— Они не понимают! — ввязался со скамейки регент, хоть его никто и не просил объяснять слова иностранца.

– Как жизнь? – поздоровалась я.

— Не притворяйтесь! — грозно сказал Иван и почувствовал холод под ложечкой. — Вы только что прекрасно говорили по-русски. Вы не немец и не профессор! Вы — убийца и шпион! Документы! — яростно крикнул Иван.

– Терпимо, – ответил Стоматолог с широкой улыбкой, которая заставляла вспомнить древнее высказывание: «Врачу, исцелися сам». – Давно я вас не видел. В последний раз, кажется, когда вы здесь искали своих…

Загадочный профессор брезгливо скривил и без того кривой рот и пожал плечами.

– Да-да, – перебила я его. – Зимой трудно ходить так далеко. Пока проберешься через сугробы, уже стемнеет.

— Гражданин! — опять встрял мерзкий регент. — Вы что же это волнуете интуриста? За это с вас строжайше взыщется! — А подозрительный профессор сделал надменное лицо, повернулся и пошел от Ивана прочь.

Он вернулся к своему пациенту, а я присоединилась к группе зевак и глубокомысленно наблюдала за манипуляциями бормашины в человеческом рту.

Иван почувствовал, что теряется. Задыхаясь, он обратился к регенту:

– А вы видели белых лис? – спросил меня один из мужчин. У него было красивое лицо. Сложись его жизнь иначе, наверняка стал бы киноактером, героем-любовником. Однако сейчас его красота меркла под сетью морщин и борозд.

— Эй, гражданин, помогите задержать преступника! Вы обязаны это сделать!

– Говорят, Нутряк выпустил их, прежде чем сбежать, – добавил другой.

Регент чрезвычайно оживился, вскочил и заорал:

– Может, совесть мучила, – заключила я. – Может, эти Лисы его и загрызли.

— Который преступник? Где он? Иностранный преступник? — глазки регента радостно заиграли. — Этот? Ежели он преступник, то первым долгом следует кричать: «Караул!» А то он уйдет. А ну, давайте вместе! Разом! — и тут регент разинул пасть.

Стоматолог взглянул на меня с интересом. Покачал головой и опустил бор в зуб. Бедный пациент подпрыгнул на кресле.

Растерявшийся Иван послушался штукаря-регента и крикнул «караул!», а регент его надул, ничего не крикнул.

– Неужели нельзя запломбировать зуб без этого сверления? – спросила я.

Одинокий, хриплый крик Ивана хороших результатов не принес. Две каких-то девицы шарахнулись от него в сторону, и он услышал слово «пьяный!».

Однако похоже, что судьба больного никого особо не интересовала.

— А, так ты с ним заодно? — впадая в гнев, прокричал Иван. — Ты что же это, глумишься надо мной? Пусти!

– Сначала Большая Ступня, потом Комендант, теперь вот Нутряк… – вздохнул Красивый Мужчина. – Страх из дому выйти. Как стемнеет, я, если что во дворе надо, жену посылаю.

Иван кинулся вправо, и регент — тоже вправо! Иван — влево, и тот мерзавец туда же.

– Это вы здорово придумали, – бросила я, а потом медленно произнесла: – Животные им мстят за то, что они охотились.

— Ты нарочно под ногами путаешься? — зверея, закричал Иван. — Я тебя самого предам в руки милиции!

– Да ладно… Большая Ступня не охотился, – усомнился Красавчик.

Иван сделал попытку ухватить негодяя за рукав, но промахнулся и ровно ничего не поймал. Регент как сквозь землю провалился.

– Зато силки ставил, – возразил другой мужчина. – Пани Душейко права. Кто здесь больше него браконьерствовал?

Иван ахнул, глянул вдаль и увидел ненавистного неизвестного. Тот был уже у выхода в Патриарший переулок, и притом не один. Более чем сомнительный регент успел присоединиться к нему. Но это еще не все: третьим в этой компании оказался неизвестно откуда взявшийся кот, громадный, как боров, черный, как сажа или грач, и с отчаянными кавалерийскими усами. Тройка двинулась в Патриарший, причем кот тронулся на задних лапах.

Стоматолог растер на блюдечке немного белой массы и принялся лопаточкой накладывать на рассверленный зуб.

Иван устремился за злодеями вслед и тотчас убедился, что догнать их будет очень трудно.

– Да, это возможно, – бормотал он себе под нос. – Это действительно возможно, должна же быть какая-то справедливость. Да-да. Животные.

Пациент жалобно застонал.

Тройка мигом проскочила по переулку и оказалась на Спиридоновке. Сколько Иван ни прибавлял шагу, расстояние между преследуемыми и им ничуть не сокращалось. И не успел поэт опомниться, как после тихой Спиридоновки очутился у Никитских ворот, где положение его ухудшилось. Тут уже была толчея, Иван налетел на кой-кого из прохожих, был обруган. Злодейская же шайка к тому же здесь решила применить излюбленный бандитский прием — уходить врассыпную.

– Вы верите в божье провидение? – вдруг спросил меня Стоматолог, застыв над креслом; голос у него был такой, словно он на что-то намекал.

Мужчины захихикали, будто он сказал глупость. Я задумалась.

Регент с великою ловкостью на ходу ввинтился в автобус, летящий к Арбатской площади, и ускользнул. Потеряв одного из преследуемых, Иван сосредоточил свое внимание на коте и видел, как этот странный кот подошел к подножке моторного вагона «А», стоящего на остановке, нагло отсадил взвизгнувшую женщину, уцепился за поручень и даже сделал попытку всучить кондукторше гривенник через открытое по случаю духоты окно.

– А я вот верю, – заявил Стоматолог, не дожидаясь ответа. Дружески хлопнул пациента по спине, и тот радостно вскочил. – Следующий, – пригласил он.

От кучки зевак отделился один и неохотно сел в кресло.

Поведение кота настолько поразило Ивана, что он в неподвижности застыл у бакалейного магазина на углу и тут вторично, но гораздо сильнее, был поражен поведением кондукторши. Та, лишь только увидела кота, лезущего в трамвай, со злобой, от которой даже тряслась, закричала:

– Что беспокоит? – спросил Стоматолог.

— Котам нельзя! С котами нельзя! Брысь! Слезай, а то милицию позову!

Вместо ответа тот раскрыл рот, и Стоматолог туда заглянул. Но тут же отпрянул, пробормотав «Мать твою», что, очевидно, являлось лаконичной оценкой состояния ротовой полости пациента. Пальцами проверил, не шатаются ли зубы, потом потянулся за бутылкой водки, стоявшей за его спиной.

Ни кондукторшу, ни пассажиров не поразила самая суть дела: не то, что кот лезет в трамвай, в чем было бы еще полбеды, а то, что он собирается платить!

– На вот, выпей. Будем рвать.

Кот оказался не только платежеспособным, но и дисциплинированным зверем. При первом же окрике кондукторши он прекратил наступление, снялся с подножки и сел на остановке, потирая гривенником усы. Но лишь кондукторша рванула веревку и трамвай тронулся, кот поступил как всякий, кого изгоняют из трамвая, но которому все-таки ехать-то надо. Пропустив мимо себя все три вагона, кот вскочил на заднюю дугу последнего, лапой вцепился в какую-то кишку, выходящую из стенки, и укатил, сэкономив таким образом гривенник.

Мужчина что-то невнятно пробормотал, вконец подавленный неожиданным приговором. Он взял из рук Стоматолога почти доверху наполненный водкой стакан и залпом выпил. Я была уверена, что после такого наркоза боли он не почувствует.

