоде из жизни с папой, вызывая легкий всплеск ностальгических чувств; затем я принимаю решение, что делать с этой вещью, вытаскиваю следующую, и на меня накатывает новая волна воспоминаний, снова и снова, и мне кажется, что в какой-то момент я не смогу продолжать эту работу, просто утонув в воспоминаниях. К счастью, этого не происходит, и у меня хватает сил разобрать все это. Бо́льшая часть вещей, находящихся в комнате у папы, – это непримечательные канцелярские принадлежности, образцы, принесенные им с работы, магниты и скрепки, документы. Ничего такого, что могло бы глубоко затронуть сердечные струны. В основном это просто всякая всячина.

Мне уже начинает казаться, что я ничего не добьюсь и все закончится обычной уборкой в комнате, когда вдруг нахожу это: за тяжелой картонной коробкой лежит бумажный пакет, по-видимому, спрятанный там специально. Я отодвигаю коробку в сторону и роюсь в пакете.

Первое, что я достаю из него, – это лист бумаги для рисования с рисунком, сделанным цветными мелками. На рисунке написано: «Спасибо, что заботишься о нас, папочка». Должно быть, это что-то, что нарисовал я, когда был маленьким. Не помню, как рисовал это, но, наверное, я подарил рисунок папе. И он сохранил его…

Затем я вытаскиваю три линованные тетради. На обложке каждой из них старательно выведен порядковый номер.

Я пролистываю их и вижу, что они исписаны папиным почерком. Строчки аккуратные, словно это конспекты к экзамену. Сначала я подумал, что это его записи, оставшиеся со студенческих времен, но, когда вчитываюсь повнимательнее, то вижу, что это не так.

Когда спрашиваешь: «Почему ты сердишься?» и получаешь ответ: «Я не сержусь», в действительности это означает: «Я сержусь».

Записи читаются как сборник афоризмов, но все это скорее больше похоже на практические инструкции, руководство к тому, как правильно вести себя в различных жизненных ситуациях. Папа работал в компании, занимающейся канцелярскими товарами, – возможно, это его заметки о том, как улаживать претензии клиентов. Но затем я читаю что-то вроде: «Всегда с энтузиазмом реагируй на все, что она говорит, но не переигрывай, иначе она может рассердиться из-за преувеличенной реакции» или «Независимо от вкуса еды, которую она приготовила, всегда ешь с видимым удовольствием» – и понимаю, что это свод правил общения с одним конкретным человеком. Вне всяких сомнений, с мамой. Это всё советы и хитрости, как правильно вести себя с ней. Есть даже страницы с блок-схемами, на которых в мельчайших деталях показано, как она реагировала на то, что говорил и делал папа.

Я знал, что папа всегда беспокоился о мамином настроении, но никогда не мог бы себе представить, что он провел настоящее научное исследование, если это вообще можно назвать наукой.