– Какой номер квартиры? – Голос врача звучит совершенно бесстрастно, и он стоит у меня за спиной, тыча в нее пистолетом, так что я понятия не имею, какое у него выражение лица. Я хочу обернуться и посмотреть.

– Пройдите вперед, пожалуйста. – Его голос подталкивает меня, как холодный стальной прут.

Мы выходим из лифта в открытый коридор на этаже, который тянется от нас в обе стороны. Мне требуется мгновение, чтобы посмотреть на нумерацию квартир и понять, что нужно идти направо.

– Мы можем наткнуться на кого-нибудь из жильцов. Что, если кто-нибудь из них увидит ваш пистолет?

Врач ничего не отвечает.

– И вообще, почему вы так интересуетесь моим отцом?

Снова никакого ответа.

«Папа». Я испытующе смотрю на небо. Что, черт возьми, здесь происходит?

* * *

Стоя напротив меня, Наномура медленно моргает несколько раз. Мне кажется, он извиняется. И молится про себя.

Мы находимся на крыше восьмиэтажного офисного здания рядом с парком. Наномура привел меня сюда. Мы поднялись на лифте на верхний этаж, затем по пожарной лестнице на крышу. Помещение, в котором мы находимся, должно быть заперто, но дверь была открыта.

Небо ослепительно-голубое.

Мое сердце наполняется угрызениями совести. Люди, чьи жизни я забирал на протяжении многих лет… они умирали в тесных комнатах, умирали под дождем. У многих из них не было даже шанса осознать, что их жизнь закончилась. И ни у одного из них не было такой красивой обстановки, как у меня сейчас. Кто-то может обоснованно обвинить меня в том, что я по какой-то причине пользуюсь особым расположением судьбы.

– Не думал, что когда-нибудь увижу тебя снова, – говорю я. Я на самом деле рад этому. Но для него это может прозвучать так, будто мне горько.

– Мне жаль.

Он по-прежнему стоит передо мной безоружный. Хотя я предполагаю, что у него где-то что-то при себе есть.

– Это не твоя вина, Наномура-сан.

– Спасибо тебе за то, что ты сделал для меня той ночью.

– О чем ты говоришь?

– О том, что ты положил в торговый автомат.

– А, об этом…

– Это спасло мне жизнь.

Когда Наномура появился перед часовой башней, он все сказал прямо. «У меня нет выбора, – так он сказал. – Если я не сделаю этого, мой сын…»

Я мог с легкостью додумать все остальное. Врач «нанял» Наномуру, чтобы тот меня убрал. Наномура тоже хотел уйти из бизнеса, и вряд ли он с радостью согласился бы на эту работу, не задавая вопросов, поэтому врач, должно быть, угрожал сыну Наномуры, используя того как инструмент для шантажа. Очевидно, он похитил ребенка и держит его где-то в заложниках.

Я замечаю, что на воротнике Наномуры прикреплен маленький микрофон. Врач, должно быть, подслушивает, чтобы убедиться, что мы с Наномурой не строим никаких планов нанести ему ответный удар.

Теперь у Наномуры появляется в руке пистолет, и он целится в меня. Подходит на шаг ближе и обыскивает меня. Вынимает все из моих карманов, каждый раз искренне извиняясь. Включая ключ от квартиры в кондоминиуме.

– Это… – Прежде чем я успеваю сказать что-либо еще, он швыряет его с крыши. С его точки зрения, это, возможно, было оружием, сделанным так, чтобы выглядеть как ключ. Я сам однажды видел маленькую бомбу, замаскированную под ключ, так что не могу винить его в том, что он был осторожен.

Наблюдая за траекторией падающего ключа, я чувствую, как мои варианты исчезают один за другим.

– Миякэ-сан, что ты планировал? – спрашивает Наномура.

Этот разговор похож на разбор уже состоявшегося матча по сёги или го.

– Я хотел выманить врача наружу. Собирался толкнуть его под машину.

Я не знаю, слышал ли Наномура о Толкателе или нет. Но он пожимает плечами, и на его лице появляется выражение, похожее на сочувствие.

– Даже если б он вышел, то не отправился бы на встречу в одиночку.

