– Спит? После секса, что ли? – Толик хитро улыбнулся и подмигнул Нюсе.
Вышло это почему-то крайне неприлично.
– После работы, – отрубила Нюся. – Болонин, ты с ума сошел? Ты у меня будешь пикантные подробности моей личной жизни выспрашивать? Я же у тебя твоими бабами не интересуюсь.
– Ну, поинтересуйся. Я расскажу. – Он пожал плечами: – Слушай, Нюсь, я вообще-то по делу. Можно я сегодня у тебя Тоба оставлю?
Нюся мрачно опустила глаза на сидящего у ног друга Тобика. Тот, услышав свое имя и почувствовав ее взгляд, приветливо завилял хвостом.
– Толя! Мы, по-моему, договаривались.
– Нюсь, ну я и так больше двух недель тебе его не оставлял.
– Ну и что? Это твоя собака.
– Нюсь. Очень надо.
– Что на этот раз? – осведомилась она. – Новая дама сердца? Снова плохо бабушке? Или отец требует твоего срочного присутствия? Как говорится, «у Деточкина очень много родственников».
– Можешь издеваться сколько угодно. – Толик помрачнел. – Но мне нужно Илюхе помочь. У него там какие-то неприятности. Он из-за них не может в Малодвинск съездить, к бабушке. А ему очень надо. Продукты отвезти.
Малодвинск был райцентром, расположенным в пятистах километрах. Милым, очень ухоженным городком с домами, похожими на зефирки. Нюся пару раз ездила туда на фотосессии. Заказы делал тамошний олигарх, содержащий практически всю туристическую инфраструктуру, пользующуюся в рамках страны довольно большой популярностью. К примеру, там был Музей сказок, посмотреть который приезжали чуть ли не из Владивостока. Да и природа там красивая.
Сделанные фотографии получались милыми, практически пасторальными, продавались хорошо. Правда, года два Нюся уже там не была, но город помнила отлично.
– А что, в Малодвинске продуктовые магазины закрылись? – спросила она. – Продукты надо за пятьсот километров возить? Деньги не перевести, чтобы старушка сама купила?
– Нюся, нечего издеваться. Ты лучше помоги, – в голосе Толика появилась то ли злость, то ли возмущение. – Я ж тебя как человека прошу. Говорю же, у Илюхи проблемы.
– У вас все время проблемы, – возмущалась Нюся, прислушиваясь к происходящему в недрах ее квартиры. Из-за закрытой двери было ничего не слышно. – Толь, я правда сегодня не готова. Давай завтра. Зачем тебе гнать так далеко на ночь глядя? Времени восьмой час.
– Я бы к полуночи уже там был. Все отдал, у старушки пару часов поспал и обратно. К десяти утра уже на работе. Если ехать с утра, надо день пропускать. Отец убьет, ты что, его не знаешь?
– Тем более поезжай завтра после работы. Если часов в шесть выехать, то к ночи будешь там. Переночуешь у Илюшиной бабушки, утром поедешь обратно. Суббота же.
– А может, ты со мной поедешь? – спросил вдруг Толик. – Ты же любишь бывать в Малодвинске. А Тобика тогда можно с собой взять. Он один в машине плохо ездит, а с тобой будет нормально.
Нюся на мгновение задумалась. А что? Может, и правда махнуть в короткое путешествие? Сменить картинку, наделать новых фотографий, почувствовать дорожный ветер в волосах. Она действительно это все любит. Правда, в субботу они с Костей собирались сходить в кино. Но к вечеру она же уже вернется. Или можно предложить Косте поехать тоже.
От такого предположения у Нюси даже дух захватило.
– Может, и поеду, – ответила она звенящим от радости голосом. – Да. Точно поеду. Это ты хорошо придумал, Болонин. Так что скажи Илюхе, что мы выполним его просьбу завтра. А сегодня, Тобик, извини, но я не могу пригласить тебя в гости. У меня один гость уже есть. Спит на твоем диване.
– Ладно, придется изменить планы, хотя я этого и не люблю, – покладисто согласился Толик. – Ты что, меня даже в квартиру не пустишь? Я бы поел чего-нибудь.
– Не пущу. Во-первых, Костя спит, и мне не надо, чтобы ты его будил. Во-вторых, есть все равно нечего, мы все смели. А в-третьих, Толя, ну возьми уже в толк, что ты иногда бываешь лишним.
Она не рассчитывала, что Толик обидится. Он и не обиделся.
– Ладно, Нюсь, я понял. Переиграю свои планы. Я реально не прав, что не предупредил тебя заранее. Я рад, что ты готова со мной поехать. Тогда до завтра.
Он ушел, волоча за собой на поводке несчастного Тобика, не понимающего, почему его в этот раз не впустили в знакомую квартиру. Нюся вернулась домой, заперев дверь, прислушалась к звукам, доносящимся из гостиной. Тишина. Она на цыпочках прошла по коридору и заглянула в комнату. Костя по-прежнему спал на диване и ровно дышал во сне. Неожиданный визит Толика его не разбудил. Ну и хорошо. Вот и славно.
