– А ты хотел, чтобы я сидела рядом с ней и делала вид, что мне все это безразлично? – вспылила мама. – К тому же ты и сам отказался.

– Мне просто было бы очень больно говорить об отце с чужими людьми, – насупился Даниил.

– Вот именно. Все честные, искренние, близкие отцу люди отказались от участия в этом балагане, собрался какой-то сброд. Музыканты, которые встречались с отцом в коридоре филармонии, критики, которые обливали его грязью в начале карьеры, «коллеги» по цеху, не встречавшиеся с ним при жизни. Отвратительно. Даже музыкальная подборка была не самой удачной. Павел был бы в ужасе. И самое гадкое, что нельзя было никак воспрепятствовать этому безобразию.

– Надеюсь, об этом шоу все быстро забудут, у них по телику каждый день новые скандалы и поминки, – сердито бросил Даниил.

– На это вся надежда, – вздохнула Анна Алексеевна.



– Александр Юрьевич? – дребезжал в трубке неприятный высокий голос.

– Слушаю.

– Это вас беспокоит Клара Адамович. Мы с вами беседовали несколько дней назад, вы расспрашивали меня о камертоне Павла Ившина.

– Клара… Камертон… – озадаченно нахмурился капитан Гончаров, пытаясь сообразить, с какой такой Кларой он беседовал. И память услужливо подсунула ему образ сухонькой старушонки с тощей длиной шеей. – Клара Игоревна? – недоверчиво уточнил капитан.

– Вспомнили? Да, так вот, я разузнала для вас об одном камертоне, думаю, том самом. Я сейчас дома, можете приехать, и я все вам расскажу. Только захватите в кондитерской возле нашего дома коробочку эклеров. Я напою вас чаем, – щедро пообещала Клара Игоревна.

Пришлось ехать, да еще и на пирожные потратиться.

– Свежие? – придирчиво засунула нос в коробку с пирожными Клара Игоревна и, одобрив свежесть пирожных, пригласила: – Прошу в комнату. Сейчас я подам чай.

Проживала Клара Игоревна в старом доме с высокими потолками, витиеватой лепниной, скрипучим паркетом и потемневшей от времени бронзовой люстрой. Комната была наполнена запахом сладких дешевых духов и пыли. Круглый стол, покрытый плюшевой, с кистями, скатертью, был сервирован к чаю, и Александр Юрьевич, закончив осмотр комнаты, смело присел к столу.

– Прошу вас, – ворковала возле стола хозяйка. – Вам покрепче? Сахар? Я тоже ограничиваю себя в сладком. С возрастом все труднее беречь фигуру, – вздыхала Клара Игоревна под удивленным взглядом капитана.

– Итак, вы хотели рассказать мне о камертоне, – напомнил блаженно зажмурившейся Кларе Игоревне о цели своего визита капитан. Старушка доедала уже второе пирожное, а о деле еще не было сказано ни слова.

– Ну конечно, – радостно отозвалась Клара Игоревна, спешно проглотив пирожное. – Вот что я припомнила. В пятидесятых годах в Ленинграде был такой композитор, Модест Щеголев, очень был популярен в то время. Очень. Лауреат Сталинской премии, заслуженный артист, в общем, имел множество регалий, и песни его в ту пору были очень популярны, по радио все время передавали, – изящно взмахивая сушеными лапками, рассказывала Клара Игоревна. – Я тогда еще была совсем девочкой. Мы жили с Щеголевыми в одном доме, на Московском проспекте. Мои родители хорошо знали эту семью, а я ходила в один класс с их сыном. Хороший был мальчик, одно время даже был влюблен в меня, – жеманно хихикнула Клара Игоревна, и капитан кисло улыбнулся ей в ответ. – Сам композитор умер, когда мы с Ильей учились в четвертом классе, его отравили, весь дом тогда гудел. Ой! – внезапно остановилась Клара Игоревна. – А ведь Павла Ившина тоже отравили?

– Точно! – сообразил капитан и удивленно взглянул на Клару Игоревну, а старушка-то еще ничего, соображает, да еще как. – Так что там было с композитором этим, Щеголевым? – с горячим интересом поторопил он Клару Игоревну.

– А, так вот, я вспомнила, что у Щеголева тоже был камертон! Да, да. И знаете, как я это вспомнила? Перебирала на днях старые фотографии, знаете, вечерами иногда вдруг взгрустнется оттого, что жизни прошла так стремительно, промелькнула, как страницы романа, и ты уже стар, немощен, никому не нужен и неинтересен, – проговорила печально Клара Игоревна, и глаза ее увлажнились, лицо обмякло и еще больше постарело, и капитану стало щемяще жаль эту миниатюрную, вероятно, некогда красивую женщину с несуразно длинной морщинистой шеей. Он тактично кашлянул, выводя Клару Игоревну из задумчивости, и по возможности мягко напомнил:

– А что же все-таки с камертоном?

– Ах, да. У Модеста Петровича имелся золотой камертон, я точно это помню. Мне Илья рассказывал, что его отец владеет камертоном самого Петра Ильича Чайковского. И даже хвастался, что отец так многого добился в жизни, потому что вместе с камертоном ему передалась частица таланта великого Чайковского.

– И что же? Этот камертон пропал?

– Нет, насколько я знаю. Понимаете, вскоре после смерти Модеста Петровича мои родители разошлись, и мы с мамой и сестрой переехали в другой дом. С семейством Щеголевых я больше не встречалась, но слышала от мамы, что вроде бы вдова Модеста Петровича вскоре снова вышла замуж, и тоже за какого-то композитора, вот только уж фамилии не вспомню. А фотографию Ильи Щеголева я могу вам показать на общем школьном снимке, правда, она совсем маленькая.

– Нет-нет. Благодарю. А вот лучше припомните, в каком году был убит Модест Щеголев?

– В каком году? Дайте сообразить… Четвертый класс… Значит, должно быть, в пятьдесят седьмом году. – Капитан с уважением взглянул на Клару Игоревну. – И знаете, что я сейчас вспомнила? Щеголев умер тоже в сентябре месяце, хотя, возможно, в конце месяца, да. Да. Я это сейчас точно вспоминаю. Листва уже почти облетела, но было еще довольно тепло… Ах, как давно это было. А в школе даже провели вечер памяти, посвященный Модесту Петровичу. Было очень трогательно и торжественно. Только Илья, мне кажется, плакал. – Глаза Клары Игоревны затуманились, унося ее в далекое детство.

– А сами вы видели когда-нибудь это камертон? – снова был вынужден вернуть ее в суровую реальность капитан.

– Однажды. Илья пригласил меня в гости, Модест Петрович тоже был дома, он вышел из кабинета поздороваться и как раз вертел в руках тот самый камертон. Знаете, такой ладненький, золотой, идеально отполированный, я буквально залюбовалась им, вот тогда-то Илья мне о нем и рассказал, – покивала головкой Клара Игоревна. – Но с тех пор прошло столько лет, что все это давно забылось, и камертон, и Щеголевы… Если бы не старые фотографии… Ах да. У меня же есть программка с юбилейного концерта Модеста Щеголева. Этот концерт состоялся незадолго до его смерти, мои родители были там, и мама сохранила программку на память. Она вообще коллекционировала театральные программки, и я тоже. Если хотите, можем отыскать ее, там и фотография Щеголева имеется.

И капитан, вооружившись старой шаткой стремянкой, полез на антресоли.

Итак, первое звено в цепи владельцев камертона между Чайковским и Павлом Ившиным появилось. Модест Щеголев. Мало того, этот Щеголев был отравлен, и тоже в сентябре. Неплохо было бы найти связующую нить между убитым Щеголевым и семейством Ившиных. И еще проверить, был ли у Щеголева похищен камертон или нет. Клара Игоревна утверждала, что нет. Но, учитывая преклонный возраст старушки на данный момент и слишком юный на момент убийства Щеголева, ее информация может быть неверной.