Он прав; врач чрезвычайно осторожен, и у него было бы несколько телохранителей. Но я готов поспорить, что Толкатель все равно бы выполнил свою работу. Однако на данный момент это уже не имеет значения.

– Никто не может оставаться на вершине вечно. Он не всегда сможет нанять себе телохранителей. – Я надеюсь, что доктор слышит меня через микрофон. – Однажды он останется совсем один, и ему придется самому решать свои проблемы.

Наномура смотрит на меня с жалостью.

– Это произойдет не раньше, чем лет через пять или больше.

– Может быть, я мог бы попробовать еще раз через пять лет, – говорю я со смехом. – Как насчет этого?

– Мне жаль, Миякэ-сан.

Пистолет направлен в мою сторону.

Ему не о чем сожалеть. Я думаю обо всех ужасных вещах, которые совершил.

Слова, которые я сказал школьникам, проносятся у меня в голове. «Это несправедливо». Мысль о том, что я должен прожить долгую, счастливую жизнь в мире и комфорте после того, как оборвал жизни стольких людей, очевидно несправедлива. Все, что я делал, наконец вернулось ко мне.

* * *

Врач следует за мной, но сейчас в нем, кажется, меньше той механической холодности, которую я заметил при нашей первой встрече. Сейчас он почему-то выглядит старше. Может быть, потому что в своем кабинете он был одет в белый медицинский халат.

Врач что-то тихо говорит, как будто сам себе. Я пытаюсь разобрать его слова.

– Совсем один, я совсем один, – печально бормочет он о том, что ему пришлось выйти на улицу одному.

– О чем вы говорите? – спрашиваю я.

– Просто смотрите прямо перед собой и продолжайте двигаться, – отвечает он.

Что с ним происходит? Как будто его кто-то преследует… Может быть, у него паранойя? Или что-то еще?

В конце коридора находится папина квартира. Дверь, перед которой мы стоим, внезапно кажется мне очень большой.

Я представляю себе огромный щит древнего воина, преграждающий путь.

Внутри скрыта тайна моего отца?

– Откройте ее, пожалуйста, – настаивает доктор.

Я достаю ключ из кармана, но мои пальцы не слушаются меня, и я роняю его на пол. Не нарочно. Я думал, что достаточно спокоен, но мои руки и ноги дрожат. Я поспешно наклоняюсь, чтобы поднять его, но он снова выскальзывает.

– М-м-м, прошу прощения… – Кое-что приходит мне в голову. – Вы знаете что-нибудь о том, как умер мой отец?

– Нет. – Лицо врача лишено какого-либо выражения.

– Я не верю в то, что он покончил с собой.

Он пристально смотрит на меня. Как будто заглядывает в самую душу.

– Почему нет?

– Это на него не похоже.

По лицу врача пробегает какая-то тень. Я не могу сказать, намек это на улыбку или презрительная гримаса. Но ясно одно – этот человек ненавидит моего отца.

– Как много вы надеетесь узнать о своем отце?

– Что вы под этим подразумеваете?

Он не отвечает.

– Итак, вы знаете, как он умер? – Я собираюсь спросить, было ли у папы какое-нибудь сообщение для нас с мамой, и понимаю, что это то, что я на самом деле очень хочу знать. За десять лет, прошедших с тех пор, как папа ушел из жизни, я искал все, что он мог бы оставить для нас.

– Ваш отец, – говорит врач; его лицо бесстрастно, как маска театра но, – боялся.

– Боялся?

– Он боялся смерти. – Он коротко выдыхает через нос, и теперь я точно могу сказать, что это жест презрения.

– А-а, вот как, – говорю я. Теперь я понимаю, что не могу верить ни единому его слову. – Пожалуйста, не лгите мне.

– Смерть пугает. Со смертью все исчезает. Ваш отец не был исключением.

– Нет, вы ошибаетесь. – Это я знаю наверняка. – Была одна вещь, которой папа боялся больше всего на свете.

– Чего именно?

– Моей мамы.

Я натянуто улыбаюсь, но в то же время чувствую, как на глаза у меня наворачиваются слезы.