Нюся взяла ноутбук и вернулась в кухню. Пока он спит, она поработает. Ей нужно обработать фотографии с фотосессии детей Сони Лаврецкой. У старшего мальчика был день рождения, и Соня заказала фотосессию, приуроченную к этой дате. На первую встречу она не явилась, потому что помогала какой-то приятельнице, а вот вторая все-таки состоялась, и теперь Лаврецкие с нетерпением ждали фотографии своих чудесных детей. Нюся почти закончила. Осталось совсем чуть-чуть.
Костя проснулся, когда часы показывали половину двенадцатого, а Нюся заканчивала заливать в облако полностью готовый к отправке пакет фотографий. Он появился в кухне заспанный, с полосой от подушки на щеке и донельзя смущенный.
– Прости, я сам не понимаю, как так получилось, что я уснул, – сказал он покаянно. – И на диване как-то очутился.
– Ты заснул сидя, прямо за столом, – покачала головой Нюся. – Это я отвела тебя в гостиную.
– Ничего не помню.
– Потому что ты очень много работаешь и мало отдыхаешь, – проговорила Нюся ласково. – Костя, приходил Толик, зовет завтра вечером махнуть в Малодвинск. У него там дело, а мы бы просто покатались и город посмотрели.
– В Малодвинск? – удивился Костя. – Сто лет там не был. А когда выезжать?
– Завтра после работы. В субботу в ночи вернемся. Или можно до воскресенья остаться, если у тебя нет дежурств. Правда, ночевать предлагается у неведомой старушки, но там и гостиницы есть.
– А что! Выходные у меня свободные, – сказал Константин и вдруг улыбнулся: – Роскошная идея. Как же она мне самому в голову не пришла?
– Тогда поедем на моей машине, – обрадовалась Нюся, – чтобы Болонин зависел от нас, а не мы от него. Я, правда, не знаю, получится ли устроиться на ночлег в гостинице с Тобиком. Но в крайнем случае они в машине переночуют или у той старушки. А мы в гостинице.
Ей вдруг пришло в голову, что со стороны это звучит немного неприлично. Как будто Нюся предлагала остановиться в одном номере. От смущения у нее вспыхнули уши. Сильно. Как в далеком детстве. С тех пор она была уверена, что переросла привычку краснеть.
– А мы в гостинице, – повторил Костя, подошел к ней близко-близко и наконец-то поцеловал.
* * *
Настя понимала, что следователь Зимин вовсе не собирается выполнять данное ей обещание и рассказывать о ходе следствия. Наивной она не была и характер Зимина прекрасно представляла. Каково же было ее удивление, когда на зазвонившем телефоне высветилось его имя.
– Да, Михаил Евгеньевич, – ответила она на звонок осторожно, – что-то случилось?
– Анастасия, по-моему, мы с вами заключили пакт об обмене имеющейся информацией. Поэтому я готов рассказать про врача, лечившего Гольцова и его помощника Илью.
– С чего вдруг такая уступчивость?
– Ну, это вы первая раскопали, что Гольцов наблюдался в частной клинике, так что я вам должен. Кроме того, признаюсь, что предпочитаю держать вас в поле своего зрения, чтобы вы чего-нибудь не натворили.
Настя мгновенно ощетинилась:
– Я не собираюсь ничего творить.
– Хорошо, – примирительно сказал Зимин. – Вы слушать будете или нет?
– Буду!
Он рассказывал, а Настя притянула лист бумаги и начала быстро записывать, используя только ей понятные крючки и сокращения, чтобы не потерять информацию. Итак, врач Павел Игоревич Глушко и медбрат Илья Вакулин были вхожи в квартиру нелюдимого и закрытого Гольцова. Эти имена ничего Анастасии Пальниковой не говорили.
Частные вызовы, курс уколов и капельниц на дому, регулярный массаж… Как интересно.
– Слушайте, Михаил Евгеньевич, – сказала она, когда Зимин закончил свой рассказ, – а откуда у одинокого пенсионера деньги на все это великолепие? Я немного знакома с прайсами частных клиник, это недешевое удовольствие.
– Зрите в корень, Анастасия. Вот и я задался именно этим вопросом. Равно как и вопросом, точно ли сын Гольцова не общался с отцом все эти двадцать лет? Почему-то мне кажется, что это не так.
– И что планируете делать?
– Для начала еще раз поговорить с Вершининым. Писатель знает, из-за чего отец с сыном поссорились, но не хочет говорить, ссылаясь на то, что дал слово хранить семейную тайну. Постараюсь объяснить, что эта информация может быть важной. А еще собираюсь по второму разу осмотреть квартиру Гольцова. Анастасия, не хотите случайно пройти мимо и побыть понятой?
– Конечно хочу, Михаил Евгеньевич, вы еще спрашиваете. – Настя так обрадовалась, что даже не смогла это скрыть.
Отчего-то ей казалось, что в жилище старого искусствоведа она обязательно увидит что-то, позволяющее раскрыть взаимосвязь убийства и найденной картины Левитана. В том, что эта связь есть, она совершенно не сомневалась.