Занявшись паскудным котом, Иван едва не потерял самого главного из трех — профессора. Но, по счастью, тот не успел улизнуть. Иван увидел серый берет в гуще в начале Большой Никитской, или Герцена. В мгновенье ока Иван и сам оказался там. Однако удачи не было. Поэт и шагу прибавлял, и рысцой начинал бежать, толкая прохожих, и ни на сантиметр не приблизился к профессору.

Дожидаясь, пока алкоголь подействует, мужчины принялись возбужденно обсуждать каменоломню – мол, скоро ее снова откроют. Год за годом она станет поглощать Плоскогорье, пока не сожрет полностью. Придется отсюда переселяться. Если она действительно заработает, поселок Стоматолога ликвидируют первым.

Как ни был расстроен Иван, все же его поражала та сверхъестественная скорость, с которой происходила погоня. И двадцати секунд не прошло, как после Никитских ворот Иван Николаевич был уже ослеплен огнями на Арбатской площади. Еще несколько секунд, и вот какой-то темный переулок с покосившимися тротуарами, где Иван Николаевич грохнулся и разбил колено. Опять освещенная магистраль — улица Кропоткина, потом переулок, потом Остоженка и еще переулок, унылый, гадкий и скупо освещенный. И вот здесь-то Иван Николаевич окончательно потерял того, кто был ему так нужен. Профессор исчез.

– Нет, не верю я в божье провидение. Организуйте комитет сопротивления, – посоветовала я им. – Устройте демонстрацию.

Иван Николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг сообразил, что профессор непременно должен оказаться в доме № 13 и обязательно в квартире 47.

– Апре ну делиж[13], – сказал Стоматолог и сунул пальцы в рот пациента, который находился в полуобморочном состоянии. И легко, безо всяких усилий вытащил оттуда почерневший зуб. Послышался разве что легкий хруст. Меня затошнило.

Ворвавшись в подъезд, Иван Николаевич взлетел на второй этаж, немедленно нашел эту квартиру и позвонил нетерпеливо. Ждать пришлось недолго: открыла Ивану дверь какая-то девочка лет пяти и, ни о чем не справляясь у пришедшего, немедленно ушла куда-то.

– Они должны отомстить, – сказал Стоматолог. – Животные должны разнести все это к чертовой матери.

В громадной, до крайности запущенной передней, слабо освещенной малюсенькой угольной лампочкой под высоким, черным от грязи потолком, на стене висел велосипед без шин, стоял громадный ларь, обитый железом, а на полке над вешалкой лежала зимняя шапка, и длинные ее уши свешивались вниз. За одной из дверей гулкий мужской голос в радиоаппарате сердито кричал что-то стихами.

– Именно так. Расхреначить в пень, – подхватила я, и мужчины посмотрели на меня удивленно и уважительно.

Иван Николаевич ничуть не растерялся в незнакомой обстановке и прямо устремился в коридор, рассуждая так: «Он, конечно, спрятался в ванной». В коридоре было темно. Потыкавшись в стены, Иван увидел слабенькую полоску света внизу под дверью, нашарил ручку и несильно рванул ее. Крючок отскочил, и Иван оказался именно в ванной и подумал о том, что ему повезло.

Я возвращалась окольными путями, день клонился к вечеру. На опушке увидела белых Лис, двух. Они шли медленно, одна за другой. Их белизна на фоне зеленого луга казалась неземной. Казалось, это дипломатическая миссия Животного Королевства, прибывшая сюда, чтобы разобраться в сложившейся ситуации.

Однако повезло не так уж, как бы нужно было! На Ивана пахнуло влажным теплом, и, при свете углей, тлеющих в колонке, он разглядел большие корыта, висящие на стене, и ванну, всю в черных страшных пятнах от сбитой эмали. Так вот, в этой ванне стояла голая гражданка, вся в мыле и с мочалкой в руках. Она близоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и, очевидно, обознавшись в адском освещении, сказала тихо и весело:



— Кирюшка! Бросьте трепаться! Что вы, с ума сошли?.. Федор Иваныч сейчас вернется. Вон отсюда сейчас же! — и махнула на Ивана мочалкой.

В начале мая расцвели одуванчики. В хорошие годы они зацветали уже на Пасху, когда хозяева впервые после зимы навещали свои дома. В худшие – испещряли луга желтыми точками только ко Дню победы. Сколько раз мы с Дэном наблюдали это чудо из чудес.

Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно, Иван Николаевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскликнув укоризненно: «Ах, развратница!..» — тут же зачем-то очутился в кухне. В ней никого не оказалось, и на плите в полумраке стояло безмолвно около десятка потухших примусов. Один лунный луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое окно, скупо освещал тот угол, где в пыли и паутине висела забытая икона, из-за киота которой высовывались концы двух венчальных свечей. Под большой иконой висела пришпиленная маленькая — бумажная.

К сожалению, для Дэна одуванчики предвещали тяжелые времена; спустя две недели его начинала мучить аллергия на всё – глаза слезились, он хрипел и задыхался. В городе еще можно было как-то выдержать, но когда по пятницам он приезжал ко мне, приходилось плотно закрывать все окна и двери, чтобы невидимые аллергены не проникли в нос. На время цветения трав, в июне, наш переводческий семинар пришлось перенести к Дэну.

Никому не известно, какая тут мысль овладела Иваном, но только, прежде чем выбежать на черный ход, он присвоил одну из этих свечей, а также и бумажную иконку. Вместе с этими предметами он покинул неизвестную квартиру, что-то бормоча, конфузясь при мысли о том, что он только что пережил в ванной, невольно стараясь угадать, кто бы был этот наглый Кирюшка и не ему ли принадлежит противная шапка с ушами.

После такой долгой, изнурительной, бесплодной зимы Солнце и на меня влияло плохо. Утром не спалось, я просыпалась на рассвете и постоянно ощущала тревогу. Целую зиму приходилось защищаться от вечно задувающего на Плоскогорье ветра, поэтому теперь я настежь открывала окна и двери, чтобы он мог ворваться внутрь и разогнать затхлость, беспокойство и все Недуги.

В пустынном безотрадном переулке поэт оглянулся, ища беглеца, но того нигде не было. Тогда Иван твердо сказал самому себе:

Все начинало бурлить, под травой, под слоем земли ощущалась какая-то лихорадочная вибрация, будто вот-вот лопнут огромные, взбухшие от усилий подземные нервы. Мне трудно было отделаться от впечатления, что за всем этим кроется чья-то мощная бездумная воля, такая же отвратительная, как сила, заставлявшая Лягушек забираться друг на друга и без устали спариваться в пруду у Матохи.

— Ну конечно, он на Москве-реке! Вперед!

Стоило Солнцу приблизиться к горизонту, как появлялось семейство Летучих мышей. Они летели бесшумно, плавно, мне всегда казалось, что в их полете есть нечто влажное. Однажды вечером, когда они навещали дома – один за другим, я насчитала их двенадцать штук. Мне бы хотелось знать, как Летучая мышь видит мир; хоть раз пролететь в ее теле над Плоскогорьем. Что мы все для нее? Тени? Пучки вибраций, источники шума?

Следовало бы, пожалуй, спросить Ивана Николаевича, почему он полагает, что профессор именно на Москве-реке, а не где-нибудь в другом месте. Да горе в том, что спросить-то было некому. Омерзительный переулок был совершенно пуст.

Через самое короткое время можно было увидеть Ивана Николаевича на гранитных ступенях амфитеатра Москвы-реки.