В первую очередь надо запросить в архиве дело об убийстве этого самого Щеголева, затем неплохо бы разыскать его родственников, кто-то же должен быть жив. Дети, внуки… А еще надо встретиться с отцом Павла Ившина. Александр Юрьевич составлял план компании.



Елизавета Модестовна Щеголева, несмотря на возраст, все еще сохранила хорошую осанку и, в отличие от Клары Игоревны, не выглядела ветхой развалиной, хотя, судя по анкете, они были почти ровесницами.

– Проходите в комнату, – чинно пригласила хозяйка капитана, выдавая ему тапочки.

Квартира Щеголевой тоже отличалась от пыльно-захламленного жилища Клары Игоревны. Здесь было светло, чисто, просторно, даже ремонт в квартире был свежим, хотя бо́льшая часть мебели принадлежала векам минувшим. На стене красовался портрет видного мужчины во фраке, с густыми, зачесанными назад волосами и дирижерской палочкой в руке.

– Это ваш отец? – поинтересовался капитан, разглядывая картину.

– Да. Незадолго до смерти, он умер совсем молодым, ему едва исполнилось пятьдесят, – с грустью глядя на портрет, проговорила Елизавета Модестовна. – Итак, я вас слушаю, по телефону вы сказали, что хотели поговорить о моем отце?

– Да. Простите, но речь скорее пойдет о его камертоне, – смущенно кашлянув, пояснил Александр Юрьевич. – Ведь у вашего отца имелся золотой камертон, принадлежавший некогда самому Чайковскому.

– Как, снова камертон?

– Снова? – насторожился Александр Юрьевич.

– Извините, – взмахнула рукой Елизавета Модестовна. – Просто вырвалось. Но знаете, эта вещь каким-то удивительным образом притягивает всякие несчастья.

– Вы не могли бы объясниться?

– Думаю, вам известно, что мой отец был убит, отравлен?

– Да. Собственно…

– Дело тогда не раскрыли, – перебила капитана Елизавета Модестовна. – А спустя годы выяснилось, что отца отравил его лучший друг, за которого моя мать вышла замуж впоследствии. Разумеется, она ничего не знала, а когда узнала, едва с ума не сошла, – поспешила пояснить Елизавета Модестовна. – И знаете, из-за чего убили отца? Из-за этого самого камертона! Гудковский, это фамилия моего отчима, вообразил, что успех отца связан с этой вещью, и убил, чтобы завладеть им.

– Ничего себе. Его посадили? В деле вашего отца об этом не было никаких упоминаний.

– Еще бы. Мать узнала обо всем спустя десять лет, он сам проговорился ей, когда был пьян, она не знала, что делать, хотела идти в милицию, но не успела. Отчим скоропостижно умер от отравления. Отравился каким-то вредным веществом во время шефского концерта на каком-то химическом заводе.

– Ваш отчим тоже отравился? – не веря собственным ушам, переспросил Александр Юрьевич.

– Ничего себе совпадение, да? Сначала даже подозревали, что его специально отравили, но потом следствие решило, что это несчастный случай.

– А чем отравился ваш отчим, вы случайно не помните?

– Мама что-то такое говорила… и тот молодой человек называл вещество… – напряженно хмурясь, бормотала Елизавета Модестовна.

– Какой молодой человек?

– Это было уже в начале восьмидесятых. Я как раз продала родительскую дачу, а он был сыном новых владельцев, не помню, как его звали, но он однажды приезжал ко мне, как раз по поводу камертона.

– Он тоже хотел им завладеть?

– Нет. Он и так ему достался вместе с дачей. Оказывается, мама последние годы хранила камертон на даче, а я продала дачу вместе со всем барахлом и, соответственно, с камертоном.

– И этот молодой человек хотел его вернуть?

– Нет. Хотя если бы я настояла, то, думаю, что он бы его вернул, просто я решила, что лучше от него избавиться.

– Ясно.

– Молодой человек привез старые афиши отца и прочий архив, который нашел на чердаке.

– Понятно. Так что же с тем веществом, которым отравили вашего отчима?

– Пытаюсь вспомнить. Такое простое название… вертится на языке…

– Может быть, таллий? – не выдержал капитан.

– Точно! Как вы догадались?

– Этим же веществом был недавно отравлен известный композитор и дирижер Павел Ившин.

– Павел Ившин? Но какое отношение он имеет к папиному камертону?

– Он был его последним владельцем, сейчас камертон пропал.

– И он тоже был отравлен? Господи, Луша была права, эта вещь проклята. Как хорошо, что мы от нее избавились, – с облегчением проговорила Елизавета Модестовна. – Да, в нашей семье больше не рождалось великих музыкантов. Зато мы живем спокойно и все живы, – перекрестилась Елизавета Модестовна. – А как к Ившину попал камертон?

– Вот это мы и пытаемся выяснить.

– Я могу сообщить вам адрес нашей дачи, быть может, вы сможете разыскать людей, купивших у нас дом, к сожалению, я даже фамилию их забыла. Сорок лет уже прошло, – извиняющимся тоном проговорила Елизавета Модестовна. – Дачное товарищество деятелей искусств, шестьдесят седьмой километр…

К себе в отдел капитан Гончаров возвращался в приподнятом настроении, кажется, наконец-то они вышли на настоящий след.

Глава 18


Январь 1982 года. Ленинград


Итак, теперь совершенно ясно, что Щеголевы никакого отношения к нападению на Ольгу не имеют. Незачем им. От камертона они все открестились. Но есть, есть человек, которому он нужен. Человек, который знал о нем прежде и который сумел понять, что Максим стал новым владельцем заветного инструмента. А возможно, и убедился, что его невероятные свойства не вымысел, ведь Максим был лучшим тому подтверждением.

Каким он был ослом, сокрушенно качал головой Максим, и зачем он всем и каждому рассказывал о своем внезапном озарении? Привлекал к себе лишнее внимание, нет чтобы сказать, что всю жизнь любил музыку, сочинял что-то, вот только музыкальной грамотой не овладел, не случилось. А? Совсем другое дело. Талантливые самоучки у нас встречаются, редко, но бывает, а вот чтобы человек дожил до двадцати пяти лет и ни разу к инструменту не подошел, ни разу за всю жизнь двух нот не сложил, а тут вдруг – раз, и в одночасье гением заделался, это уж чудеса какие-то.

А Павел Иванович его активно с коллегами своими знакомил, с певцами, музыкантами, преподавателями консерваторскими и всем рассказывал о чудесном феномене, да о нем уже, наверное, весь город знает и все шепчутся. Вот тебе и протекция, вот тебе и полезные знакомства, кисло усмехнулся Максим и налил себе еще чаю. В доме было зябко, и он весь день не снимал чайник с печки, чтобы в любой момент можно было попить горяченького. Кинул себе в стакан три ложки сахара, кружок лимона и снова задумался.

Надо как-то сужать круг подозреваемых. Например, оставить в их числе только людей, знавших и Щеголева, и Гудковского, они сейчас уже стали стариками. Тогда логично было бы включить в этот список их детей, а может, и внуков. Опять выходит уйма народу, и вычислить среди них убийцу будет посложнее, чем найти иголку в стоге сена, рассердился на себя Максим.

И как только сыщики преступления раскрывают? Взять того же Шерлока Холмса, раз, два – и все готово, тут волосинка, там след, здесь комок грязи, там газетная статья. Мистер N прочитал статью о мистере М, задумчиво почесал макушку, из которой выпал светло-рыжий волос, вышел из дома, купил по дороге в лавке тяжелый горшок, возле лавки наступил в лужу мазута, а затем, придя к М, убил его ударом горшка по голове.

Мило и изящно. А ему что делать?

N узнал о ярком даровании, внезапно открывшемся у М, понял, что все дело в камертоне, поскольку М проживает на даче некогда знаменитого Щ и не менее знаменитого Г, владевших камертоном, и желает… Стоп!

Люди, которым милиция в далеком пятьдесят седьмом году рассказывала о камертоне, ничего не знают о его необычных свойствах! Для них камертон был драгоценной реликвией, куском золота, принадлежавшим некогда великому композитору Чайковскому, о свойствах камертона знали единицы! Даже жена Щеголева до поры о них не догадывалась, а когда узнала, все равно не поверила.