– Тогда жду вас у подъезда Гольцова ровно через сорок минут. Думаю, о полной конфиденциальности можно не предупреждать?
– Можно, – заверила Настя.
Спустя полчаса Настя припарковала машину у нужного дома, вылезла на улицу и огляделась. Дом, где жил Гольцов, располагался в районе, который в их городе назывался «дворянским гнездом». Дома здесь были старые, построенные еще в конце семидесятых годов прошлого века, но квартиры в них до сих пор стоили бешеных денег, во-первых, из-за расположения (как говорится, «центрее некуда»), а во-вторых, из-за отличных планировок.
Здесь, в квартирах, большие кухни, просторные холлы, правильной формы комнаты и высокие потолки. Вот только без лифтов, так что подъем на пятый этаж заставлял изрядно запыхаться. Три так называемых обкомовских дома стояли чуть в стороне, на отшибе, а эти два квартала располагались через дорогу, напротив, и селили тут помимо средней руки партийных чиновников еще деятелей культуры и искусства.
Арина Морозова жила в доме на параллельной улице, а квартира Гольцова выходила в чистый зеленый закрытый двор, заросший давно не стриженными кустами и деревьями, ветви которых угрожающе кренились над дорогой. Несмотря на элитность, дома были старыми, и двор тоже. И жильцы-старожилы имели весьма преклонный возраст.
Молодые успешные люди предпочитали селиться совсем в других местах, например строили загородные дома. Здесь все дышало прошлыми заслугами, ушедшей молодостью, потерянным здоровьем и ускользающими надеждами. Вот как Настя воспринимала окружающую ее атмосферу.
Дом Дениса, в котором она сейчас жила, располагался в двух кварталах дальше от центра, но построенный на пятнадцать лет позже, он был многоподъездным, девятиэтажным, менее удачным с точки зрения планировки и населенным разномастными жильцами, поскольку квартиры в нем давали военным, работникам строительного треста и агропромышленного комплекса.
Много квартир сейчас сдавалось, и в них обитали приезжие из райцентров. Разношерстная публика, не то что в «дворянском гнезде» с его чопорностью и тишиной. Из подъезда, в котором жил Гольцов, вышла старушка, неодобрительно осмотрела и Настю, и ее припаркованную машину. Чужаков здесь не любили и побаивались.
– Ну что, Анастасия, вы готовы?
Она и не заметила, как подошел Зимин. Именно подошел, а не подъехал. Странно.
– Я домой забегал, – объяснил следователь, видя ее недоуменный взгляд. – Я же тут живу напротив. В доме, где ателье.
– Точно. Это же ателье вашей жены, – вспомнила Настя.
– Да. Она ждет ребенка. До родов осталось чуть больше недели. Я стараюсь не пропустить этот момент, поскольку в силу моей профессии это вполне возможно. Вот, пользуясь своим визитом сюда, зашел домой проведать.
– Ясно. – Настя отвернулась, скрывая улыбку, потому что этот высокий и крупный, очень суровый мужчина выглядел сейчас крайне трогательно. – Я готова, Михаил Евгеньевич, пойдемте.
Подошел Костя Малахов, помахал Насте рукой. Выглядел он каким-то непривычно счастливым. Аж светился весь. Интересно, в лотерею выиграл или влюбился?
– Где второго понятого будем брать?
– В любую из соседских квартир позвоним. Тут одни пенсионеры живут, так что проблемы не составит.
Жилище Гольцова встретило их тишиной и какой-то безысходностью. Алексея Аркадьевича убили ночью, так что шторы повсюду так и остались закрытыми, не пропуская солнечный свет. Зимин прошагал к окну в гостиной, раздвинул их, но веселее не стало.
Настя подумала, что такое ощущение создает антикварная мебель, которая заставляла комнату так плотно, что съедала и пространство, и воздух. Мебель была дорогая, сразу видно. И техника… Большой современный телевизор чуть ли не во всю стену гостиной, еще один в спальне, компьютерный моноблок в библиотеке. И это не говоря о водонагревателе в ванной, качественной кухне из натурального дерева, недешевом матрасе на кровати. Да, покойный явно жил на широкую ногу.
Костя и Зимин начали осматривать квартиру. Старушка-соседка, приглашенная понятой, пугливо умостилась в углу дивана. Насте же не сиделось. Трогать она ничего не могла, зато оглядывалась с полным на то правом, стараясь примечать детали. К примеру, дверь в квартиру одна, но сейфовая, чуть ли не бронированная. Неужели покойный так боялся грабителей? Хотя да, тут явно есть что грабить.
Картин на стенах нет. А это странно, ведь Гольцов считался знатоком живописи. И вообще из антиквариата только мебель, больше ничего. Ну и еще очень много книг и альбомов по искусству. Одна из комнат заставлена стеллажами, на которых хранится целое научное состояние.