Ближе к вечеру я садилась перед домом и ждала их появления – соблюдая очередность, они по одной перелетали от дома Профессора и его жены к моему. В знак приветствия я слегка махала им рукой. Собственно говоря, у меня с ними было много общего – я тоже видела мир иначе, вверх тормашками. Тоже предпочитала Сумерки. Не умела жить на Солнце.

Сняв с себя одежду, Иван поручил ее какому-то приятному бородачу, курящему самокрутку возле рваной белой толстовки и расшнурованных стоптанных ботинок. Помахав руками, чтобы остыть, Иван ласточкой кинулся в воду. Дух перехватило у него, до того была холодна вода, и мелькнула даже мысль, что не удастся, пожалуй, выскочить на поверхность. Однако выскочить удалось, и, отдуваясь и фыркая, с круглыми от ужаса глазами, Иван Николаевич начал плавать в пахнущей нефтью черной воде меж изломанных зигзагов береговых фонарей.

Моя кожа плохо реагировала на злые, жесткие лучи, еще не смягченные ни листьями, ни легкими облаками. Она краснела, возникало раздражение. Как всегда, в первые же летние дни на ней появились маленькие, зудящие пузырьки. Я лечилась простоквашей и мазью от ожогов, которую дал мне Дэн. Надо было отыскать в шкафу прошлогодние шляпы с широкими полями и завязками, чтобы ветер не сорвал с головы.

Когда мокрый Иван приплясал по ступеням к тому месту, где осталось под охраной бородача его платье, выяснилось, что похищено не только второе, но и первый, то есть сам бородач. Точно на том месте, где была груда платья, остались полосатые кальсоны, рваная толстовка, свеча, иконка и коробка спичек. Погрозив в бессильной злобе кому-то вдаль кулаком, Иван облачился в то, что было оставлено.

Однажды в среду, возвращаясь в такой шляпе из школы, я сделала крюк, чтобы… сама не знаю зачем. Бывают такие места, посещение которых не доставляет удовольствия, но словно бы что-то туда влечет. Возможно, это что-то – Ужас. Может, потому что я, как и Благая Весть, тоже люблю триллеры.

Тут его стали беспокоить два соображения: первое, это то, что исчезло удостоверение МАССОЛИТа, с которым он никогда не расставался, и, второе, удастся ли ему в таком виде беспрепятственно пройти по Москве? Все-таки в кальсонах... Правда, кому какое дело, а все же не случилось бы какой-нибудь придирки или задержки.

Непонятно как, но я оказалась в ту среду возле Лисьей фермы. Ехала на Самурае домой и вдруг на распутье свернула в противоположную сторону. Вскоре асфальт закончился, и я ощутила тот невыносимый смрад, который отпугнул бы любого, кому вздумалось бы здесь прогуливаться. Чудовищный запах никуда не делся, хотя официально ферму закрыли две недели назад.

Иван оборвал пуговицы с кальсон там, где те застегивались у щиколотки, в расчете на то, что, может быть, в таком виде они сойдут за летние брюки, забрал иконку, свечу и спички и тронулся, сказав самому себе:

Самурай поступил так, словно тоже обладал обонянием – остановился. Я сидела в машине, потрясенная вонью, и впереди, в ста метрах, видела огороженные высокой сеткой строения – ряд бараков. Над сеткой была протянута тройная колючая проволока. Ослепительно сияло Солнце. Каждый стебелек отбрасывал четкую тень, каждая ветка напоминала копье. Было тихо, хоть мак сей. Я напрягала слух, словно ожидая, что из-за этого забора до меня донесутся ужасающие звуки, эхо того, что творилось на ферме раньше. Но там, разумеется, никого не было, ни одной живой души – ни человеческой, ни звериной. За лето все это зарастет лопухами и крапивой. Через год-два ферма скроется среди зелени и в лучшем случае сделается пристанищем привидений. Я подумала, что здесь можно было бы устроить музей. В качестве предостережения.

— К Грибоедову! Вне всяких сомнений, он там.

Через несколько мгновений я завела машину и вернулась на шоссе.

Город уже жил вечерней жизнью. В пыли пролетали, бряцая цепями, грузовики, на платформах коих, на мешках, раскинувшись животами кверху, лежали какие-то мужчины. Все окна были открыты. В каждом из этих окон горел огонь под оранжевым абажуром, и из всех окон, из всех дверей, из всех подворотен, с крыш и чердаков, из подвалов и дворов вырывался хриплый рев полонеза из оперы «Евгений Онегин».

О да, я знаю, как выглядел пропавший хозяин фермы. Вскоре после того, как я сюда перебралась, мы столкнулись на мостике. Это была странная встреча. Я еще не знала, кто он такой.

Опасения Ивана Николаевича полностью оправдались: прохожие обращали на него внимание и оборачивались. Вследствие этого он принял решение покинуть большие улицы и пробираться переулочками, где не так назойливы люди, где меньше шансов, что пристанут к босому человеку, изводя его расспросами о кальсонах, которые упорно не пожелали стать похожими на брюки.

Однажды после обеда я возвращалась на Самурае из города, куда ездила за покупками. У моста через наш ручей увидела джип – на обочине, будто машине вдруг захотелось размять кости, все дверцы нараспашку. Я притормозила. Не люблю такие здоровенные автомобили, придуманные скорее для военных действий, чем для прогулок на лоне природы. Их огромные колеса оставляют глубокие колеи на грунтовой дороге, портят тропинки. От мощных двигателей много шума и выхлопных газов. Я уверена, что у их владельцев маленькие «достоинства» и размером машины они компенсируют себе этот изъян. Каждый год я обращаюсь в администрацию, протестуя против того, чтобы тут устраивались ралли на этих жутких автомобилях, посылаю петиции. Получаю отписку, что, мол, староста рассмотрит заявление в установленный законом срок, и – тишина. Сейчас здесь стояло одно из этих чудовищ – у самого ручья, у края долины, буквально на пороге наших жилищ. До предела сбросив скорость, я внимательно рассматривала незваного гостя.

Иван так и сделал и углубился в таинственную сеть арбатских переулков и начал пробираться под стенками, пугливо косясь, ежеминутно оглядываясь, по временам прячась в подъездах и избегая перекрестков со светофорами, шикарных дверей посольских особняков.

Впереди сидела молодая красивая женщина и курила сигарету. У нее были обесцвеченные перекисью волосы до плеч и тщательный макияж с акцентом на обведенные темным карандашом губы. Она была такой загорелой, что казалась только что снятой с гриля. Женщина выставила наружу ноги, с голой ступни с ярко-красными ногтями соскользнула и упала в траву босоножка. Я остановила машину и выглянула в окно.

И на всем его трудном пути невыразимо почему-то его мучил вездесущий оркестр, под аккомпанемент которого тяжелый бас пел о своей любви к Татьяне.

– Помощь не нужна? – спросила я дружески.

Женщина отрицательно покачала головой, потом подняла глаза к небу и большим пальцем ткнула куда-то за спину; при этом заговорщицки улыбалась. Она показалась мне довольно милой, хоть я и не поняла, что означал ее жест. Поэтому вышла из машины. Так как незнакомка изъяснялась жестами, без слов, я тоже постаралась не шуметь; подошла к ней почти на цыпочках. Вопросительно приподняла брови. Мне нравилась такая таинственность.

– Ничего-ничего, – вполголоса ответила она. – Я жду… мужа.