Максим вскочил на ноги и взлохматил волосы, его прямо-таки потряхивало от возбуждения.

Так, так, так. Щеголев по пьяному делу однажды проболтался о свойствах камертона своему лучшему другу Гудковскому, тот тоже сперва не поверил и, по всей вероятности, никому эту глупую выдумку не пересказывал, а когда поверил, тем более. Кому еще мог рассказать о камертоне Щеголев? Кому-то из близких друзей, из тех, что были в вечер убийства на банкете.

Ах, как жаль, что он сразу же не записал фамилии всех, кто там был, Альты ведь перечисляли… Альты! Они были тогда у Щеголева, их даже подозревали! А еще они были на даче, когда ссорились Лариса Щеголева с Гудковским, в тот день, когда он признался в убийстве Щеголева. А еще тогда на даче был Павел Иванович, сообразил неожиданно Максим. Он сам говорил, что всегда приезжал на дачу в выходные. Он мог услышать разговор супругов. Конечно, как и все нормальные люди, он не поверил в волшебную силу камертона и даже забыл о нем на долгие годы, пока на бывшей даче Щеголевых не появился некий молодой человек, заурядный парень, технарь, у которого внезапно, без всякой причины, вдруг открылся немалый музыкальный талант. И вот тут-то он и вспомнил о камертоне.

Да. И именно Павел Иванович лучше всех осведомлен о невероятном всплеске музыкального таланта, озарившем бездарного прежде физика Максима Дмитриева. Для него наверняка не составило труда сопоставить появление у нового владельца дачи Щеголевых музыкального дара и золотой камертон. Он лучше всех знает об отъездах и возвращениях Максима, ему проще всего прийти на участок и быстро его покинуть, он знает дачу как свои пять пальцев, и он неоднократно сетовал на несложившуюся карьеру композитора и в открытую завидовал его дарованию! Да если уж на то пошло, Павлу Ивановичу и в шестьдесят пятом было несложно пригласить Гудковского к себе на посиделки, благо тот любил выпить, и отравить его во время застолья. Вопрос в том, как он намеревался завладеть камертоном и почему этого не сделал?

Испугался? Не смог, потому что Лариса Валентиновна его спрятала? Или, в свою очередь, надеялся жениться на ней и получить его, так сказать, по наследству? Павел Иванович неоднократно упоминал, что Лариса Щеголева была интересной женщиной и что после смерти Гудковского она очень изменилась, замкнулась, но он все же продолжал с ней дружить. Может, сперва не терял надежды, а потом постарел и махнул рукой?

Нет, если человек ради достижения цели пошел на убийство, то отказаться от нее он уже не сможет. Заплатив такую цену? Никогда.

Так почему же он не завладел камертоном? Скажем так. Почему убийца, кем бы он ни был, не завладел камертоном? Не нашел? Возможно. Лариса Щеголева могла спрятать его на долгие годы, а достать незадолго до смерти, и поскольку он уже никому не был нужен, она бездумно сунула его на книжную полку. Возможно, возможно.

Неужели же все так просто? – глядя в окно на соседний участок, размышлял Максим, наблюдая, как Павел Иванович, облаченный в тулуп и валенки, чистил от снега крыльцо.

Тихий, добродушный старичок, любезный, интеллигентный, отправил на тот свет человека? А почему бы и нет? Отравление как раз подходящий способ, не удар топором по голове, а так тихо, шито-крыто, подсыпал что-то в чашку гостю, поговорили о том о сем, проводил до калитки и лег спать, а когда Гудковский умер, еще и на похороны сходил, соболезнования семье выразил. Тоже так интеллигентно, трогательно. В знакомых добродушных чертах Павла Ивановича появилось что-то зловещее.

Интересно, почему он от Максима до сих пор не избавился? При этой мысли Максим встревоженно и придирчиво прислушался к работе собственного организма. Интересно, как быстро проявляются признаки отравления этим самым таллием? И какие именно? Надо бы сбегать в библиотеку, и не откладывая.

Павел Иванович разогнулся, постоял, опираясь на лопату, и, заметив в окне Максима, дружески помахал рукой. Тот от неожиданности едва от окна не отскочил и еле нашел в себе силы в ответ помахать.

А вдруг это все же не он? Вопрос был риторическим и глупым. Максим даже отвечать на него не стал.

А если это Павел Иванович, то что теперь делать ему, Максиму? Заявить в милицию? А что он там скажет? Предъявит письма Щеголевой? Ну так там никаких обвинений не выдвигается, тем более против Павла Ивановича. Обвинит его в нападении на Олю? На каком основании? Расскажет в милиции про камертон? Ну уж нет.

Так что же все-таки делать? Продумывая свои планы, Максим как-то механически дошел до двери и запер ее на ключ, так же механически он прошел по дому и проверил все окна.

А ответов на вопрос напрашивалось два. Первый – съехать с дачи, прервать отношения с Павлом Ивановичем и жить спокойно, но с оглядкой, не есть что попало в незнакомой компании. Но, во-первых, позиция была крайне сомнительной, во-вторых, трусливой. И, в-третьих, безопасности не гарантировала. К тому же грозила развитием мании преследования или еще какого психического недуга.

Второй вариант был логичнее, правильнее, но труднее в исполнении. Вывести Павла Ивановича на чистую воду. Если заставить его признаться в содеянном, можно было бы сдать его в милицию и дальше жить и творить спокойно. Вот только как это сделать?

Максим никогда не считал себя тонким знатоком человеческих душ, и, если у него возникали проблемы с окружающими, он всегда старался разрешить их, прямо и открыто выяснив отношения, поскольку считал такой способ наиболее продуктивным.

Но в данном случае идти к Павлу Ивановичу с вопросом «это вы убили Гудковского и охотитесь за камертоном?» было бы дико.

А что же делать?

В любом случае без пыток придется обойтись, мрачно усмехнулся Максим. А что, если его спровоцировать? Прийти к нему в гости… нет, лучше его пригласить и так это невзначай достать из кармана камертон. И, посмотрев на реакцию, решить, что делать дальше. Например, дать подержать его в руках, сказать, что забавная вещица попала к нему случайно, а там уж… может, Павел Иванович на него сразу бросится, а может, попытается ночью залезть или дождется, когда Максим уедет в город. Отъезд в город легко сымитировать. Он просто скажет, что ему вечером в город надо съездить, Олю навестить, уйдет на станцию, а потом тихонько вернется огородами и устроит засаду, например, в сарае. Там, во-первых, теплее, чем в сугробе, а во-вторых, обзор хороший и можно в два прыжка до дома добежать и накрыть вора с поличным. Только надо заранее петли смазать в сарае, чтобы не скрипели, и точку обзора подготовить. Максим собой был страшно доволен, он не сомневался, что коварный Павел Иванович в ловушку непременно попадется, а потому откладывать исполнение плана не стал.

– Павел Иванович! – выглядывая на крыльцо, окликнул соседа Максим. – Добрый день! Не замерзли? А я собираюсь чай пить, с маминым вареньем, еще икру баклажанную нашел и огурчики маринованные, и хлеб свежий есть. Компанию не составите?

– Отчего же? С удовольствием, вот только лопату на место поставлю, – обрадовался Павел Иванович, спеша назад в дом.

Главное, чтобы яду не прихватил, забеспокоился Максим, он так и не успел прочитать про таллий и потому не знал, имеет ли этот яд какой-либо вкус. Но чашки на столе расставил так, чтобы сидеть подальше от гостя. А еще решил ни под каким видом из комнаты не отлучаться и глаз с Павла Ивановича не сводить.

– Ох, замерз, – скидывая тулуп и потирая руки, зябко передернул плечами Павел Иванович. – Вы меня когда окликнули, я уж и сам домой собирался, греться. Но я ненадолго. Завтра дочка с зятем приезжают в гости, надо порядок навести, а то вы знаете, какой у меня в холостяцкой берлоге творческий беспорядок царит, – весело рассказывал гость, направляясь в комнату. – О! Какой стол! По какому случаю пируем?