Настя подошла ближе, принялась рассматривать книги. Следить за тем, как мужчины вытаскивают ящики шкафов, ей было неинтересно. Если найдут что-то стоящее, все равно позовут. Она же понятая. Стеллажей было пять. Настя медленно прошлась вдоль них, жалея, что не может погладить пальцами прохладные корешки. Четыре стеллажа, по два с каждого края, были заставлены именно книгами, среди которых, надо признать, имелись не только научные труды, но и классика, и даже беллетристика, включая детективы.
Например, Алексей Аркадьевич очень любил Дика Френсиса с его детективами о скачках и Рекса Стаута с его Ниро Вульфом. Что ж, не самый плохой выбор, как и полное собрание сочинений Агаты Кристи. На среднем стеллаже, более широком, чем прочие, лежали альбомы.
У Настиной мамы дома тоже была неплохая библиотека, и альбомы с живописью в ней имелись. Лежали они сверху и сильно выступали вперед, что портило внешний вид, придавая неряшливость. Мама из-за этого злилась, все грозилась что-нибудь придумать, но руки не доходили. Здесь же этот вопрос был продуман изначально.
Она бы взяла альбом, на глянцевой суперобложке которого было написано «Русский музей», полистала бы страницы. К живописи Настя, в отличие от подруги Нюси, была равнодушна. Это та в какой-то момент так увлеклась искусством, что записалась к Гольцову в кружок. И дома у него бывала. Наверное, эти альбомы ей прекрасно знакомы.
– Анастасия, подойдите, пожалуйста. – Голос Зимина вернул ее из раздумий.
Настя прошла в спальню, куда переместились Зимин и Малахов. Там, в одной из прикроватных тумбочек, была обнаружена коробка из-под шахмат, а в ней перетянутая резинкой пачка долларов. Три с половиной тысячи. Не много, но и не мало. Для одинокого пенсионера особенно.
– Больше ничего ценного, – сказал Костя. – Правда, еще одна комната осталась.
– Да, библиотека, – кивнула Настя. – Но там только очень много книг, диван, рабочий стол с компьютером и кресло.
– Может, документы какие найдем. Договоры. Откуда-то у него все же были средства на такую безбедную жизнь. И убийца, похоже, ничего не забрал. Даже пачку долларов, которая лежала в открытом доступе. Такое чувство, что он вообще ничего не трогал. Пришел, убил, слил кровь и ушел.
Все, включая соседку, переместились в библиотеку. Теперь старушка сидела на самом краешке дивана здесь. Настя опустилась рядом, потому что все, что ее интересовало, уже посмотрела. Больше здесь ничего не было. В ящиках стола действительно оказались документы, в том числе старые трудовые договоры с юридической академией, где Гольцов недолго читал лекции.
Компьютер оказался запаролен, и Зимин досадовал, что не сможет посмотреть электронную почту.
– Может, спецам показать? – спросила Настя.
– Чтобы показать спецам, изымать надо, а у меня на то ни малейшего основания. Гольцов – жертва, а не подозреваемый. И ничего подозрительного мы так и не нашли. Костя, среди книг посмотри.
– И зачем ему такая прорва альбомов? – Малахов подошел ближе, поднял стопку, покачал на ладони. – Это за всю жизнь не пересмотреть.
– А надо бы, если хочешь считаться культурным человеком, – засмеялся Зимин. – Мою Снежинку из этой комнаты было бы не увести.
– Ребята, тут что-то не так, – в голосе Малахова послышалась легкая растерянность.
– Что именно не так? – Зимин моментально насторожился, как медведь, почуявший угрозу.
Он вообще походил на медведя. Это Настя еще при первом знакомстве отметила. Большой медведь с густой, чуток свалявшейся шерстью, медленными движениями и способностью постоянно быть начеку.
– Ширина полок. У этого среднего стеллажа они шире, чем у остальных.
– Кость, так это из-за альбомов, – предложила Настя, удивленная, что Малахов может не понимать такой очевидной вещи. – Они шире стандартной книги, поэтому и стеллажи так заказаны.
– Настя, я не тупой, – сказал Костя весело и достал из кармана рулетку. – Смотри. Полка с книгами глубиной двадцать сантиметров. Полка с альбомами – тридцать. А этот средний стеллаж выступает вперед не на десять сантиметров, а на двадцать. Точнее, даже на двадцать два.
– Ничего не поняла, – призналась Настя.
Зато Зимин с заинтересованным видом шагнул вперед:
– А ну-ка, покажи.
Костя протянул ему рулетку, и Зимин повторил какие-то непонятные Насте манипуляции с замерами, после чего отдал рулетку и озадаченно почесал затылок. Медведь взъерошил шерсть.
– Ну ты, Константин, глазастый. Действительно, сантиметров двенадцать лишних.
– И что это значит? – жалобно спросила Настя.
– А это значит, что за средним стеллажом есть полость или еще какое свободное пространство, аккурат в эти двенадцать сантиметров.
– То есть тайник? – сообразила Настя.
– Ага. Надо только понять, как эта штука открывается.
Они с Малаховым начали ощупывать конструкцию, а Настя с интересом наблюдала за их действиями. Неужели и правда тайник?
– Может, надо книги снять? – спросил Костя.