* * *

Я поднимаю руки вверх и говорю Наномуре:

– Тебе не нужно в меня стрелять. Я сам выйду из игры. Я спрыгну. Тогда все будет кончено.

По краю крыши идет ограждение из сетки, но в одном месте она порвана. Там я могу перелезть через небольшой бордюр.

– Если я умру, с этим будет покончено. Тебе необязательно убивать меня, Наномура-сан, – говоря это, я уже направляюсь к краю. – Сказать по правде, я чувствую себя виноватым. То, что я натворил, не может быть прощено. Я забрал жизни слишком многих людей. Моя смерть даже близко не восполнит этого.

– Тогда и со мной то же самое, я ничем от тебя не отличаюсь.

– Нет, ты должен жить своей жизнью. – Это нелогично, но мне почему-то кажется, что это правильно. – Когда ты появился передо мной, я сразу понял, что должен сделать. Эй! На этом все закончится, ладно? Дело сделано. – Последние несколько слов я говорю врачу, слушающему наш разговор. – Черт возьми, – вздыхаю я. – Весь мой план превратился в бесполезный кусок теста моти, нарисованный на картинке [39].

– А твой запасной план?

– Тоже.

Я тяну за край сетки, чтобы увеличить разрыв, и выхожу через него на карниз крыши. Больше нет никакой преграды между мной и городом, раскинувшимся внизу. А передо мной – только небо. Бескрайний синий океан, ожидающий меня. Я восхищаюсь этим цветом.

– Ты… – начинает Наномура у меня за спиной. У него больше нет оружия, направленного на меня. Какой же он доверчивый… Я почти улыбаюсь. Хочу спросить: «А что бы ты сделал, если б я попытался что-то предпринять?» Его доверчивость заставляет меня чувствовать, что он лучше меня.

– У тебя есть что-нибудь, что ты хотел бы передать своей семье?

– Моей семье?

– Да. Если ты хочешь что-то сказать, я им передам. – Его лицо серьезно.

Хорошая идея. Несколько мгновений я размышляю.

– Я всегда буду присматривать за тобой, ты не сможешь меня видеть и, возможно, не услышишь мой голос, но я всегда буду рядом с тобой, болея за тебя.

– Я скажу это твоему сыну.

– Нет… Впрочем, знаешь что, не бери это в голову. – Я качаю головой. У людей, которых я убил, не было возможности оставить сообщение своим семьям. Мне не нравилось чувствовать, что у меня есть какие-то особые привилегии. – Тебе не нужно ничего им говорить.

Итак, здесь все и заканчивается. Что ж, это была неплохая пробежка. Я правда так думаю. Мне грустно, что я не смогу увидеть, как сложится жизнь Кацуми, но я всегда знал, что мы не будем вместе вечно.

Если я чем-то и разочарован, так это лишь тем, что мне не удалось убрать врача. Это единственное, что меня не отпускает. Но это была честная схватка, и я проиграл.

Я не боюсь смерти. Но что, если она рассердится на меня за то, что я умер? Это меня немного пугает.

Я прыгаю с края, выбрасывая свое тело в пространство. Вижу ее лицо, лицо моего сына Кацуми, их образы заполняют мое сознание, я плыву, и время, кажется, останавливается – а затем я начинаю падать, пока не ударяюсь о землю, и мое тело и моя душа разбиваются на части. Но во время моего падения сцены из моей семейной жизни предстают у меня перед глазами, и тепло разливается по моей груди.

* * *

Когда я поднимаю с пола упавший ключ, в дальнем конце коридора появляется старик.

– Вы, должно быть, и есть тот молодой парень, который мне звонил… – Он направляется к нам.

– Вы – управляющий?

Похоже, он совершает свой обход. Стоящий рядом со мной врач отходит от двери и плавным движением прячет пистолет за спину. Он, вероятно, хочет избежать каких-либо осложнений, но держит пистолет под рукой, на случай если ситуация пойдет не так, как он рассчитывал.

– Мы хотели осмотреть эту квартиру, – говорит врач.

– Конечно, конечно. Моя политика заключается в том, чтобы не вмешиваться в частные дела жильцов. Занимайтесь своими делами.

– Что ж, мы так и поступим. – Врач подает мне знак глазами.