– Да так, настроение было хорошее, вот решил небольшие посиделки устроить, – с наигранной веселостью объяснил Максим, но Павел Иванович его неискренности не заметил.

– А сахар где? Что-то не вижу, я, знаете ли, по старинке люблю, послаще, – вертя головой, искал сахарницу Павел Иванович.

– Ой! Забыл, – хлопнул себя по лбу Максим, собираясь сбегать за сахаром, но вовремя спохватился: – А может, он у меня и закончился. Точно. Я же вспомнил, что сегодня в сахарницу заглянул, а там пусто. Может, без сахара?

– Нет, это уже не удовольствие, тем более с икрой. Я, знаете что, лучше к себе быстренько сбегаю, отсыплю в фунтик. И вам как раз останется, – засуетился гость, но Максим, сообразив, за чем побежит Павел Иванович, тут же припомнил, что в шкафу, кажется, еще были остатки на дне кулька. И спешно двинулся на кухню, ругая себя за несобранность и легкомыслие.

Когда он вернулся в комнату, Павел Иванович беззаботно раскладывал на большом ломте хлеба кружки краковской колбаски.

– А вот и сахар! – радостно воскликнул Павел Иванович. – Нуте-с, приятного аппетита.

Когда застолье перешло в разговорную стадию, Максим как бы невзначай достал из кармана брюк камертон и принялся вертеть его в руках. Павел Иванович это мгновенно заметил.

– Что это у вас за вещица? Похоже на позолоту…

– Нет, это золото, – протягивая камертон Павлу Ивановичу, добродушно пояснил Максим, вцепившись взглядом в гостя.

– Ничего себе! Сколько же в нем весу? – взвешивая на ладони камертон, полюбопытствовал гость. – Откуда же у вас такая штуковина, она же стоит сумасшедших денег. Золотой камертон! Подумать только, – вертел его в руках Павел Иванович. – А блестит как, и ловкий какой, а звучание, интересно, у него какое… – Казалось, он вовсе перестал замечать Максима, полностью отдавшись изучению камертона.

– Я не знаю, сколько он весит, не приценивался, – протягивая руку и мягко, но настойчиво, забирая камертон, проговорил Максим. – Он достался мне случайно, вместе с дачей.

– С дачей? Вот это да. То есть Лиза его включила в стоимость дома? Ничего себе, довесок. Она что, с ума сошла? – удивленно пожал плечами Павел Иванович, а Максим вдруг подумал, что, если старик позвонит Елизавете Щеголевой и расскажет о камертоне, значит, он не виноват. Только вряд ли это случится. Нет, нет, не расскажет, он же сам мечтает его заполучить, строго напомнил себе Максим, убирая камертон в ящик буфета и с мстительным злорадством наблюдая за подрагивающими от жадности руками композитора, из которых только что забрали камертон.

Но надо отдать должное, Павел Иванович быстро справился с собой и продолжил как ни в чем не бывало:

– А знаете, я что-то такое припоминаю. Кажется, мне кто-то рассказывал, что у Модеста Петровича был золотой камертон, что-то вроде талисмана. Вроде бы ему кто-то из поклонников подарил? Или он купил по случаю у какой-то бабульки? Да, занятная вещица, а стоит сколько!

– А мне сегодня в город придется уехать, Оля просила кое-что для нее сделать, но вы не волнуйтесь, на этот раз я не пропаду. Первой же электричкой вернусь и сразу же за работу, – внимательно наблюдая за гостем, рассказал Максим.

– Вот, это вы молодец. Дисциплина для творческого человека вещь сугубо необходимая, – похвалил его Павел Иванович. – А то знаете, как бывает? Встанет человек утром, потянется не спеша, к восьми утра на службу не надо, да и концерта вечером вроде нет, можно еще поваляться, потом книжку почитать, по телефону от скуки поговорить, и день прошел. А работа стоит. Никто же ничего делать не заставляет, над душой не стоит, даже если, скажем, человек над заказом каким-нибудь работает, над музыкой к фильму или спектаклю. Вот так проваляется он месяц, а потом глядь, до сдачи работы неделя осталась, а у него и конь не валялся, и давай на скорую руку ерунду какую-нибудь сочинять. Раз такое с рук сойдет, два. А потом с ним и дел никто иметь не захочет. У режиссеров ведь тоже, знаете, всегда сроки горят. А если заказа нет и вдохновения нет, тоже, значит, работать не надо? – поучительно выговаривал Павел Иванович. – Ерунда! Работать надо всегда. Вдохновение приходит в работе, а если ты не про нее, а про девушек, скажем, думаешь, так и надеяться на толковый результат нечего. Дисциплина! Дисциплина – основа любого успеха! Так и запомните, мой дорогой, без этого вы ничего не добьетесь. Композитор – человек вольный, у него ни тренера, ни начальника нет, а потому он сам себе и тренером, и начальником должен быть, – наставительно поднял вверх палец Павел Иванович. – Ну а мне, пожалуй, пора. Спасибо за чай. И счастливо съездить, – поднимаясь из-за стола, пожелал композитор.

Максим, провожая его, снова вынул из ящика камертон и, небрежно поигрывая им, пошел провожать гостя.

К вечеру подморозило, но Максим заранее все предусмотрел, а потому сидеть в сарае ему было комфортно и тепло. Он заранее приготовил чурбак, поставив его возле большой щели с хорошим обзором. Прихватил с собой термос с чаем, бутерброды и огромный, до пят, вонючий тулуп, который нашел на чердаке среди прочего хлама. В таких овчинных тулупах, наверное, еще при царе Горохе ямщики щеголяли. Но, как бы то ни было, накинутый поверх куртки, от холода этот доисторический монстр защищал.

Так Максим проскучал часа полтора в сарае, если не больше, пока не почувствовал неприятное кручение в животе. Потом голова стала побаливать и кружиться, он то покрывался испариной и промокал пот со лба, то трясся от озноба.

С каждой минутой Максиму становилось все хуже. Слабость была такая, что он едва с чурбака не свалился.

– Отравил. Все-таки отравил, – бормотал Максим, пытаясь выбраться из сарая, теперь уж ему было не до засады. Надо было срочно добраться до дома, промыть желудок, а еще здорово было бы врача вызвать.

Максим, кое-как выбравшись из своего укрытия, оторвался от стены сарая, покачнулся, упал на снег, и его тут же обильно вырвало.

– Ну вот, уже получше, хоть температура спала. И не рвало больше, – бормотал Павел Иванович, откладывая в сторону градусник и поправляя Максиму подушки. – Спасибо доктору. Такая хорошая женщина попалась, внимательная, ответственная. Один бы я не справился, и Феде Крюкову спасибо, сбегал на станцию, неотложку вызвал, и ведь счастье, что он вчера приехал и как раз со станции домой шел, когда я вас нашел, а то бы ведь и замерзли насмерть! – Голос Павла Ивановича дрожал от пережитого волнения.

А Максим, слабый, беспомощный как ребенок, слушал его, пытаясь вникнуть в смысл слов и понять, что же с ним случилось? Как он оказался дома в кровати, почему ему так плохо и почему Павел Иванович тут сидит?

– А все, голубчик, консервы. Икра кабачковая. Я-то ее не ел, не люблю, а вы вчера полбанки съели. Доктор ее даже для анализа забрала. Вот ведь как бывает! Почаевничали, называется. Это еще счастье, что вы смогли до поселка добраться, по дороге не упали, а то бы страшно подумать…

– Я что, отравился? – слабым голосом с трудом выговорил Максим, даже губы его плохо слушались, словно онемели.

– А я о чем толкую? Кабачковой икрой. Но вы не волнуйтесь. Самое страшное позади. Желудок вам промыли, лекарства, какие надо, у меня есть, зять, спасибо ему, из города привез. А вот родителям вашим, я, признаться, не позвонил, не хотел пугать, да и некогда было. Я от вас почти сутки не отхожу, вот и спал рядышком, у вас тут, оказывается, кресло раскладное. На нем и дремал. Вам, наверное, есть хочется?