Настя хмыкнула:
– Вряд ли. Они весят килограммов сто. А Гольцов уже был старичок. Вряд ли он каждый раз, когда ему нужно было открыть свой тайник, таскал такие тяжести.
– Логично, – согласился Малахов. – Тогда что?
– Обычно поворотные механизмы прячут в каких-нибудь фигурках. Или часах. Я в кино видела, – сообщила Настя любезно.
На среднем стеллаже действительно стояли старинные часы, довольно массивные и тяжелые. Посередине Купидон держал лук со стрелами, и его голова была подозрительно похожа на рукоять. По крайней мере, обхватывать ее было очень удобно. Настя так и сказала.
Зимин положил на ангела руку, поелозил, пристраиваясь удобнее, понажимал, повернул, раздался легкий щелчок, и средний стеллаж начал отходить от стены, открываясь, словно распашная дверь. Старушка-соседка, сидя на диване, взвизгнула от неожиданности.
– Ух ты! – искренне восхитилась Настя.
За стеллажом оказалась узкая, не более десяти сантиметров глубиной ниша, в которой прислоненными к стене стояли два прямоугольных пакета, завернутые в холст и перетянутые бечевкой. Достав их, Зимин развязал бечевку, положил пакеты на диван, откуда согнал соседку, и, развернув ткань, присвистнул. В пакетах оказались две картины.
Настя подошла ближе. Она плохо разбиралась в живописи, поэтому о ценности полотен ничего сказать не могла.
– Надо Золотаревой звонить, – предложила она.
– Что? – Зимин, до этого завороженно разглядывавший лежащие на диване полотна, словно отмер.
– Я говорю, надо позвонить Елене Николаевне Золотаревой. Она разбирается в живописи и может хотя бы приблизительно сказать, что это такое.
– А если она это… замешана? – неуверенно сказал Малахов.
– Костя, ты – балда. У нее муж бывший полицейский, который занимался расследованием краж культурных ценностей. Именно он раскрыл дело по хищению в картинной галерее шесть лет назад. Елена Николаевна – честнейший человек. Понятно, что картины все равно придется отправлять на экспертизу, но вы хотя бы первое представление будете иметь, что именно нашли. Не Морозовой же звонить. Вот та как раз может быть замешана.
Зимин немного подумал о словах Насти и достал телефон из кармана. Съездить за Золотаревой вызвалась Настя. На то, чтобы привезти Елену Николаевну, времени понадобилось немного. Через полчаса она появилась на пороге, коротко поздоровавшись с открывшим дверь Зиминым, прошла в квартиру, вслед за Настей проследовала в библиотеку, встала перед диваном и, наклонившись, бережно взяла в руки одну из работ.
– Я глазам своим не верю, – проговорила она сдавленным голосом.
– Елена Николаевна, это что-то ценное?
– Понятно, что я могу ошибаться, – женщина повернула к ним лицо, ее глаза блестели от волнения. – Я могу ошибаться, но мне кажется, нет, я вполне уверена, что это Филонов.
– Кто? – это спросил Костя.
– Павел Филонов. Последняя из его работ, считавшаяся пропавшей.
– В смысле, последняя? Елена Николаевна, вы рассказывайте по порядку, – рассердился вдруг Зимин. – Мы, конечно, мало смыслим в живописи, но это не повод над нами издеваться. Мы вас вызвали для помощи. Сами понимаете.
– Да, простите, – покладисто согласилась Звонарева и принялась рассказывать.
Художник Павел Филонов был одним из самых загадочных представителей русского авангарда. Его считали маргиналом и человеком не от мира сего. Он дружил с поэтом Велимиром Хлебниковым и категорически отказывался продавать свои картины западным коллекционерам, хотя жил в крайней нищете.
В июне 1977 года его выжившая в блокаду сестра передала в дар Русскому музею триста картин своего брата, включая рисунки. По устному указанию Министерства культуры РСФСР их отправили в специальный закрытый фонд, к которому не имели доступа специалисты.
Спустя шесть лет разразился международный скандал. Представители Музея Помпиду опубликовали в научном журнале статью, из которой следовало, что в распоряжении их музея имеются работы Павла Филонова. Этого не могло быть, потому что весь архив художника хранился в Русском музее, была начата проверка, которая в 1985 году установила, что в его фондах часть рисунков заменена на подделки.
Из официальной переписки между Русским музеем и Национальным музеем современного искусства Центра имени Жоржа Помпиду следовало, что французский музей официально приобрел рисунки в Париже в «Галерее Жоржа Лаврова» за шестьдесят две с половиной тысячи французских франков.
Разумеется, в Ленинграде возбудили уголовное дело по факту хищения из фондов Русского музея и контрабанды рисунков Павла Филонова. К делу подключилось КГБ. Однако спустя долгие двенадцать лет дело было прекращено. Людей, спланировавших и организовавших преступление, хоть и установили, однако не наказали. Более того, не все их имена даже были преданы огласке.
– И что было дальше? – спросил Зимин.
– Центр Помпиду хранящиеся у него работы вернул в Русский музей. Дело в том, что свои бесценные работы художник завещал России. На то, чтобы их вернуть, ушло пятнадцать лет. Это произошло в двухтысячном году.