Глава 5. Было дело в Грибоедове

Мужа? Здесь? Я совершенно не понимала смысла сцены, участницей которой нечаянно оказалась. Подозрительно оглянулась, и тогда увидела этого самого мужа. Он вышел из кустов. Выглядел довольно странно и смешно. Одет был в нечто вроде камуфляжного костюма с зелеными и коричневыми пятнами. Весь утыкан еловыми ветками – с головы до пят. Каска обтянута такой же пятнистой тканью. Лицо вымазано темной краской, на фоне которой выделялись ухоженные седые усы. Глаз я не видела, потому что их закрывало странное устройство с кучей винтиков и шарниров, похожее на аппарат, с помощью которого окулисты проверяют зрение. А на широкой груди и большом животе болтались котелки, планшетки, футляры и патронташ. В руке он держал ружье с оптическим прицелом; оно напоминало мне оружие из «Звездных войн».

Старинный двухэтажный дом кремового цвета помещался на бульварном кольце в глубине чахлого сада, отделенного от тротуара кольца резною чугунною решеткой. Небольшая площадка перед домом была заасфальтирована, и в зимнее время на ней возвышался сугроб с лопатой, а в летнее время она превращалась в великолепнейшее отделение летнего ресторана под парусиновым тентом.

– Матерь Божья, – невольно прошептала я.

Дом назывался «Домом Грибоедова» на том основании, что будто бы некогда им владела тетка писателя — Александра Сергеевича Грибоедова. Ну владела или не владела — мы точно не знаем. Помнится даже, что, кажется, никакой тетки-домовладелицы у Грибоедова не было... Однако дом так называли. Более того, один московский врун рассказывал, что якобы вот во втором этаже, в круглом зале с колоннами, знаменитый писатель читал отрывки из «Горя от ума» этой самой тетке, раскинувшейся на софе. А впрочем, черт его знает, может быть, и читал, не важно это!

Несколько секунд я была не в состоянии произнести ни слова, глядела на этого чудака, удивленная и испуганная, пока женщина не бросила окурок на дорогу и не произнесла с изрядной долей иронии:

А важно то, что в настоящее время владел этим домом тот самый МАССОЛИТ, во главе которого стоял несчастный Михаил Александрович Берлиоз до своего появления на Патриарших прудах.

– А вот и он.

С легкой руки членов МАССОЛИТа никто не называл дом «Домом Грибоедова», а все говорили просто — «Грибоедов»: «Я вчера два часа протолкался у Грибоедова». — «Ну и как?» — «В Ялту на месяц добился». — «Молодец!» Или: «Пойди к Берлиозу, он сегодня от четырех до пяти принимает в Грибоедове...» и так далее.

Мужчина подошел к нам и снял с головы каску.

МАССОЛИТ разместился в Грибоедове так, что лучше и уютнее не придумать. Всякий, входящий в Грибоедова, прежде всего знакомился невольно с извещениями разных спортивных кружков и с групповыми, а также индивидуальными фотографиями членов МАССОЛИТа, коими (фотографиями) были увешаны стены лестницы, ведущей во второй этаж.

Пожалуй, до сих пор я никогда не встречала Человека, обладающего столь выразительной сатурнической внешностью. Он был среднего роста, широколобый, с кустистыми бровями. Немного сутулился и немного косолапил. У меня было четкое ощущение, что он привык к разврату и в жизни ценит лишь одно – последовательное воплощение собственных желаний, любой ценой. Как раз он и был самым богатым Человеком в округе.

На дверях первой же комнаты в этом верхнем этаже виднелась крупная надпись «Рыбно-дачная секция», и тут же был изображен карась, попавшийся на уду.

У меня сложилось впечатление, что мужчина обрадовался, увидев рядом с женой еще кого-то. Он явно собой гордился. Махнул мне рукой в знак приветствия, однако тут же забыл о моем существовании. Опять надел каску и эти удивительные очки и посмотрел в сторону границы. Я сразу все поняла и почувствовала, как во мне вспыхнул Гнев.

На дверях комнаты № 2 было написано что-то не совсем понятное: «Однодневная творческая путевка. Обращаться к М. В. Подложной».

– Поехали уже, – нетерпеливо, будто к ребенку, обратилась к нему жена. Возможно, ощутила исходившие от меня вибрации Гнева.

Следующая дверь несла на себе краткую, но уже вовсе непонятную надпись: «Перелыгино». Потом у случайного посетителя Грибоедова начинали разбегаться глаза от надписей, пестревших на ореховых теткиных дверях: «Запись в очередь на бумагу у Поклевкиной», «Касса», «Личные расчеты скетчистов»...

Мгновение он делал вид, будто не слышит, однако потом подошел к машине, снял с головы все эти причиндалы и положил ружье.

Прорезав длиннейшую очередь, начинавшуюся уже внизу в швейцарской, можно было видеть надпись на двери, в которую ежесекундно ломился народ: «Квартирный вопрос».

– Что вы тут делаете? – поинтересовалась я – ничего другого не пришло мне в голову.

За квартирным вопросом открывался роскошный плакат, на котором изображена была скала, а по гребню ее ехал всадник в бурке и с винтовкой за плечами. Пониже — пальмы и балкон, на балконе — сидящий молодой человек с хохолком, глядящий куда-то ввысь очень-очень бойкими глазами и держащий в руке самопишущее перо. Подпись: «Полнообъемные творческие отпуска от двух недель (рассказ-новелла) до одного года (роман, трилогия). Ялта, Суук-Су, Боровое, Цихидзири, Махинджаури, Ленинград (Зимний дворец)». У этой двери также была очередь, но не чрезмерная, человек в полтораста.

– А вы? – бросил он, не глядя на меня.

Далее следовали, повинуясь прихотливым изгибам, подъемам и спускам грибоедовского дома, — «Правление МАССОЛИТа», «Кассы № 2, 3, 4, 5», «Редакционная коллегия», «Председатель МАССОЛИТа», «Бильярдная», различные подсобные учреждения и, наконец, тот самый зал с колоннадой, где тетка наслаждалась комедией гениального племянника.

Жена надела босоножки и села за руль.

Всякий посетитель, если он, конечно, был не вовсе тупицей, попав в Грибоедова, сразу же соображал, насколько хорошо живется счастливцам — членам МАССОЛИТа, и черная зависть начинала немедленно терзать его. И немедленно же он обращал к небу горькие укоризны за то, что оно не наградило его при рождении литературным талантом, без чего, естественно, нечего было и мечтать овладеть членским МАССОЛИТским билетом, коричневым, пахнущим дорогой кожей, с золотой широкой каймой, — известным всей Москве билетом.

– Я здесь живу, – холодно ответила я.

– А, так эти две собаки ваши… Мы же просили вас держать их при себе.

Кто скажет что-нибудь в защиту зависти? Это чувство дрянной категории, но все же надо войти и в положение посетителя. Ведь то, что он видел в верхнем этаже, было не все и далеко еще не все. Весь нижний этаж теткиного дома был занят рестораном, и каким рестораном! По справедливости он считался самым лучшим в Москве. И не только потому, что размещался он в двух больших залах со сводчатыми потолками, расписанными лиловыми лошадьми с ассирийскими гривами, не только потому, что на каждом столике помещалась лампа, накрытая шалью, не только потому, что туда не мог проникнуть первый попавшийся человек с улицы, а еще и потому, что качеством своей провизии Грибоедов бил любой ресторан в Москве, как хотел, и что эту провизию отпускали по самой сходной, отнюдь не обременительной цене.

– Они находятся на частной территории… – начала было я, но он меня перебил. На измазанном лице зловеще сверкнули белки глаз:

– А для нас не существует частных территорий.

Поэтому ничего нет удивительного в таком хотя бы разговоре, который однажды слышал автор этих правдивейших строк у чугунной решетки Грибоедова:



— Ты где сегодня ужинаешь, Амвросий?