При этом вопросе Максим вдруг ощутил, что ему действительно страшно хочется есть, в желудке было так пусто, хоть аукайся.

– Увы, мой дорогой, сегодня я вам могу предложить только чай, зато сладкий и с сухариком, – подмигнул ободряюще Павел Иванович. – А завтра кашку на водичке. Отравление было тяжелым, организм должен восстановиться.

– Павел Иванович, я почти ничего не помню, объясните, как я дома оказался. Последнее, что стоит перед глазами, как я в снег упал возле сарая, – попытался собраться с мыслями Максим, мучимый смутной, необъяснимой тревогой.

– Как я понимаю, вы еще на платформе почувствовали себя плохо и решили вернуться домой. Но, видимо, вам так поплохело, что вы даже до крыльца не добрались, шагов десять. Судя по следам на снегу, вы несколько раз падали, а возле самого крыльца потеряли сознание. Хорошо, что я решил на ночь еще раз печку в комнате протопить, вышел за дровишками, по привычке на ваш участок взглянул, смотрю, кто-то в снегу валяется. Я сперва подумал, пьяница какой-то, решил подойти к забору, посмотреть на всякий случай. Может, милицию вызвать. Хорошо, у вас куртка приметная, только по ней и узнал. Я-то думал, на вас напали, схватил топор, что возле дровника был, и побежал на помощь, – обстоятельно рассказывал Павел Иванович. – Прибежал, смотрю, вроде вы целы, только лицо какое-то зеленое, и вроде как не дышите. Я стал вас тормошить, тут как раз Федор мимо шел. Я его послал на станцию неотложку вызывать, а сам кое-как вас в дом затащил. Думал, не сдюжу. Если б не зима, сбегал бы за помощью, а так побоялся, что вы замерзнете совсем, сам кое-как справился. Поясницу до сих пор ломит, – кряхтя, пожаловался композитор. – Я, уж простите, едва вас в прихожую втащил, а уж дальше мы вместе с Федей, когда он вернулся, и раздели вас, и на кровать перенесли. Тут и «Скорая» подоспела. И пошло-поехало: ведра, тазы, промывание желудка, капельница. Отравление у вас было очень сильное, а в больницу не повезли, потому что, во-первых, мест нет, во-вторых, дорога тяжелая, вам нагрузка дополнительная. Ну а в-третьих, я пообещал за вами присмотреть. Да и доктор сегодня приедет. А вот, кажется, и она! Слышите? Вроде как машина подъехала? – поспешил к окну Павел Иванович.

Едва старый композитор вышел из комнаты, Максим тут же попытался встать с кровати, проверить тайник с камертоном. Но встать ему не удалось, жуткая слабость и головокружение толкнули его назад на подушки.

– Ну, молодой человек, давайте знакомиться. Меня зовут Лидия Кирилловна, – представилась румяная, пахшая морозом и почему-то фиалками докторша.

– Очень приятно. Максим, – едва слышно проговорил он, слабость была ужасающая.

– Повезло вам, Максим, что соседи вас нашли, так и погибнуть было недолго. Сильнейшее отравление, переохлаждение к тому же. Хорошо, что без воспаления легких обошлось.

– Спасибо.

– Не мне спасибо, а вот Павлу Ивановичу, – доставая стетоскоп и растирая руки, поправила его доктор. – Неужели вы не почувствовали, что консервы испорчены, когда ели?

– Нет.

– Поднимайте свитер, послушаю вас.

После осмотра, едва доктор с Павлом Ивановичем вышли из комнаты, Максим предпринял новую попытку добраться до тайника.

Отравление консервами! Просто и гениально! Пока он без сознания валялся на снегу, а Федор ходил на станцию, Павел Иванович без всякой спешки насыпал в недоеденные консервы таллий. Берите на анализ сколько хотите. «Консервы готовила хозяйка, а я сам чуть не помер, хорошо, что кабачки не люблю, а то бы мы с Максимом Николаевичем оба лаптями треснули и никто бы нас не спас», – зло бормотал Максим, пытаясь подняться с кровати. Наверняка весь дом обшарил, пока Максима «выхаживал». Такой милый человек, жизнь ему спас, ухаживал, а мать не вызвал специально, чтобы под ногами не путалась.

Потеряв надежду встать на дрожащие от слабости ноги, Максим просто скатился с кровати на пол и дополз до книжных стеллажей, больше ничего он сделать не успел, раздались шаги в коридоре. Преодолевая дурноту, Максим перекатался к дивану и почувствовал, что его вот-вот опять стошнит.

– Боже мой, Максим, что вы делаете на полу, вы что, упали? – раздался над ухом встревоженный голос Павла Ивановича. Ну просто курица-наседка.

– Я в туалет хотел сходить, да вот силы не рассчитал, – выкрутился из ситуации Максим.

– Ну я же вам говорил, что вставать не стоит, вот емкость, не стесняйтесь, – указал на ведро под столом композитор. В вязаной толстой жилетке и фланелевой рубашке он смотрелся так по-домашнему уютно, как заботливый любящий дедушка, а не коварный отравитель. – Сейчас я помогу вам сесть на кровать и выйду, а вы не стесняйтесь.

Пришлось не стесняться.

К вечеру Максиму стало получше. Головокружение почти прошло, крепкий чай с сухарем придали ему сил, и когда Павел Иванович отлучился к себе протопить печь, он-таки смог добраться до тайника и проверить камертон, тот был на месте. Заодно Максим осмотрел ящики письменного стола, книжные полки, все его хитрые ловушки, мелкие уловки, все находилось в целости и сохранности, словно никто туда и не заглядывал.

Неужели он ошибся, мучительно размышлял Максим, борясь с приступами сонливости. Измотанный борьбой с вредоносной микрофлорой организм требовал отдыха, а измученный подозрениями рассудок не давал ему покоя. Организм победил.

– Ну что, проснулись? Сейчас буду вас кормить, – заглянув в комнату, бодро приветствовал Максима Павел Иванович. – Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, намного лучше. Только слабость осталась, – прислушиваясь к своему организму, сообщил Максим.

– Вот и хорошо, так и должно быть. А у нас с вами сегодня кашка, правда, на воде, но все же сил прибавится. На обед я вам куриный бульончик сварю. А там, глядишь, вы окончательно поправитесь, – продолжал ворковать Павел Иванович, но глаза его были беспокойны. – Я сегодня ночью к вам заглядывал, проверить, не надо ли чего, – присаживаясь на краешек кровати, проговорил композитор. – Вы бредили, правда, к середине ночи стали спать спокойнее, а под утро так и вовсе затихли. Но все же вы все время бормотали во сне, что я вас отравил и что-то там украл, или собираюсь украсть. Нет, я, конечно, понимаю, отравление и все такое, – смущенно поглядывая на Максима, объяснял Павел Иванович. – Но я все же спрошу. Какие у вас имеются поводы для подобных подозрений? Неужели вы действительно считаете, что это я вас отравил?

Павел Иванович смотрел в глаза Максиму открытым, простодушным взглядом. И Максим вдруг взял да и вывалил ему все свои подозрения и всю историю камертона, умолчав, разумеется, о том невероятном воздействии, которое он оказывает на своих обладателей.

Павел Иванович побледнел, губы его задрожали, а глаза стали по-стариковски влажными, да и сам он как-то ссутулился, поник. И, поднявшись с дивана, проговорил надтреснутым, дрожащим голосом:

– Вот уж никак не ожидал. На старости лет… Вор и отравитель! Благодарю вас, молодой человек. Не ожидал. Никак не ожидал! – И он прошаркал на выход, тихо прикрыв за собой дверь.

Максим лежал в кровати раздавленный, пристыженный, смущенный.