– И как тогда эта картина оказалась здесь?
Золотарева покачала головой и развела руками:
– Этого я не знаю. Французы вернули семь работ, которые хранились у них. А всего их пропало десять. Три картины остались ненайденными. И мне кажется, точнее, я почти уверена, что это одна из них.
– И сколько она может стоить?
– Это невозможно сказать без экспертизы.
Настя быстро влезла в интернет на своем телефоне, ввела необходимый текст в поисковик.
– Самым крупным считается уход картины «Поклонение волхвов» на аукционе Christie`s в 2006 году, – доложила она. – Эта картина находилась в коллекции сестры Филонова, а впервые была продана в 1990 году. Новый владелец выставил ее на Christie`s с эстимейтом 250–350 тысяч фунтов, но в ходе торгов цена выросла в несколько раз и картина была продана за 904 тысячи фунтов, или за 1,8 миллиона долларов, – доложила она Зимину. – Вторая крупная продажа тоже датируется 2006 годом. На аукционе Sotheby`s с молотка ушел холст «Нищие и беспризорники». Он обошелся новому владельцу в полтора миллиона долларов.
– Сколько? – тяжело дыша, спросил Малахов. – Да за такие деньги убить можно.
– Ну так вот Гольцова и убили, – философски заметила Настя. – Мы же, кажется, именно убийство расследуем.
– Были и менее крупные сделки, – мягко сказала Золотарева. – Две картины без названия, изображающие головы без тел, попали из коллекции сестры художника в Кельнскую картинную галерею, где проводилась экспозиция картин Филонова. Одна из них была продана в 2016 году за 124 тысячи долларов. Я помню, как об этом писали. А вторая за девять лет до этого ушла за 177 тысяч долларов.
– Тоже вполне достаточно, – заметил Малахов.
– Это рисунок, тем более украденный. Думаю, что на черном рынке его можно продать за не меньшие деньги. Но точнее скажет эксперт. К примеру, мой муж. Он завтра приезжает из командировки.
– Сто лет Дорошина не видел. – Зимин улыбнулся. – С удовольствием повидаюсь, пусть и по рабочему поводу. Елена Николаевна, а как рисунки Филонова попали в вашу картинную галерею и когда исчезли?
Золотарева покачала головой:
– Что вы, у нас никогда не числились в архивах работы Филонова. Я же вам говорю, они находились на хранении в Русском музее.
Она бережно положила картину на диван, взяла в руки вторую, тоже представляющую собой некий графический эскиз. И вдруг сдавленно охнула.
– Что еще? – спросил Зимин, чутко улавливающий изменения ее интонации.
– Это, похоже, Репин, – тихим голосом, почти шепотом ответила Елена Николаевна. – И, предвосхищая ваш вопрос, – в нашей картинной галерее он тоже не значился. Я не знаю, откуда у Алексея Аркадьевича эти работы, но они действительно стоят целое состояние.
* * *
Оказывается, жена у Зимина что-то спросила, а он и не слышал. Михаил вынырнул из своих дум и обнаружил себя стоящим у окна, в которое он уставился, не видя картинки. Картинка, к слову, была чудесная. По двору радостно бегала с мячом обожаемая Зиминым дочка Танюшка, которой было два года и три месяца. А чуть в стороне, неотрывно следя за девочкой глазами, стояла его теща Ирина Григорьевна. Судя по выражению умиления на ее лице, уговаривать внучку идти домой к ужину она не собиралась.
Он улыбнулся, потому что делал это всегда, когда думал о своей семье, и повернулся к жене:
– Прости, Снежинка, задумался. Ты что-то сказала?
Он знал, что она не обижается на него за постоянную рассеянность, которую так легко спутать с невниманием. Снежана прекрасно знала особенности работы следователя, которую нельзя оставить за закрытой дверью рабочего кабинета и забыть о ней до начала следующего дня. Его график никогда не укладывался во временные рамки с восьми до пяти или с девяти до шести. Он вообще ни в какие рамки не укладывался.
Вызовы могли поступать и вечером, и ночью, разумеется, в те дни, когда он не дежурил по ночам. Но и в те редкие часы, которые Зимин проводил дома, он все равно постоянно гонял в голове мысли, имеющие отношение к расследуемым делам. Так уж был устроен его мозг, что он не прекращал решать интересные задачки практически никогда, даже во сне. И жена об этом знала.
– Я спросила, будешь ли ты гарнир или мяса с салатом вполне достаточно.
Зимин сделал несколько шагов и положил руки на ее огромный, выпирающий огурцом живот. Когда она ждала Танюшку, живот был круглый, как арбуз, а сейчас напоминал дыню-торпеду. Ну да, по результатам двух УЗИ они точно знают, что на этот раз у них будет мальчик. Сын.
До срока родов оставалось чуть больше недели, и Зимин уж привык к испытываемому в связи с этим волнению и нахождению в постоянной боевой готовности. Снежане тридцать восемь, вторые роды. Они могут начаться стремительно, и дай бог, чтобы все прошло гладко и без осложнений.