Я подношу ключ к замочной скважине. Но тут вмешивается управляющий:

– О, постойте-ка, я ведь не могу вас туда впустить.

– Простите?..

– Как уже сказал по телефону, я не могу позволить никому из его семьи войти в квартиру. – Управляющий энергично машет рукой взад-вперед, как судья, объявляющий перерыв в игре. – Я дал ему обещание. И чуть было не нарушил его! Эх, с возрастом я действительно стал забывчивым…

Врач бесстрастно смотрит на управляющего.

– Обещание? Но этот человек мертв.

– Мертв или не мертв, а обещание есть обещание. Вот что он сказал мне: «Если кто-нибудь из моей семьи туда войдет, это уничтожит ее».

Эти слова служат лишним подтверждением того, что внутри этой квартиры находится тайна отца, которой мы не знали. «Не открывай ее». Я как будто слышу папин голос, и он предельно серьезен. Что ж, если он так болезненно к этому относился… Я отступаю от двери.

Однако врач не намерен останавливаться.

– Я не его семья. Так что я-то могу осмотреть квартиру. – Еще до того как эти слова слетают с его губ, он выхватывает ключ из моих пальцев и вставляет его в замочную скважину.

В течение десяти лет она была заперта и, похоже, не хочет сейчас открываться. Врачу приходится некоторое время повозиться и подергать ключ, прежде чем раздается щелчок замка. Однако я не пытаюсь остановить его.

Наконец врач берется за ручку и поворачивает ее, медленно открывая дверь. Я чувствую прилив ненависти к нему за то, что он так бесцеремонно попрал волю моего отца. Было что-то такое, что папа хотел во что бы то ни стало сохранить в секрете, а этот человек вытаскивает это на свет божий…

«Остановитесь!» – почти кричу ему я.

В следующее мгновение раздается внезапный шум, похожий на порыв ветра.

Это длится всего долю мгновения.

У меня такое ощущение, что вдруг из ниоткуда появилась гигантская рука и ударила ладонью по стене здания – настолько сильной была вибрация, – и вот врач сбит с ног и отброшен назад. Его тело врезается в перила коридора.

Я несколько раз моргаю, пытаясь осознать произошедшее.

Глаза врача открыты, в углах рта у него пузырится слюна. Губы слабо шевелятся, но ясно, что это не более чем последние признаки уходящей жизни. Что-то торчит у него из груди. Я вижу, что это стрела, и знаю, что она вылетела из квартиры, – но ничего не понимаю.

Кацуми

Управляющий тоже выглядит потрясенным, но он явно более уравновешенный человек, чем я.

– Что, черт возьми, здесь происходит? – удивленно спрашивает он, пригибаясь, как будто опасается, что из глубины квартиры может вылететь еще одна стрела. Затем осторожно заходит в открытую дверь. – Кто стрелял?

Я пытаюсь предупредить его, что это опасно и что он не должен туда заходить, но ему, похоже, все равно. Не зная, что еще делать, я следую за ним. По дороге украдкой бросаю взгляд на врача, боясь смотреть слишком прямо. Совершенно очевидно, что он мертв.

Квартира почти пуста. Там нет никакой мебели, только несколько занавесок на окнах. В дальнем конце коридора, прямо напротив входной двери, стоит единственный стул, а на стуле лежит нечто среднее между луком и ружьем.

– Ого, это что, арбалет? – Управляющий подходит к оружию и проводит по нему пальцем, как бы желая убедиться, что оно настоящее.

Арбалет? Я, конечно, слышал о них, но никогда раньше не видел ни одного в реальной жизни. Он похож на одного из игрушечных роботов-трансформеров моего сына.

Я оглядываюсь на входную дверь. Конечно же, арбалет установлен так, что он нацелен прямо на нее. Между дверной ручкой и спусковым механизмом протянут длинный шнур.

– Думаю, это для того, чтобы, когда дверь откроется, сразу сработал спусковой механизм, – говорит управляющий. Похоже, он впечатлен. – Это какая-то ловушка. И это сделал ваш отец?

Я понятия не имею. Неужели он? С чего бы ему это делать? И в любом случае мог ли папа вообще знать, как сделать что-нибудь подобное?