Это что же получается? Павел Иванович вовсе его не травил, не пытался обокрасть, а спас ему жизнь? Нянчился с ним как с маленьким, ухаживал, не спал возле его постели, а он его в такой подлости, как отравление человека и нападение на Олю, подозревал? А еще Павел Иванович с ним музыкой занимался. Продвигал его, помогал, гордился им, восхищался. Опекал. А он? Да как ему это вообще в голову пришло, ведь он уже достаточно хорошо знает старика, с чего это ему вдруг такой бред в голову полез? Стало очень стыдно.

А с другой стороны, начитавшись писем Ларисы Щеголевой, еще и не то вообразишь. Она вот вообще своих детей подозревала в убийстве мужа. И, в общем-то, ее можно понять после такого потрясения. Она вот, например, сперва никого не подозревала. Всех любила. Всем верила. А что потом выплыло? Что один ее муж отравил другого.

Нет, нет, это все равно не повод так к людям относиться. И, несмотря на все трагедии Щеголевых, Максим не имел права так оскорбить Павла Ивановича. Надо встать и немедленно пойти просить прощения. Но дойти Максим смог только до порога комнаты, слабость была ужасающая. А днем приехала вызванная Павлом Ивановичем мама, и уж после этого ни о каком выходе из дома в ближайшие три дня речи не было.

Она то ругала старика за то, что сразу ее не вызвал. То отчитывала Максима, что не проверил, хлопнула ли у консервов крышка. Чистила кладовку, проверяя все банки с заготовками. Кормила его бульонами с гренками и кашами на воде. Охала. Ахала. Чистила и намывала дом и категорически настаивала на возвращении Максима домой.

– Ну как можно здесь жить? Ни нормального питания, ни условий. Ну хочешь, мы тебе пианино в городе купим, занимайся. Зачем сидеть в этой глуши, ни одного живого человека рядом. Стакан воды подать некому.

Максим отмалчивался. Сил спорить с мамой пока не было. А вот когда он окреп и стал твердо держаться на ногах, то первым делом отправился к старому композитору просить прощения.

Павел Иванович долго не открывал, но Максим был настойчив, он звал, кричал, стучал в окна, пока Павел Иванович не смилостивился и не вышел на крыльцо.

– Ну, знаете ли, это совершеннейшее безобразие, вы что же, решили мне окна выбить? – усиленно хмурясь и не глядя на Максима, сурово и холодно осведомился Павел Иванович.

– Павел Иванович, я дурак. Неблагодарный остолоп, заигравшийся в детектива. Вы мне жизнь спасли, нянчились со мной, учили меня. Продвигали, помогали, и все это бескорыстно, от чистого сердца, а я просто обнаглевший неблагодарный сопляк, – не стеснялся в выражениях Максим. За четыре дня лежания на койке у него было достаточно времени все обдумать и составить речь, достойную его безобразного поведения. – Я не удивлюсь и не обижусь, если вы вообще мне больше руки не подадите и знать меня не пожелаете. Я это вполне заслужил. Я просто хочу, чтобы вы знали, как сильно я раскаиваюсь. И если бы не мама, я бы к вам еще три дня назад приполз, да она не выпускала. Простите меня.

Максим был так искренен и так убедителен в своем самобичевании, что сердце композитора дрогнуло.

– Ладно уж, заходите, – приоткрыл пошире дверь Павел Иванович. – В комнату ступайте, всю прихожую выстудили.

В комнате, за круглым старым столом, покрытым коричневой с узорами толстой скатертью с кистями, они долго молчали, не глядя друг на друга, пока не заговорил старый композитор.

– Я, знаете ли, очень много думал о вашем рассказе, – проговорил он, постукивая пальцами по столешнице. – Все это, конечно, ужасно. Такая трагедия. Особенно для Ларисы Валентиновны, что же тут удивляться, что бедняжка так изменилась, хорошо хоть, рассудком не тронулась. Но вот что я подумал… Гм-гм, – неловко прокашлялся Павел Иванович. – Ведь если здраво рассудить, то охотник за камертоном и отравитель Гудковского, скорее всего, одно и то же лицо. И, уж как мне кажется, это точно не могут быть Щеголевы-младшие. И Лиза, и Илья могли беспрепятственно забрать камертон у матери, какой смысл его красть, они его законные владельцы. Ну да. А если предположить, что они не охотились за камертоном, но отравили отчима, то становится непонятной нынешняя охота за камертоном. Логичнее предположить, что эти события связаны.

– Совершенно с вами согласен, – поспешил поддакнуть Максим, на что Павел Иванович только крякнул неопределенно.

– Так вот. Опять-таки, думаю, что этот человек должен был каким-то образом узнать, что камертон попал к вам. Значит, он должен быть где-то рядом.

– Точно, – не удержался Максим. На этот раз его замечание было принято более благосклонно.

– Значит, этот человек должен был знать Гудковского, причем хорошо, и теперь быть в курсе ваших дел. Проще говоря, кому вы говорили о камертоне, кроме меня?

Вот она, загвоздка. Максим никому о нем не говорил, но камертон – не та вещь, которую утаишь. Неожиданный всплеск его таланта сам все поведал таинственному отравителю. Только вот как это объяснить Павлу Ивановичу.

– Ну так что же?

– Пытаюсь сообразить. Рассказывать я вроде бы никому не рассказывал, а вот видеть его у меня могли.

– Кто?

– Ну, тот, кто бывал у меня дома или, скажем, случайно проходя мимо, заглянул в окно, – уклончиво ответил Максим. – А как-то раз или два я брал его с собой, как талисман, когда мы с вами ездили в город. Возможно, я как-то неосознанно вынимал его из кармана, его могли видеть у меня в руках.

– Это усложняет задачу, – сделал очевидный вывод Павел Иванович.

Еще как, согласился с ним Максим.

– Дело осложняется тем, что Гудковский был известной фигурой в музыкальном мире Ленинграда. Да и вы успели достаточно примелькаться в нашем кругу. Вычислить преступника будет совсем непросто.

– Да. Вот если бы речь шла только о жителях нашего поселка… – мечтательно протянул Максим.

– Да… А вы знаете, и в нашем поселке имеются подходящие люди. Вот, например, был у Анатолия Михайловича, я о Гудковском сейчас говорю, знакомый администратор. Некто Горелик Марк Абрамович. Очень известный в нашей среде был человек, организовывал различные концерты, ну знаете, такие, после которых денежку в конверте выдавали. Самое прибыльное для артиста дело. И они с Гудковским были близкие приятели, чуть ли не лучшие друзья, – оживился Павел Иванович. – Так вот, его вдова сейчас неподалеку дачу снимает, через две улицы от нас. Вероника Вольфовна. Тоже, знаете, весьма оборотистая дама была, – с усмешкой пояснил композитор. – Лет пятнадцать назад была большим человеком. Заведовала универсамом на Московском проспекте, сейчас, разумеется, на пенсии. На пенсии замечу, не в тюрьме.

– А что же у нее своей дачи нет? – удивился Максим, не страдавший излишней наивностью и прекрасно понимавший, что при подобной должности человек мог себе не одну дачу построить.

– Вот-вот. На самом деле с дачей очень все непонятно. Ее года два назад у прежних хозяев кто-то купил, но сам жить не стал. А потом появилась Вероника Вольфовна. И всем и каждому стала рассказывать, что дачу снимает у одного знакомого, он дом купил, а сам в заграничную командировку уехал, вот и пустил ее пожить за сущие копейки. Думаю, все врет. Очень уж хитрая дамочка. Может, конечно, оформила на кого-то из родственников, но, по сути, думаю, дом ее.

– А что это за дом, может, я знаю?

– Да наверное, видели. Направо от нас, через две улицы. На горушке стоит среди сосен, двухэтажный, коричневый, и на веранде такие приметные витражи, очень красиво.

– Это же дом Аллиной тети! Тети Веры, – сообразил Максим.

– Кого, простите?

– Аллы. Мы с ней познакомились незадолго до Нового года, на платформе. Она как раз приехала тетю навестить.

– Так вот из-за кого вы ушли в «творческую командировку»? – усмехнулся Павел Иванович.

– Не совсем, мы с ней и виделись-то всего раза два. Но, насколько я знаю, в ее семье нет музыкантов.