Его бесила собственная постоянная тревога за Снежану. Она была несвойственна его прагматичному и рациональному уму, позволяющему распутывать самые сложные дела. Он сто раз на дню объяснял себе, что нет причин для беспокойства, и все равно тревожился.
– Как ты себя чувствуешь?
Жена неторопливо оставила деревянную лопатку, которой снимала со сковородки мясо, положила ладони на его руки, поглаживающие ее живот.
– Мишка, прекрати страдать. Я прекрасно себя чувствую. Все случится не сегодня. Так тебе варить картошку или макароны?
– Нет, салата хватит. – Он со вздохом убрал руки, осознав, что больше всего хотел бы сейчас не ужинать, а оказаться с женой наедине за закрытыми дверями спальни.
Даже глубоко беременная, она по-прежнему его волновала. Нет, не сейчас. Ирина Григорьевна приведет Танюшку с прогулки, и они все вместе сядут за стол, чтобы провести тихий семейный вечер. Такой, как он любит.
– Садись за стол, сейчас буду тебя кормить. Только покричи маме в окно, чтобы они уже возвращались. Ты почему такой задумчивый? На работе проблемы?
Он знал, что жена спрашивает не ради приличия, а потому что ей действительно интересно. Ее любопытство Зимин не одобрял. Снежана с риском для жизни помогла ему раскрыть два серьезных преступления, так что его постоянная тревога за нее возникла не совсем уж на пустом месте. Впрочем, сейчас все ее мысли были связаны исключительно с предстоящими родами и подготовкой к ним, так что удовлетворить ее любознательность казалось ему вполне безопасным.
– Такого запутанного дела у меня, пожалуй, еще не было, – признался Зимин, наблюдая, как Снежана ловко и споро накрывает на стол.
Ее руки мелькали так же быстро, как когда она перебирала коклюшки, плетя кружевной узор.
– Расскажи.
– Понимаешь, совершено три зверских убийства. Убийца расчетлив и холоден эмоционально. Иначе он вряд ли смог нанести точный удар, позволяющий аккуратно слить кровь жертв. Те никак не связаны между собой. По крайней мере, на первый взгляд. При этом у одного из них дома в тайнике хранятся две картины, стоящие миллионы. Если Гольцова убили из-за них, то почему Филонов и Репин так и остались в тайнике? И при чем тут Лопатин и Дубинин, у которых никаких картин не было и в помине?
– Может, их убили просто для отвода глаз? – предположила Снежана.
– Может быть. Но почему тогда оба незадолго до своей смерти собирались вдруг резко разбогатеть? И какое отношение, черт подери, ко всему этому имеет картина Левитана, найденная в стене музея? При этом, заметь, она числится в картинной галерее как пропавшая при краже несколько лет назад, а в тайнике пролежала более двадцати лет. Почему ее не хватились сразу? Ведь именно двадцать два года назад в галерее сработала сигнализация, но тогда Гольцов уверял, что ничего не пропало. А еще примерно в то же время он перестал общаться со своим сыном, который уехал прочь из города. И только незадолго до своей смерти вдруг стал вести телефонные переговоры с каким-то Ванечкой.
– Погоди, я правильно понимаю, что найденный в стене Левитан в коллекции нашего музея числился, а вот обнаруженные в доме Гольцова работы предположительно кисти Филонова и Репина – нет?
– Да, правильно. Никто не знает, откуда они взялись. Я поговорил с Виктором Дорошиным, это человек, много лет занимавшийся расследованием краж антиквариата, прекрасный эксперт в этой области. Он завтра вернется из командировки и организует экспертизу, а также проверку, чтобы выяснить, откуда вообще могли пропасть эти раритеты. Но в нашей картинной галерее они не значатся, это точно.
– То есть фактов много, но в единую схему они не укладываются?
– Совершенно. Тянешь за ниточку, а она, р-раз – и обрывается у тебя в руках. Куча подозреваемых, но у них либо алиби, либо отсутствие мотива, либо никакой связи с жертвами. К примеру, медбрат Вакулин. К Гольцову был вхож, про существование картин мог знать. Допустим, хотел их украсть. Но Лопатина и Дубинина он не знает. Даже если он убил для отвода глаз, то почему выбрал именно их?
– Может, случайно? Они просто шли по улице. Оказались не в том месте. Просто не повезло.
– С одинаковой группой крови?
– Ну да, такое совпадение тоже возможно.
– Хорошо. – Зимин как обычно, по любимой привычке, набычился. – Но картины. Почему Вакулин, если это был он, их не забрал? Тело Гольцова нашли спустя неделю после убийства. У преступника было время. Он же не мог не понимать, что после обнаружения трупа квартиру опечатают. И надеяться на то, что это произойдет нескоро, он тоже не мог. На улице жара.
Он почти кричал.
– Я не знаю, Миш, – мягко сказала Снежана. – Но уверяю тебя, что ты обязательно все поймешь. И дело это раскроешь. Я в этом даже не сомневаюсь.