Мой и без того сбитый с толку разум теперь еще больше запутался. Такое ощущение, что у меня в голове начался шторм. И это становится еще более сюрреалистичным, когда я слышу, что кто-то еще входит в квартиру.

– Ну, наконец-то я нашел тебя…

Это человек, который заведует прачечной, куда я регулярно отношу нашу одежду.

Кусочки мозаики не складываются. Все это похоже на абсурдный сон. Почему он здесь? Это какая-то специальная услуга доставки одежды из прачечной?

– Я… – Но больше никаких других слов мне произнести не удается.

– Программа геолокации показала мне, где находится здание, но не показала этаж. Так что я обыскал каждый этаж с самого низа. Это заняло некоторое время, – говорит мужчина.

– Программе геолокации?

Все это кажется лишенным смысла.

Он чешет в затылке.

– Это долгая история.

– Честно говоря, я не уверен, что сейчас подходящее время для долгой истории. – Произнося это, я перевожу взгляд с арбалета на врача, сидящего на полу в коридоре, и снова смотрю на арбалет. Я чувствую себя оторванным от реальности, словно просто смотрю на облака, плывущие по небу.

Хозяин прачечной на мгновение выходит наружу, чтобы поднять тело врача и затащить его внутрь помещения.

– Все существенно усложнится, если кто-нибудь увидит его, так что пока мы оставим его здесь.

Управляющий делает недоверчивое лицо, но потом говорит мне:

– Малыш, это квартира твоего отца. Так что делай здесь все, что хочешь.

Хозяин прачечной указывает на мою куртку:

– В твоем костюме есть передатчик.

Я не понимаю, о чем он говорит.

– В моем костюме?

– Да. В него вшит передатчик, который позволяет мне определить твое местоположение.

– Нет, этого не может быть. – Я не бы стал покупать костюм с трекером, даже если б он был в продаже.

– Он там есть. Я сам вшил его туда на днях, когда чистил твой костюм. Я и раньше использовал такой же для других твоих костюмов.

Я не очень понимаю, как на это ответить.

Разрешено ли ему это делать? Это что, особая услуга, которую предлагает его прачечная? Эти и другие вопросы один за другим приходят мне в голову, но ни один из них не кажется мне правильным задать. Так что я просто храню молчание. Затем начинаю задаваться вопросом, где может быть это устройство, и принимаюсь шарить по карманам и прощупывать подкладку, но ничего не нахожу.

– Приношу извинения за то, что сделал это, не сказав тебе, – говорит он.

Ладно, по крайней мере, я не сумасшедший – в конце концов, я об этом его не просил. Он сам это сделал.

– Но почему? Зачем вам было это делать?

Он смущенно улыбается.

– Я многим обязан твоему отцу. Как и мой сын.

– Что?..

Он должен папе? И какое это имеет отношение к установке маячка в мой костюм?

– Твой отец умер, чтобы защитить меня и моего сына.

– Он умер, чтобы… Подождите секунду. Я ничего из этого не понимаю.

Я в полном замешательстве. Такое ощущение, что мне только что как бы между прочим сказали нечто чрезвычайно важное. Я знаю, что должен поймать этот брошенный мне мяч, но понятия не имею, каким образом.

– Я подумал, что самое меньшее, что я мог для него сделать, – это защитить его сына.

– Защитить меня? Стоп, стоп, подождите!.. – Я отчаянно машу руками. Почему у меня нет пульта управления, с помощью которого события можно промотать немного назад. Лучше всего начать с самого начала. – Итак, вы засунули маячок в мой пиджак. И следили за всем, что я делаю?

– Нет, нет, ничего подобного. – На щеках мужчины появляется легкий румянец смущения. – Я просто знал, что ничего хорошего не произойдет, если этот врач доберется до тебя, поэтому был начеку. Я предпочел бы предпринять более прямые действия, но врач был настороже, ожидая от меня удара, так что я не смог бы ничего сделать.

– Вы не могли ничего сделать? Доберется до меня? Что именно вы имеете в виду?