– А при чем тут музыканты?

– Ну, я думал, что камертон может заинтересовать только причастных к музыке людей, – пожал плечами Максим.

– Потому что принадлежал Чайковскому? Дорогой мой, такой кусок обработанного золота, да еще и антикварного, может заинтересовать любого. Правда, представить себе, что Вероника Вольфовна или кто-то из ее родственников пошел на кражу со взломом, верится с трудом. А вот насчет музыкантов вы ошибаетесь. Ее младший сын скрипач, играет в оркестре, звезд с неба не хватает, но и неудачником его не назовешь.

– А я и не знал, что у нее есть сын. Алла говорила, что ее послали к тете, потому что никто из старших членов семейства не мог приехать, но относительно дяди-скрипача ничего не говорила. Тогда получается, что Вероника эта Вольфовна не столько ей тетя, сколько двоюродная бабушка.

– Наверное. Не могу сказать. А в доме у них вы бывали?

– Однажды, чай пили в гостиной. Очень красивая комната. У нас в городской квартире скромнее обстановка. Но Аллина тетя Вера сказала, что перевезла на дачу всю обстановку, привыкла в знакомым вещам, к тому же она теперь за городом круглый год проживает.

– Сомневаюсь. А впрочем, не наше дело. Но я не верю, что дама столь преклонных лет стала бы нападать на вашу Олю. Да и чужое добро ей не надо, свое девать некуда, – отмахнулся от этой версии Павел Иванович, а вот Максим задумался.

– Давайте подумаем, кто еще знал Анатолия Михайловича из жителей поселка, – тормошил он Максима.

– Я даже не знаю. Может, Альты? Я вообще мало с кем здесь знаком, – пожал плечами Максим.

– Эти точно знали! Они же близко дружили со Щеголевыми. Помнится, их сын даже собирался жениться на Лизе Щеголевой. Как раз незадолго до смерти Анатолия Михайловича. Мне, помнится, жена говорила. Пока моя Тоня была жива, к нам частенько ее подруги в гости заходили поболтать, чайку попить, посплетничать, – со вздохом припомнил старый композитор.

– Анна Ивановна рассказывала, что свадьба расстроилась из-за смерти Гудковского.

– Вот как? Сомневаюсь. Лиза не была привязана к отчиму, у них были довольно прохладные отношения, не только я так считал, но и Тоня, а она была в курсе всех местных дел. Сколько мне помнится, – прищурился, припоминая, Павел Иванович, – на Лизином горизонте появился другой молодой человек, она попросту бросила Жору. Я, признаться, этому не удивлен. Жора был этаким маменькиным сыночком, пресный, скучный. Без гусарской удали. Такие девушкам не нравятся.

– Ну, зато он стал выдающимся музыкантом, – проявил благородство по отношению к Светланиной семье Максим. Он все еще ощущал легкое чувство вины.

– Кто вам сказал?

– Анна Ивановна.

– Ну, какая же мать не похвалит своего сына? – отмахнулся Павел Иванович. – Жора вырос совершеннейшей заурядностью.

– Но Анна Ивановна сказала, что он известный музыкант, много гастролирует.

– Гастролирует он много. В составе оркестра Кировского театра. А известность его сильно преувеличена. Вот Семен Альт – это было имя. Талантливейший музыкант, талантливейший. Я никогда не мог без какого-то особенного трепета слушать его игру. Но талант редко передается от отца к сыну. Знаете, как говорят, «на детях гениев природа отдыхает».

Гм. Альты близко знали Щеголевых, дружили многие годы, могли знать о камертоне. Гудковский ведь о нем знал? Далее. Сам Семен Альт был талантлив и успешен и ни в какой мистической поддержке не нуждался, а вот сын подкачал, не оправдал родительских ожиданий и чаяний, вот ему бы камертон очень пригодился. Но Альты люди интеллигентные, к чему красть, можно просто жениться на Лизе. И вроде бы все хорошо, но у Лизы появляется новый кавалер, планы по овладению камертоном расстраиваются. И они идут на преступление, травят Гудковского, чтобы затем выкрасть камертон, они же не знали, что Лариса Валентиновна его надежно спрятала. Или же, наоборот, Альты подслушали разговор супругов Гудковских, узнали о камертоне и пошли ва-банк, отравили композитора, чтобы завладеть камертоном. Ухаживания Жоры за Лизой Щеголевой гарантировали им получение камертона после свадьбы. Композитора убили, а вот свадьба сорвалась. Камертон куда-то делся, взламывать квартиры они не мастера, пришлось отказаться от идеи!

А спустя годы в поселке появляется молодой человек, музыкально необразованный, проживающий на бывшей даче Щеголевых, который буквально через пару месяцев начинает поражать всех своим ярким, внезапно проснувшимся талантом, и они понимают – это камертон! Камертон у него, и его надо отнять! Точнее, по-тихому украсть!

– Грандиозно! – воскликнул Максим, вскакивая со стула. Все свои умозаключения он сделал молча, про себя. Так что его неожиданный вопль немало напугал композитора.

– Что? Что грандиозно? Что стряслось? Вам плохо? – всполошился Павел Иванович.

– Нет. Замечательно. Думаю, мы раскрыли дело! – воодушевленно сообщил Максим и принялся растолковывать композитору свою идею.

– Альты? Украсть камертон? Ну, не знаю.

– Не украсть, а завладеть. Понимаете, Модест Щеголев искренне считал, что камертон принес ему удачу, вдохновение, он сам рассказывал это Гудковскому, приписывая камертону чуть ли не волшебные свойства. – В последнюю фразу Максим добавил максимум возможной иронии. – Гудковский, например, в это поверил и, как он сам признался жене, именно из-за камертона убил Щеголева. Так почему бы Альтам не поверить в то же самое. И потом, представьте себе разочарование родителей. Отец – великий музыкант, известен на всю страну, а сын – посредственность, а ведь он чуть ли не с горшка наверняка учился музыке у лучших учителей, а результат? Наверняка они были как минимум разочарованы. А тут такой шанс, – горячился Максим. – К тому же сперва они вообще надеялись получить его законным путем. Сын женится на Елизавете Щеголевой и получает заветный камертон.

– А зачем им тогда Гудковского было травить?

– Ну как же? Камертон бы он по-хорошему не отдал! Он им больше всего на свете дорожил, он убил ради него.

– Пожалуй, – с сомнением проговорил Павел Иванович. – Ну а яд, его-то они где добыли? Яд хранился у Щеголевых дома, вы сами говорили, откуда бы им о нем узнать и как добыть?

– Тоже просто. Лариса Щеголева в своих письмах писала, что этот яд им кто-то из знакомых достал крыс на даче травить. Что в тот год в поселке полчища крыс расплодились.

– Ну?

– Альты дружили с Щеголевыми, почему бы Ларисе Валентиновне или ее домработнице было не одолжить друзьями семьи действенного крысиного яду? А Альты, так же как и Щеголевы, могли оставить про запас какое-то количество. Или сами такой же достали по совету друзей, – уверенно проговорил Максим.

– Что ж, вполне может быть. Так мы все и живем, кто-то кому-то что-то достанет, а тот ему поможет… Пожалуй, звучит логично. Но бездоказательно, – продолжал упрямиться Павел Иванович.

– Павел Иванович, ну конечно, бездоказательно, столько лет прошло, что теперь докажешь? – возмутился Максим. – Но мы ведь с вами не отравление Гудковского хотим раскрыть, а нападение на Олю и попытку ограбления моей дачи. А это, думаю, можно доказать. Вот послушайте!

Светлана, внучка Альтов, она со мной начинала заниматься еще летом и прекрасно знала о моем неожиданно проснувшемся таланте музыканта. Наверняка рассказывала бабушке с дедом, у них очень близкие отношения. Вскоре вы мною занялись уже всерьез, в музыкальном мире поползли слухи, тут уж супруги не на шутку насторожились и наверняка подумали, что всему причиной камертон, а может, даже видели его у меня, или Светлана видела и им рассказала. Сначала они, как в случае с Елизаветой Щеголевой и своим сыном, рассчитывали заполучить камертон посредством законного брака, проще говоря, хотели женить меня на Свете. Увы, не выгорело. Тогда они решились на кражу. Сын-то их еще не стар и по-прежнему бездарен, вы сами сказали, а тут такой шанс. Если уж у физика искра божья промелькнула, чего же можно ожидать от человека, всю жизнь отдавшего музыке? Станет гением, не иначе.