Это произошло два года назад, когда все еще не казалось столь запутанным. Я забыла о той встрече с Нутряком. Какое мне было до него дело? Но потом вдруг какая-то планета с разгону прошла невидимую точку, и произошла перемена, одна из тех, которых мы здесь, внизу, даже не осознаем. Возможно, едва приметные знаки указывают нам на это космическое событие, но их мы тоже не замечаем. Кто-то наступил на ветку, лежавшую на тропинке, в морозильнике лопнула бутылка с пивом, которую вовремя оттуда не вынули, с куста шиповника упали две красные ягоды. Как можно за всем этим уследить?

— Что за вопрос, конечно, здесь, дорогой Фока! Арчибальд Арчибальдович шепнул мне сегодня, что будут порционные судачки а натюрель. Виртуозная штучка!

Очевидно, что великое содержится в малом. Никаких сомнений, вот взгляните. Сейчас, когда я это пишу, на столе выложена конфигурация планет, может, даже целый Космос. Термометр, монета, алюминиевая ложка и фаянсовая чашка. Ключ, мобильник, бумага и ручка. И мой седой волос, в атомах которого сохранилась память о зарождении жизни, космической Катастрофе, давшей начало миру.

— Умеешь ты жить, Амвросий! — со вздохом отвечал тощий, запущенный, с карбункулом на шее Фока румяногубому гиганту, золотистоволосому, пышнощекому Амвросию-поэту.

— Никакого уменья особенного у меня нету, — возражал Амвросий, — а обыкновенное желание жить по-человечески. Ты хочешь сказать, Фока, что судачки можно встретить и в «Колизее». Но в «Колизее» порция судачков стоит тринадцать рублей пятнадцать копеек, а у нас — пять пятьдесят! Кроме того, в «Колизее» судачки третьедневочные, и, кроме того, еще у тебя нет гарантии, что ты не получишь в «Колизее» виноградной кистью по морде от первого попавшего молодого человека, ворвавшегося с Театрального проезда. Нет, я категорически против «Колизея»! — гремел на весь бульвар гастроном Амвросий. — Не уговаривай меня, Фока!

— Я не уговариваю тебя, Амвросий, — пищал Фока. — Дома можно поужинать.

10. Плоскотелка Красная

— Слуга покорный, — трубил Амвросий, — представляю себе твою жену, пытающуюся соорудить в кастрюльке в общей кухне дома порционные судачки а натюрель! Ги-ги-ги!.. Оревуар, Фока! — И, напевая, Амвросий устремлялся к веранде под тентом.

Эх-хо-хо... Да, было, было!.. Помнят московские старожилы знаменитого Грибоедова! Что отварные порционные судачки! Дешевка это, милый Амвросий! А стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми шейками и свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? А филейчики из дроздов вам не нравились? С трюфелями? Перепела по-генуэзски? Десять с полтиной! Да джаз, да вежливая услуга! А в июле, когда вся семья на даче, а вас неотложные литературные дела держат в городе, — на веранде, в тени вьющегося винограда, в золотом пятне на чистейшей скатерти тарелочка супа-прентаньер? Помните, Амвросий? Ну что же спрашивать! По губам вашим вижу, что помните. Что ваши сижки, судачки! А дупеля, гаршнепы, бекасы, вальдшнепы по сезону, перепела, кулики? Шипящий в горле нарзан?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!..

Коль погибнет стрекоза — Грянет божия гроза.
В половине одиннадцатого часа того вечера, когда Берлиоз погиб на Патриарших, в Грибоедове наверху была освещена только одна комната, и в ней томились двенадцать литераторов, собравшихся на заседание и ожидавших Михаила Александровича.

В начале июня, когда дома́, во всяком случае по выходным, уже были обитаемы, я продолжала со всем тщанием исполнять свои обязанности. Например, хотя бы раз в день поднималась на горку и в бинокль наблюдала за территорией. Сначала, конечно, осматривала сами дома. Ведь в определенном смысле это живые существа, которые сосуществуют с Человеком, образуя идеальный симбиоз. Сердце радовалось, потому что теперь вид домов со всей очевидностью свидетельствовал о том, что их симбионты вернулись. Заполнили пустые помещения суетой, теплом тела, мыслями. Их небольшие руки ликвидировали образовавшиеся за зиму ранки и повреждения, сушили влажные стены, мыли окна и ремонтировали бачки в туалетах. И дома выглядели так, словно очнулись от тяжелого сна, в который погружается никем не тревожимая материя. Во дворы уже вынесены пластиковые столы и стулья, раскрыты деревянные ставни, наконец-то в комнаты сможет заглянуть Солнце. По выходным из труб поднимался дым. Все чаще приезжали Профессор с женой, непременно с друзьями. Они гуляли по дороге, никогда не заходили на межи. Ежедневно отправлялись на послеобеденную прогулку в часовню и обратно, время от времени останавливаясь и что-то живо обсуждая. Иногда, если ветер дул с их стороны, до меня доносились отдельные слова: Каналетто, светотень, тенебризм.

Сидящие на стульях, и на столах, и даже на двух подоконниках в комнате правления МАССОЛИТа серьезно страдали от духоты. Ни одна свежая струя не проникала в открытые окна. Москва отдавала накопленный за день в асфальте жар, и ясно было, что ночь не принесет облегчения. Пахло луком из подвала теткиного дома, где работала ресторанная кухня, и всем хотелось пить, все нервничали и сердились.

По пятницам начали приезжать и Колодяжные. Эти принялись дружно вырывать растения, прежде росшие возле дома, чтобы посадить другие – купленные в магазине. Трудно было понять, какой логикой они руководствуются. Чем им не нравилась черная бузина, которой они предпочли глицинию. Как-то, привстав на цыпочки, чтобы видеть за высоким забором лица, я сказала, что глициния вряд ли выдержит здешние февральские морозы, но они покачали головами, улыбнулись и продолжали делать по-своему. Выкорчевали замечательный куст шиповника и выдрали кучу душицы. Перед домом сложили из камней причудливую горку и посадили вокруг нее, как они их называли, хвойные: тую, ель, кипарисы и сосенки. По-моему, полнейший абсурд.

Беллетрист Бескудников — тихий, прилично одетый человек с внимательными и в то же время неуловимыми глазами — вынул часы. Стрелка ползла к одиннадцати. Бескудников стукнул пальцем по циферблату, показал его соседу, поэту Двубратскому, сидящему на столе и от тоски болтающему ногами, обутыми в желтые туфли на резиновом ходу.

— Однако, — проворчал Двубратский.

На подольше приезжала уже и Пепельная, я видела, как она неспешно ходит по межам, прямая точно палка. Как-то вечером я отправилась к ней с ключами и счетами. Она угостила меня травяным чаем. Я из вежливости выпила. А когда мы рассчитались, решилась спросить:

— Хлопец, наверно, на Клязьме застрял, — густым голосом отозвалась Настасья Лукинишна Непременова, московская купеческая сирота, ставшая писательницей и сочиняющая батальные морские рассказы под псевдонимом «Штурман Жорж».

– Вот если бы мне захотелось написать воспоминания, то как за это лучше взяться? – я говорила довольно смущенно.

— Позвольте! — смело заговорил автор популярных скетчей Загривов. — Я и сам бы сейчас с удовольствием на балкончике чайку попил, вместо того чтобы здесь вариться. Ведь заседание-то назначено в десять?

– Надо сесть за стол и заставить себя писать. Дальше само пойдет. Нельзя себя останавливать. Надо записывать все, что приходит в голову.