– Мне сообщили, что врач сегодня покинул свой кабинет, чего почти никогда не случается, поэтому я решил, что происходит что-то из ряда вон выходящее. Вот почему я проверил твое местоположение и последовал за тобой сюда. Только, как уже упоминал ранее, я не знал, на каком ты этаже, поэтому мне пришлось проверить каждый.

– И… и что это такое? – Я указываю на арбалет. Эта смертельная ловушка укладывается у меня в голове еще хуже, чем устройство слежения. И еще мне интересно, почему хозяин прачечной, похоже, не очень обеспокоен тем, что врач мертв. Может быть, мне лучше стоит спросить его об этом?

– Это… – начинает он, уставившись на оружие. – Об этом я не знал.

– И все же что это?

– Полагаю, что-то, что установил твой отец. – Он понижает голос до едва слышного шепота. – Это его запасной план. И никакое это не нарисованное, а самое настоящее моти.

По крайней мере, мне кажется, что я слышу от него именно это. Моти? При чем здесь рисовое тесто?

– И что же мой папа…

Что он надеялся с помощью этого сделать? Он установил ловушку с арбалетом – это то, что пришло бы в голову нормальному человеку? Сотруднику отдела продаж в канцелярской компании?

– Последний ход оказался за ним, – говорит хозяин прачечной.

В этот момент ко мне возвращается одно воспоминание о том, что было много лет назад. Наш с папой разговор. Топор торо. Когда богомол сталкивается лицом к лицу с гораздо более крупным существом и поднимает свои похожие на маленькие клинки передние лапки, готовый к смертельному бою. Разве это идиоматическое высказывание не означало «вступить в заведомо проигранную битву»? «Однако иногда богомол может нанести своему противнику один хороший удар». – Это я так сказал? Или папа?

В наш разговор встревает управляющий:

– Так, получается, эта ловушка стояла здесь и ждала десять лет?

– Похоже на то.

– Ну, ничего себе! Это действительно нечто! – восклицает управляющий, снова проводя пальцами по арбалету. – Все это время он стоял здесь неподвижно, со взведенным механизмом… Что, если б случилась протечка и нам пришлось бы прийти в квартиру, чтобы сделать ремонт? Подумал ли он об этом?

– Я не могу себе представить, что он ожидал, что арбалет простоит здесь десять лет или даже дольше, – говорит хозяин прачечной.

– Но что… что все это значит… – Я без сил опускаюсь на пол. Такое чувство, что, если я попытаюсь продержаться на ногах еще хотя бы немного, то просто упаду.

Спустя несколько мгновений хозяин прачечной подходит ко мне с озабоченным видом.

– Пожалуйста, позволь мне позаботиться об этом.

– Позаботиться об этом? – тупо повторяю я.

Вновь вмешивается управляющий, его брови строго нахмурены:

– Да, что именно вы имеете в виду, говоря, что «позаботитесь об этом»?

– Я имею в виду все это.

– Все? Все вот это?

– Я сделаю так, будто этого тела здесь никогда не было. Я сделаю это так чисто, что можно будет сказать, что ничего из этого никогда не случалось. Итак, что мне нужно от вас обоих…

– …мы ничего не видели, верно? – Управляющий явно гораздо быстрее справляется с этим, чем я.

– Именно так.

Управляющий складывает руки на груди и несколько мгновений стоит молча. Затем пожимает плечами.

– Меня это вполне устраивает. Что бы ни происходило внутри квартиры, это личное дело собственника, и я стараюсь не совать в это свой нос.

Он что, не против этого? Это совершенно явно выходит за рамки «личных дел». Как он может просто закрывать глаза на подобное? Да кто бы смог?

Не обращая никакого внимания на мой испуг, хозяин прачечной говорит просто:

– Спасибо.

Я понятия не имею, за что он благодарит нас, но киваю ему в ответ.

– Не нужно беспокоиться ни о чем из этого, просто предоставьте это мне, – уверяет он нас.

Управляющий, кажется, вполне удовлетворен таким поворотом.

– Жизнь, конечно, интересная штука… Я думаю, что мне еще рано на покой. – И с этими словами он уходит, выглядя почти оптимистично, как будто все проблемы уже решены и беспокоиться правда не о чем.