Такой соблазн! Вот они и решились на кражу. Пока не на убийство, а только на кражу. Но, честно говоря, я уже начал за свою жизнь побаиваться. Отравление штука опасная и непредсказуемая, это не нападения в подворотне, не отобьешься. А вдруг они в банку с сахаром яд подсыплют, незаметно так, или в молоко, или еще куда. Я могу и не узнать, пока не выпью, – поделился своими страхами Максим. – Если честно, я уже подумываю в город переехать, там безопаснее. Там в дом так просто не залезешь, и вообще.

– Да, озадачили вы меня, – потирая лоб, проговорил Павел Иванович. – Не знаю, что и сказать. Теперь, когда речь идет о хорошо знакомых мне людях, история не кажется такой уж забавной. Сперва мне казалось, что мы с вами в Шерлока Холмса играем, – вздохнул он тяжело. – Ну хорошо, а что же вы теперь намерены делать? В милицию обратитесь?

– А что я им скажу? Им как раз доказательства нужны, а у меня фантастическая история о волшебном камертоне. Правда, золотом, – невесело усмехнулся Максим.

– Так что же вы все-таки будете делать?

– Не знаю. Может, поговорить с ними, они все-таки не бандиты с большой дороги, вдруг признаются или хотя бы испугаются и оставят меня в покое? – По примеру композитора Максим потер лоб. – Но для начала надо окончательно поправиться, а то я сегодня еле до вас добрел.

– Держите меня в курсе и ничего самостоятельно не предпринимайте, – строго напутствовал его композитор. – А то мало ли что. А так, одна голова хорошо, а две все же лучше.



Сколько ни совещались Максим с Павлом Ивановичем, ничего умнее разговора по душам с Альтами они не придумали. Павел Иванович все еще сомневался в их виновности, а Максим был абсолютно уверен в своей правоте. Павел Иванович уговаривал его последить за ними, устроить какую-нибудь проверку, но Максим просто не мог больше ждать, послезавтра должны были выписывать Олю.

Максим все уже решил. Как только Олю выпишут, он сделает ей предложение, они поженятся, будут жить в городе, он устроится на работу, пока на какую-нибудь посменную, чтобы не мешала занятиям музыкой, хоть грузчиком на вокзал, хоть санитаром в морг. А что, там, говорят, зарплаты ого-го, шутил сам с собой Максим. А вот потом, глядишь, и творчество его начнет приносить доход. За ту новогоднюю песню ему уже заплатили, пока, конечно, немного, но лиха беда начало.

Но прежде чем начинать новую жизнь, стоило обезопасить тылы. Как бы то ни было, но летом они с Олей и Сашей будут приезжать на дачу, и он не хотел, чтобы кто-то из его близких стал случайной жертвой отравителя. А потому Максим шагал морозным вечером по тихой, заметенной снегом улице к дому Альтов, повторяя про себя заранее продуманную речь. Камертон он зачем-то взял с собой, для моральной поддержки, наверное.



– Ой какой молодой! – охала старушка в каракулевой шубке и игривой меховой шляпке набекрень.

– И одет прилично, – вторила ей подружка в такой же шубке и вязаной шапочке.

– А крови-то! Боже мой, даже смотреть страшно! – всплескивал руками старичок в дубленке с поднятым воротником, по-детски повязанным за спиной шарфом и в войлочных ботиках.

– Еще бы не было, ему же шею топором рассекли. Страсти какие. Теперь на улицу после темноты ни за что не выйду, – охала первая старушка, глядя на распростертое на пропитанном яркой алой кровью снегу тело молодого человека со светлыми волосами и уродливой раной на шее.

День выдался морозный, но солнечный. Сверкали бриллиантовым блеском сугробы, искрились покрытые инеем ветви деревьев, яркая синева разлилась над укутанными чистейшим белым снегом домами. Дачный поселок выглядел празднично и нарядно, и только кровавое пятно с лежащим на нем человеком жесточайшим диссонансом выбивалось из общей гармонии.

– Товарищи, отойдите! Как не стыдно, вы же мешаете работать бригаде! Гражданочка, вы куда, извиняюсь, лезете? Вы что, свидетель? Нет? В сторонку, – сердито оттеснял зевак от места происшествия старшина Точилин.

– Старшина, откуда здесь столько народу? Мешают работе бригады! – сердито буркнул областной следователь Жуков, стреляя глазами по сторонам.

– А что я могу поделать. Поселок маленький, зимой одни пенсионеры остаются, впечатлений от жизни не хватает, вот они все и… сбежались. Пойди их разгони, – оправдывался старшина.

– Михаил Тимофеевич, мы закончили, – подошла к ним с чемоданчиком пожилая криминалистка в мутоновой шубе. – Тело можно грузить.

– Хорошо, где кинолог, собака след взяла?

– Никак нет. Утром свежий снег выпал, да и натоптали.

– Ясно. Ну что же, осталось отработать со свидетелями, и можно ехать. Хорошо бы в теплом месте устроиться. Нет ли здесь клуба или, может, сторожки какой?

– Можно в доме убитого, – предложил старшина. – Он один жил, никто не помешает, а ключи у соседа имеются.

– Ну что ж, заодно и осмотримся на месте. Личность убитого и все такое, – решил следователь.

– С Максимом Николаевичем мы в начале лета познакомились, они как раз эту дачу купили. Я занимался с ним музыкой. Очень талантливый был молодой человек. Очень. Он, можно сказать, был моим учеником, я, как мог, помогал развивать его неожиданно открывшийся талант. У нас были планы… – промокая большим клетчатым платком глаза, рассказывал Павел Иванович, сидя напротив следователя.

– Значит, убитого вы знали хорошо?

– Думаю, да.

– Скажите, у Дмитриева были враги?

– Нет, откуда? Он жил очень тихо, занимался музыкой, компании у него не собирались, да и какие тут компании? Пенсионеры одни. Родители его навещали, иногда девушка, Оля.

– Это та, на которую напали, я докладывал, – поспешил с пояснением старшина.

– Так, вот вы говорите, что врагов у него не было, а на девушку напали? – тут же ухватился за сообщение старшины следователь.

– Так милиция установила, что это хулиганы, – взглянул на старшину Павел Иванович.

Старшина вспотел под ушанкой и пожалел, что влез в разговор.

– Так точно. Но по свидетельству убитого Дмитриева, еще осенью к нему уже пытались залезть в дом, ничего не взяли, только вот следы оставались. Он и не заявлял, а когда напали на потерпевшую Федорову, тоже ничего не взяли, видимо, девица их спугнула.

– Видимо да кажется… Хулиганов нашли?

– Никак нет.

– Все материалы по этим эпизодам передать в распоряжение следствия, – строго распорядился Михаил Тимофеевич. – Итак, гражданин Сидельников, вам известно, куда именно вчера вечером направлялся убитый?

– Нет. Может, просто прогуляться вышел. Мы виделись днем, занимались, обедали вместе, но о своих планах на вечер он ничего мне не говорил, – горько вздохнул Павел Иванович и по-стариковски шумно высморкался.

– Как же теперь родителям сообщить? А невесте? Она же только из больницы выписываться собирается, а тут новый удар.

– Да, очень жаль парня, – согласился Михаил Тимофеевич. – И все же, как я понимаю, денег и ценных вещей при себе у убитого не было, значит, версия ограбления отменяется. Но кто-то же ударил Дмитриева топором по шее, значит, у него все же были враги, и раз вы так близко общались с убитым, то должны были знать, что происходит в его жизни. Вы что-то недоговариваете, гражданин Сидельников, – с похвальной проницательностью заметил следователь.