— А сейчас хорошо на Клязьме, — подзудила присутствующих Штурман Жорж, зная, что дачный литераторский поселок Перелыгино на Клязьме — общее больное место. — Теперь уж соловьи, наверно, поют. Мне всегда как-то лучше работается за городом, в особенности весной.

Странный совет. Я бы не хотела писать «все». Только то, что кажется мне хорошим и полезным. Я думала, Пепельная скажет еще что-нибудь, но она молчала. Я ощутила разочарование.

— Третий год вношу денежки, чтобы больную базедовой болезнью жену отправить в этот рай, да что-то ничего в волнах не видно, — ядовито и горько сказал новеллист Иероним Поприхин.

– Разочарованы? – спросила она, словно читая мои мысли.

— Это уж как кому повезет, — прогудел с подоконника критик Абабков.

– Да.

Радость загорелась в маленьких глазках Штурман Жоржа, и она сказала, смягчая свое контральто:

– Когда нельзя говорить, надо писать, – сказала Пепельная. – Это очень помогает, – добавила она спустя мгновение и умолкла. Ветер усилился, и теперь мы видели, как деревья за окном равномерно раскачиваются в такт неслышной музыке, точно слушатели на концерте в амфитеатре. Где-то наверху сквозняк хлопнул дверью. Словно кто-то выстрелил. Пепельная вздрогнула.

— Не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и строится еще только семь, а нас в МАССОЛИТе три тысячи.

– Меня пугает этот шум, тут все как живое!

— Три тысячи сто одиннадцать человек, — вставил кто-то из угла.

– Ветер всегда так шумит. Я уже привыкла, – отозвалась я.

— Ну вот видите, — продолжала Штурман, — что же делать? Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас...

Я поинтересовалась, какие книги она пишет, Пепельная ответила, что триллеры. Это меня обрадовало. Надо их обязательно познакомить – Пепельную и Благую Весть, им наверняка будет о чем поговорить. Они – звенья одной цепи. Тот, кто умеет писать о таких вещах, – наверняка Человек смелый.

— Генералы! — напрямик врезался в склоку Глухарев-сценарист.

– И в конце зло непременно бывает наказано? – спросила я.

Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.

– Меня это не интересует. Не интересует наказание. Мне просто нравится писать о страшных вещах. Может, потому что сама я трусиха. Мне это помогает.

— Один в пяти комнатах в Перелыгине, — вслед ему сказал Глухарев.

– Как это случилось? – спросила я, осмелев от наступающей Тьмы, и указала пальцем на ее ортопедический воротник.

— Лаврович один в шести, — вскричал Денискин, — и столовая дубом обшита!

– Дегенерация шейных позвонков, – пояснила Пепельная таким тоном, словно речь шла об испорченной бытовой технике. – Наверное, голова у меня слишком тяжелая. Так мне кажется. Слишком тяжелая голова. Позвонки не выдерживают нагрузки и – хрусть-хрусть – дегенерируют.

— Э, сейчас не в этом дело, — прогудел Абабков, — а в том, что половина двенадцатого.

Пепельная улыбнулась и подлила мне своего ужасного чая.

Начался шум, назревало что-то вроде бунта. Стали звонить в ненавистное Перелыгино, попали не в ту дачу, к Лавровичу, узнали, что Лаврович ушел на реку, и совершенно от этого расстроились. Наобум позвонили в комиссию изящной словесности по добавочному № 930 и, конечно, никого там не нашли.

– А вы не чувствуете себя одинокой? – спросила она у меня.

— Он мог бы и позвонить! — кричали Денискин, Глухарев и Квант.

– Иногда.

Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович позвонить никуда. Далеко, далеко от Грибоедова, в громадном зале, освещенном тысячесвечовыми лампами, на трех цинковых столах лежало то, что еще недавно было Михаилом Александровичем.

– Я вами восхищаюсь. Я бы хотела быть такой, как вы. Вы мужественная.

На первом — обнаженное, в засохшей крови, тело с перебитой рукой и раздавленной грудной клеткой, на другом — голова с выбитыми передними зубами, с помутневшими открытыми глазами, которые не пугал резчайший свет, а на третьем — груда заскорузлых тряпок.

– Ой нет, я совсем не мужественная. Хорошо, здесь есть чем заняться.

Возле обезглавленного стояли: профессор судебной медицины, патологоанатом и его прозектор, представители следствия и вызванный по телефону от больной жены заместитель Михаила Александровича Берлиоза по МАССОЛИТу — литератор Желдыбин.

– Мне без Агаты тоже не по себе. Мир тут такой огромный, такой необъятный, – она подняла глаза и несколько секунд испытующе смотрела на меня. – Агата – моя жена.

Машина заехала за Желдыбиным и, первым долгом, вместе со следствием, отвезла его (около полуночи это было) на квартиру убитого, где было произведено опечатание его бумаг, а затем уж все поехали в морг.

Я заморгала. Никогда раньше не слышала, чтобы одна женщина говорила о другой – «моя жена». Но мне это понравилось.

Вот теперь стоящие у останков покойного совещались, как лучше сделать: пришить ли отрезанную голову к шее или выставить тело в грибоедовском зале, просто закрыв погибшего наглухо до подбородка черным платком?

– Вы удивлены, да?

Я на мгновение задумалась.

Да, Михаил Александрович никуда не мог позвонить, и совершенно напрасно возмущались и кричали Денискин, Глухарев и Квант с Бескудниковым. Ровно в полночь все двенадцать литераторов покинули верхний этаж и спустились в ресторан. Тут опять про себя недобрым словом помянули Михаила Александровича: все столики на веранде, натурально, оказались уже занятыми, и пришлось оставаться ужинать в этих красивых, но душных залах.

– У меня тоже могла бы быть жена, – убежденно ответила я. – Лучше жить с кем-то, чем в одиночестве. Легче идти вместе, чем поодиночке.

И ровно в полночь в первом из них что-то грохнуло, зазвенело, посыпалось, запрыгало. И тотчас тоненький мужской голос отчаянно закричал под музыку: «Аллилуйя!!» Это ударил знаменитый грибоедовский джаз. Покрытые испариной лица как будто засветились, показалось, что ожили на потолке нарисованные лошади, в лампах как будто прибавили свету, и вдруг, как бы сорвавшись с цепи, заплясали оба зала, а за ними заплясала и веранда.

Пепельная не ответила. Разговаривать с ней было трудно. Наконец я попросила дать мне почитать одну из ее книг. Какая пострашнее. Она пообещала, что попросит Агату привезти. Опускалась Тьма, свет Пепельная не зажигала. Когда мы обе совсем утонули в потемках, я попрощалась и вернулась домой. 

Заплясал Глухарев с поэтессой Тамарой Полумесяц, заплясал Квант, заплясал Жукопов-романист с какой-то киноактрисой в желтом платье. Плясали: Драгунский, Чердакчи, маленький Денискин с гигантской Штурман Жоржем, плясала красавица архитектор Семейкина-Галл, крепко схваченная неизвестным в белых рогожных брюках. Плясали свои и приглашенные гости, московские и приезжие, писатель Иоганн из Кронштадта, какой-то Витя Куфтик из Ростова, кажется, режиссер, с лиловым лишаем во всю щеку, плясали виднейшие представители поэтического подраздела МАССОЛИТа, то есть Павианов, Богохульский, Сладкий, Шпичкин и Адельфина Буздяк, плясали неизвестной профессии молодые люди в стрижке боксом, с подбитыми ватой плечами, плясал какой-то очень пожилой с бородой, в которой застряло перышко зеленого лука, плясала с ним хилая, доедаемая малокровием девушка в оранжевом шелковом измятом платьице.