«Послушайте, здесь, в вашем здании, кто-то умер! Как вы можете быть таким беспечным?»

Затем мне приходит в голову мысль – может быть, это полное безумие, но все же: если б управляющий сказал, что собирается вызвать полицию, не похоже, что хозяин прачечной просто безропотно согласился бы с этим. Вероятно, тогда он действовал бы более жестко. Когда он сказал: «Пожалуйста, предоставьте это мне», – за этими словами скрывалась едва уловимая угроза. Он вовсе не обращался к нам с просьбой. Да, это была угроза. Готов поспорить, что управляющий обратил на это внимание. И если так оно и было, то у меня нет иного выбора, кроме как тоже принять его план.

Теперь, когда мы остались вдвоем, он говорит, едва ли не запинаясь:

– Я так долго выполнял грязную работу…

– Простите?

– Я хотел заниматься чем-то, чтобы делать вещи чистыми и красивыми.

– Я вас не понимаю.

– Вот почему я открыл прачечную. И поскольку я беспокоился о тебе, то открыл ее неподалеку от того места, где ты живешь.

– Извините, я правда ничего из этого не понимаю. Можете ли вы… да что все это, в конце концов, значит?

Взгляд хозяина прачечной смягчается. На его лице обозначаются морщинки от улыбки.

– Ты и твой отец.

– Я и папа?

Я пытаюсь понять, что он имеет в виду, испытующе глядя на него, и его лицо расплывается в еще более широкой улыбке, как будто его щеки – это фрукты, из которых он хочет выжать весь сок; и из его глаз, словно в подтверждение этого, действительно начинают течь слезы, что только еще больше сбивает меня с толку.

– Ты и твой отец, вместе, вы победили его.

– Победили кого? Врача? Но зачем мы вообще с ним сражались?

Теперь хозяин прачечной по-настоящему плачет. Услышав мои вопросы, он торжественно кивает.

– Ты и твой отец объединились, чтобы победить его.

– Да что же это…

Мне жаль, что я не могу разделить его эмоций, но я чувствую себя зажатым между вопросительными знаками, связанным настолько крепко, что не могу сдвинуться ни на дюйм.

– Кем был мой отец?

Вот он, наконец, ключевой вопрос.

В его глазах блестят слезы.

– Твой отец?

– Кем он был?

– Он был твоим отцом. Вот и всё.

– Я не…

– Просто обычным, хорошим отцом. Разве нет?

Эпилог

Кацуми

На обратном пути домой мне все еще кажется, будто я блуждаю во сне. Я проплываю через железнодорожный вокзал и возвращаюсь в свою квартиру в таком оцепенении, что удивительно, как я не попадаю под машину.

– Пожалуйста, забудь все это, – сказал хозяин прачечной, и теперь его слова эхом отдаются у меня в голове. – Ты можешь просто выбросить все это из головы.

– Вы хотите, чтобы я просто все забыл?

– Только не твоего отца – ты никогда не должен забывать своего отца, – ответил он с улыбкой. – Но тебе лучше не зацикливаться на том, что произошло здесь сегодня.

Папина секретная квартира, мертвый врач, арбалет, взведенный на выстрел, когда кто-то откроет дверь, устройство слежения в моем костюме – все это было настолько необычно, что я никак не мог забыть этого. И все же… может быть, потому, что мое сердце не хотело принимать ничего из этих поразительных откровений, чем ближе я подходил к своему дому, тем больше испарялось ощущение того, что я действительно пережил все это, оставляя после себя что-то туманное и расплывчатое.

Единственное, о чем мы еще говорили с хозяином прачечной, была папина квартира. Папа купил ее, но я понятия не имел, как оплачивались ежемесячные платежи. Когда я сказал об этом, хозяин прачечной ответил, что разберется с этим. Я не знаю, что именно он планировал сделать, но, предполагая, что у папы был счет – секретный счет – и там все еще оставались какие-то средства, я попросил хозяина прачечной пожертвовать все это куда-нибудь.

– Мой отец действительно покончил с собой? – Только в самом конце нашего разговора я вспомнил, что нужно спросить о том, что меня больше всего интересовало.

– Нет, он этого не делал.

Я не ожидал такого прямолинейного ответа. И не был готов принять его, не зная, что мне теперь делать с этой информацией.

Когда я спросил, почему он умер, мужчина ответил неопределенно, сказав только, что папа ввязался в какую-то опасную историю.

– Но Миякэ-сан не выбирал смерть, – заверил он меня.

Когда мы расставались, хозяин прачечной попрощался со мной, и я понял, что его прачечная больше не будет работать. Я представил, как иду сдавать свою одежду – и нахожу на двери объявление о том, что они закрыты.

Когда я отпираю дверь своей квартиры и распахиваю ее настежь, я почти ожидаю, что в меня полетит стрела из арбалета. Конечно же, этого не происходит. Если стрела была символом невезения, разрушающего жизни, то, что летит в меня сейчас, – это полная ее противоположность, луч света, который озаряет мою жизнь. Ко мне бросается мой сын Дайки. Он обнимает меня, радостно крича, что папа дома.

– Бабушка тоже здесь!

– О, правда?

Мама сидит в гостиной. Кажется, есть какое-то символическое значение в том, что она появилась в тот же день, когда я столкнулся с чем-то опасным и неожиданным, пытаясь проникнуть в тайны прошлого моего отца. Как раз в тот самый момент, когда я задаюсь вопросом, почему она решила прийти именно сегодня, из кухни приходит Маю.

– Я хотела услышать несколько историй о твоем отце, – объясняет она.

– Писать об этом было бы слишком долго, – говорит мама. – Так что я подумала, что будет проще прийти и поговорить об этом с Маю лично.

«Не слишком ли это хлопотно, когда они могли бы просто продолжать обмениваться электронными письмами?» – думаю я, и эта мысль, должно быть, отражается на моем лице, потому что мама говорит:

– Что у тебя с выражением лица? Оно как будто застыло.

Я представляю себе папу. «Нет, нет, с моим лицом всё в порядке. Никакое оно не застывшее. Наверное, я просто задумался о работе, и мои лицевые мышцы немного напряжены…» Я вижу, как он теряется и пытается объясниться под маминым взглядом.

– Что ж, это просто еще один очередной раз, когда по милости твоего отца мне пришлось выйти из дома. – Держа Дайки на коленях, она поворачивается к Маю. – Действительно, этот человек доставил мне столько хлопот…

Я бросаю взгляд на папину фотографию. Он правда причинял ей неприятности? А не наоборот?

Однако ее версия, конечно же, не совпадает с моей, и она делится с нами несколькими эпизодами, смеясь над папиными промахами и неудачами.

– Но знаешь, – говорю я после того, как мама заканчивает одну из своих историй, и, произнося это, чувствую, что выполняю свой сыновний долг, как будто папа стоит у меня за спиной и говорит: «Борись за меня, мой адвокат». – Папа на самом деле был замечательным. Он всегда старался изо всех сил, чтобы сделать маму счастливой.

– Кто? Твой отец? Пытался сделать меня счастливой? Когда это было? – Мамины глаза широко распахнуты, и она явно застигнута моими словами врасплох, что тоже заставляет меня нервничать.

– Когда? Я бы сказал, что всегда.

Мама разражается смехом.

– Ну уж нет. Он просто без конца слонялся по дому, не особенно о чем-то беспокоясь.

Маю вежливо кивает и говорит: «Неужели правда?», и я чувствую, что мне нужно поднять руку и заявить протест. Протестую! Истец фальсифицирует показания, чтобы выставить себя в более выгодном свете!

«Отклонено», – говорит неслышный голос, который, кажется, исходит с папиной фотографии, и мне остается только рассмеяться. «Я ведь пытаюсь аргументировать твою правоту, пап».

– Но как вы двое познакомились? – спрашивает Маю.

– Как мы познакомились? Это было так давно… – Мама склоняет набок голову.

– Ты ведь не могла забыть такое важное событие, мама?

– Это было так давно… – повторяет мама. – Я думаю, может быть, кто-то из моих друзей познакомил нас… Верно? – Она как будто спрашивает своего отсутствующего мужа.

Я могу живо себе представить, как он поддерживает ее: «Да, именно так все и было».