* * *

Оплывая потом, официанты несли над головами запотевшие кружки с пивом, хрипло и с ненавистью кричали: «Виноват, гражданин!» Где-то в рупоре голос командовал: «Карский раз! Зубрик два! Фляки господарские!!» Тонкий голос уже не пел, а завывал: «Аллилуйя!» Грохот золотых тарелок в джазе иногда покрывал грохот посуды, которую судомойки по наклонной плоскости спускали в кухню. Словом, ад.

Теперь, зная, что домами снова занимаются их хозяева, я с удовольствием уходила все дальше и дальше, продолжая называть эти вылазки обходами. Расширяла свои владения, точно одинокая Волчица. С облегчением оставляла позади дома и дорогу. Углублялась в лес и могла бродить по нему бесконечно. Звуки отступали, лес казался огромным уютным омутом, в котором можно укрыться. Он убаюкивал мои мысли. Там мне не приходилось стесняться наиболее досаждавшего мне Недуга – плача. В лесу слезы могли течь, промывая глаза и улучшая зрение. Вероятно, поэтому я видела больше, чем те, у кого глаза сухие.

И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородой, во фраке и царственным взором окинул свои владения. Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широким кожаным поясом, из-за которого торчали рукояти пистолетов, а его волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в Караибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом с адамовой головой.

Сперва я заметила отсутствие Косуль – они исчезли. А может, трава была такой высокой, что скрывала их рыжие, дивной красоты спины? Это означало, что Косули уже принесли потомство.

Но нет, нет! Лгут обольстители-мистики, никаких Караибских морей нет на свете, и не плывут в них отчаянные флибустьеры, и не гонится за ними корвет, не стелется над волною пушечный дым. Нет ничего, и ничего и не было! Вон чахлая липа есть, есть чугунная решетка и за ней бульвар... И плавится лед в вазочке, и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то бычьи глаза, и страшно, страшно... О боги, боги мои, яду мне, яду!..

В тот же день, когда я впервые наткнулась на Деву с малышом, красивым пятнистым Козленком, я заметила в лесу Человека. Довольно близко, хотя он меня не видел. У него был рюкзак, зеленый, с внутренней рамой – такие делали в семидесятые, и я подумала, что это Человек примерно моего возраста. Собственно, так он и выглядел – старым. Лысый, а на лице седая щетина, короткая, наверное подстриженная при помощи дешевого китайского триммера, какие продаются на рынках. Слишком просторные вылинявшие джинсы некрасиво обвисли сзади.

И вдруг за столиком вспорхнуло слово: «Берлиоз!!» Вдруг джаз развалился и затих, как будто кто-то хлопнул по нему кулаком. «Что, что, что, что?!!» — «Берлиоз!!!» И пошли вскакивать, пошли вскрикивать...

Человек шагал по дороге вдоль леса – осторожно, глядя себе под ноги. Видимо, поэтому к нему удалось подкрасться так близко. Дойдя до перекрестка, куда стаскивали срубленные ели, он снял рюкзак, прислонил его к дереву, а сам углубился в лес. Картинка в бинокле была размытой, нечеткой, поэтому я могла только догадываться, чтó он там делает. А он склонялся к земле, ковырялся в лесной подстилке. Можно было бы подумать, что это грибник, но для грибов еще рано. Я наблюдала за ним около часа. Мужчина сидел на траве, ел бутерброды и что-то записывал в тетрадь. Потом примерно полчаса лежал навзничь, заложив руки за голову, и смотрел в небо. Затем подхватил свой рюкзак и скрылся в чаще.



Да, взметнулась волна горя при страшном известии о Михаиле Александровиче. Кто-то суетился, кричал, что необходимо сейчас же, тут же, не сходя с места, составить какую-то коллективную телеграмму и немедленно послать ее.

Из школы я позвонила Дэну – сообщить новость. Мол, по лесу ходит какой-то чужак. Еще рассказала, чтó говорили люди в магазине Благой Вести. Если им верить, то Комендант был замешан в перебросе террористов через границу. Неподалеку отсюда якобы поймали каких-то подозрительных субъектов. Но Дэн отнесся к этим сенсациям довольно скептически. Мне не удалось его убедить, что, возможно, тот, кто бродит по лесу, что-то скрывает. А вдруг у него там оружие спрятано?

Но какую телеграмму, спросим мы, и куда? И зачем ее посылать? В самом деле, куда? И на что нужна какая бы то ни было телеграмма тому, чей расплющенный затылок сдавлен сейчас в резиновых руках прозектора, чью шею сейчас колет кривыми иглами профессор? Погиб он, и не нужна ему никакая телеграмма. Все кончено, не будем больше загружать телеграф.

– Не хочу тебя разочаровывать, но дело, наверное, закроют, потому что не обнаружили ничего, что позволило бы выдвинуть какие-то новые версии.

Да, погиб, погиб... Но мы-то ведь живы!

– Как это? А следы Животных вокруг? Это Косули столкнули его в колодец.

Да, взметнулась волна горя, но подержалась, подержалась и стала спадать, и кой-кто уже вернулся к своему столику и — сперва украдкой, а потом и в открытую — выпил водочки и закусил. В самом деле, не пропадать же куриным котлетам де-воляй? Чем мы поможем Михаилу Александровичу? Тем, что голодные останемся? Да ведь мы-то живы!

Наступила тишина, а потом Дэн спросил:

Натурально, рояль закрыли на ключ, джаз разошелся, несколько журналистов уехали в свои редакции писать некрологи. Стало известно, что приехал из морга Желдыбин. Он поместился в кабинете покойного наверху, и тут же прокатился слух, что он и будет замещать Берлиоза. Желдыбин вызвал к себе из ресторана всех двенадцать членов правления, и в срочно начавшемся в кабинете Берлиоза заседании приступили к обсуждению неотложных вопросов об убранстве колонного грибоедовского зала, о перевозе тела из морга в этот зал, об открытии доступа в него и о прочем, связанном с прискорбным событием.

– Зачем ты всем рассказываешь об этих Животных? Тебе же все равно никто не верит, и говорят, что ты немного… ну, в общем… – он запнулся.

А ресторан зажил своей обычной ночной жизнью и жил бы ею до закрытия, то есть до четырех часов утра, если бы не произошло нечто, уже совершенно из ряду вон выходящее и поразившее ресторанных гостей гораздо больше, чем известие о гибели Берлиоза.

– Чокнутая, да? – подсказала я.

Первыми заволновались лихачи, дежурившие у ворот грибоедовского дома. Слышно было, как один из них, приподнявшись на козлах, прокричал:

– Ну да. Зачем ты об этом болтаешь? Ты же понимаешь, что это невозможно, – сказал Дэн, и я подумала, что им в самом деле нужно все это четко объяснить.

— Тю! Вы только поглядите!

Я возмутилась. Но потом, когда прозвенел звонок на урок, быстро сказала:

Вслед за тем, откуда ни возьмись, у чугунной решетки вспыхнул огонечек и стал приближаться к веранде. Сидящие за столиками стали приподниматься и всматриваться и увидели, что вместе с огонечком шествует к ресторану белое привидение. Когда оно приблизилось к самому трельяжу, все как закостенели за столиками с кусками стерлядки на вилках и вытаращив глаза. Швейцар, вышедший в этот момент из дверей ресторанной вешалки во двор, чтобы покурить, затоптал папиросу и двинулся было к привидению с явной целью преградить ему доступ в ресторан, но почему-то не сделал этого и остановился, глуповато улыбаясь.

– Следует говорить людям, чтó они должны думать. Я не могу поступить иначе. В противном случае это сделает кто-нибудь другой.

И привидение, пройдя в отверстие трельяжа, беспрепятственно вступило на веранду. Тут все увидели, что это — никакое не привидение, а Иван Николаевич Бездомный — известнейший поэт.



Он был бос, в разодранной беловатой толстовке, к коей на груди английской булавкой была приколота бумажная иконка со стершимся изображением неизвестного святого, и в полосатых белых кальсонах. В руке Иван Николаевич нес зажженную венчальную свечу. Правая щека Ивана Николаевича была свежеизодрана. Трудно даже измерить глубину молчания, воцарившегося на веранде. Видно было, как у одного из официантов пиво течет из покосившейся набок кружки на пол.

Я не очень хорошо спала той Ночью, зная, что неподалеку от дома бродит какой-то незнакомец. Известие о том, что следствие, возможно, прекратят, тоже отозвалось щемящим чувством тревоги. Как это «закрыть»? Так, сразу? Не проверив все версии? А эти следы? Приняли ли они их во внимание? Ведь погиб Человек. Как это «закрыть», черт побери?

Поэт поднял свечу над головой и громко сказал:

Я впервые с тех пор, как поселилась здесь, заперла двери и окна. Сразу стало душно. Я не могла уснуть. Было начало июня, Ночи уже стояли теплые и душистые. Я чувствовала себя так, будто меня живьем замуровали в котельной. Прислушивалась, не ходит ли кто-нибудь возле дома, гадала, чтó там может шелестеть, подскакивала от каждого шороха. Ночь раздувала самые тихие звуки, превращая их в кашель, стоны, голоса. Пожалуй, я испытывала ужас. Первый раз за все то время, что живу тут.

— Здорово, други! — после чего заглянул под ближайший столик и воскликнул тоскливо: — Нет, его здесь нет!



Послышались два голоса. Бас сказал безжалостно:

На следующий день утром я увидела того самого Человека с рюкзаком – он стоял возле моего крыльца. Сначала я помертвела от страха, и рука сама потянулась к тайнику с газовым баллончиком.

— Готово дело. Белая горячка.

– Добрый день. Простите за беспокойство, – сказал он низким баритоном, от которого завибрировал воздух. – Я хотел бы купить немного молока от вашей коровы.

А второй, женский, испуганный, произнес слова:

– Коровы? – удивилась я. – Молока от коровы у меня нет, есть из «Лягушки»[14], подойдет?

— Как же милиция-то пропустила его по улицам в таком виде?

Он был разочарован.

Это Иван Николаевич услыхал и отозвался:

Сейчас, днем, он показался мне довольно симпатичным. Газовый баллончик без надобности. Незнакомец был одет в белую льняную рубашку с воротничком-стойкой, такие носили в старые добрые времена. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он вовсе не лыс. На затылке оставалось немного волос, которые он заплетал в маленькую тоненькую косичку, напоминавшую не слишком чистый шнурок.

— Дважды хотели задержать, в Скатертном и здесь, на Бронной, да я махнул через забор и, видите, щеку изорвал! — Тут Иван Николаевич поднял свечу и вскричал: — Братья во литературе! (Осипший голос его окреп и стал горячей.) Слушайте меня все! Он появился! Ловите же его немедленно, иначе он натворит неописуемых бед!

– А хлеб вы печете сами?

— Что? Что? Что он сказал? Кто появился? — понеслись голоса со всех сторон.

– Нет, – удивленно ответила я, – тоже покупаю в магазине, внизу.

— Консультант! — ответил Иван. — И этот консультант сейчас убил на Патриарших Мишу Берлиоза.

– А… Ну ладно, давайте.

Здесь из внутреннего зала повалил на веранду народ, вокруг Иванова огня сдвинулась толпа.

Я уже было отправилась на кухню, но обернулась, чтобы сказать:

— Виноват, виноват, скажите точнее, — послышался над ухом Ивана Николаевича тихий и вежливый голос, — скажите, как это убил? Кто убил?

– Я вас видела вчера. Вы спали в лесу?

— Иностранный консультант, профессор и шпион! — озираясь, отозвался Иван.

– Да, я там ночевал. Можно, я присяду? Кости немного ноют.

Он выглядел рассеянным. Рубашка на спине была зеленой от травы. Видимо, во сне вывалился из спальника. Я тихонько хихикнула.

– Может, кофе выпьете?

— А как его фамилия? — тихо спросили на ухо.

Он решительно махнул рукой.

— То-то фамилия! — в тоске крикнул Иван. — Кабы я знал фамилию! Не разглядел я фамилию на визитной карточке... Помню только первую букву «Ве», на «Ве» фамилия! Какая же это фамилия на «Ве»? — схватившись рукою за лоб, сам у себя спросил Иван и вдруг забормотал: — Ве, ве, ве! Ва... Во... Вагнер? Вагнер? Вайнер? Вегнер? Винтер? — волосы на голове Ивана стали ездить от напряжения.

– Я кофе не пью.

— Вульф? — жалостно выкрикнула какая-то женщина.

Похоже, особой сообразительностью он не отличался. Иначе понял бы, что дело не в его кулинарных симпатиях или антипатиях.

Иван рассердился.

– Тогда, может, угостить вас пирогом? – я кивнула на стол, который мы с Дэном недавно вынесли на улицу. Там лежал пирог с ревенем, я пекла его позавчера и уже почти весь съела.

– А туалетом можно воспользоваться? – спросил незнакомец таким тоном, как будто мы торгуемся.

— Дура! — прокричал он, ища глазами крикнувшую. — Причем тут Вульф? Вульф ни в чем не виноват! Во, во... Нет! Так не вспомню! Ну вот что, граждане: звоните сейчас в милицию, чтобы выслали пять мотоциклетов с пулеметами, профессора ловить. Да не забудьте сказать, что с ним еще двое: какой-то длинный, клетчатый... пенсне треснуло... и кот черный, жирный. А я пока что обыщу Грибоедова... Я чую, что он здесь!

– Конечно, – и я пропустила его в дом.

Иван впал в беспокойство, растолкал окружающих, начал размахивать свечой, заливая себя воском, и заглядывать под столы. Тут послышалось слово: «Доктора!» — и чье-то ласковое мясистое лицо, бритое и упитанное, в роговых очках, появилось перед Иваном.



— Товарищ Бездомный, — заговорило это лицо юбилейным голосом, — успокойтесь! Вы расстроены смертью всеми нами любимого Михаила Александровича... нет, просто Миши Берлиоза. Мы все это прекрасно понимаем. Вам нужен покой. Сейчас товарищи проводят вас в постель, и вы забудетесь...

Он пил кофе и ел пирог. Звали его Борис Шнайдер, но свое имя он произносил забавно, протяжно – «Боороос». Так я его и назвала. Говорил Борос с легким акцентом, как на восточных окраинах Польши, и довольно быстро выяснилось, почему. Он был родом из Белостока.

— Ты, — оскалившись, перебил Иван, — понимаешь ли, что надо поймать профессора? А ты лезешь ко мне со своими глупостями! Кретин!

– Я энтомолог, – сказал Борос, жуя пирог. – Занимаюсь одним жуком, реликтовым, редким и очень красивым. А вы знаете, что живете в месте, которое является самой южной точкой ареала обитания Cucujus haematodes, плоскотелки красной, в Европе?

— Товарищ Бездомный, помилуйте, — ответило лицо, краснея, пятясь и уже раскаиваясь, что ввязалось в это дело.

Я не знала. И, честно говоря, обрадовалась, как будто это был новый член нашей семьи.