Хлопнула входная дверь, и квартира сразу наполнилась звонким дочкиным голосом. Танюшка ворвалась на кухню, румяная и взлохмаченная после прогулки.
– Папочка!
Он подхватил ее на руки, прижал к себе, зарылся носом в льняные кудряшки волос. Господи, как же хорошо. Какое же счастье, что они все у него есть. И Танюшка, и Снежана, и будущий малыш, и Ирина Григорьевна.
– Миша, ребенку нужно помыть руки после улицы, – напомнила теща строгим голосом, но Зимин знал, что она улыбается, видя, что он соскучился по дочке.
У него мировая теща.
За столом разговоры о преступлениях пришлось прекратить, но, уложив дочь и вымыв посуду, Снежана сама вернулась к тому, что занимало мысли мужа.
– И что ты собираешься делать?
– Для начала дождаться результатов экспертизы, чтобы понимать, с чем мы имеем дело. Вполне возможно, что найденные картины – это подделки или копии. Хотя тогда непонятно, зачем хранить их в тайнике. Потом еще раз поговорю с писателем Вершининым. Мне интересно, знал он про несметные сокровища своего друга или нет. Ну и выяснить, почему поссорились Алексей Аркадьевич с Иваном Алексеевичем все-таки пора. Вдруг из-за картин и поссорились.
– Сын даже на похороны не приехал.
– Да. Но при этом является единственным наследником. И по закону, и по завещанию. Если Витя Дорошин выяснит, что за найденными Филоновым и Репиным нет криминального следа, Гольцов-младший, то есть Иван Карпов, станет очень богатым человеком.
– Он точно не мог совершить убийства?
– Первые два точно. В момент гибели своего отца и Тимофея Лопатина он был за границей, в отпуске в Турции. Мы проверили. К моменту убийства Ивана Дубинина Карпов уже вернулся в Новосибирск, но преступления-то совершил один человек, а не разные. Возможно, он и замешан, но только как заказчик, не как исполнитель. Еще один обрывок нити, который никуда не ведет.
– Приведет, – с уверенностью в голосе сказала Снежана.
Впрочем, она всегда в него верила. Даже тогда, когда по своей собственной глупости он ее чуть не потерял.
У Зимина зазвонил телефон. Он вздрогнул, представил, что сейчас ему придется ехать на вызов, оставив дома семью, но это был всего лишь один из работавших по делу оперативников, напарник Кости Малахова, которого Зимин отправил к вдове и родителям Ивана Дубинина поискать возможную связь с Ильей Вакулиным.
Вообще-то Малахову он доверял больше, но Костя сегодня после сложного ночного дежурства выглядел совсем вареным, так что Зимин сжалился и оставил ему свободный вечер. Пусть отоспится.
– Михаил Евгеньевич, – услышал он в трубке голос оперативника, в котором сквозило тщательно удерживаемое ликование – неужели нашел? – Михаил Евгеньевич, тут такая интересная вещь выяснилась. Я решил вам сразу позвонить, до утра не ждать. Вам, наверное, важно это знать. Простите, если отвлекаю.
– Слушай, Усольцев, ты не тяни кота за причиндалы, – пробурчал Зимин и мотнул головой, показывая Снежане, что нет, никуда не поедет. Не нужно никуда. – Рассказывай давай.
– В общем, Илью Вакулина в семье Дубининых никто не знает. В клинику «Пульс» они никогда не обращались, массаж не заказывали. Не пересекались нигде. Но зато другая связь вырисовалась. Знаете с кем?
– Усольцев! – взревел Зимин. – Хватит этих театральных эффектов!
– Ладно-ладно. Короче, я узнал, что у погибшего Ивана Дубинина есть старший брат. Ему пятьдесят. Его Никита зовут. Он военный, сейчас в отставке, разумеется. Живет в Калининграде. Семья там у него. Так вот, он учился в одном классе с Иваном Гольцовым. Одноклассники они, понимаете.
Так-так. А это уже интересно. Получается, что связь между убитыми Гольцовым и Дубининым все-таки имеется? Через старшего брата последнего. И что же это дает?
– Усольцев, а ты молодец, – искренне сказал Зимин. – Ты вообще как на этот факт вышел-то?
– Ну, они все говорили, что никакого Илью Вакулина не знают, а я решил, что, может, не помнят просто. И попросил их семейные альбомы посмотреть. Там же обычно много интересного можно найти, если глядеть внимательно. Меня так Дмитрий Воронов учил. В общем, стал я смотреть альбом, пухлый такой, все вперемешку. И Иван Дубинин, и брат его. И в том числе фотография выпускная старшего Дубинина. Никиты то есть. Я ее машинально стал смотреть и подписи читать, а там под одним из портретов подпись «Иван Гольцов». Я уточнил, а они говорят, да, мол, дружил наш Никитка с Ванечкой. Лучшими друзьями были. И дома он у нас часто бывал. И до сих пор они переписываются и даже раз в пару лет встречаются. Гольцов-младший даже в Калининград в отпуск приезжал, а Никита Дубинин летал в Новосибирск в гости. Он, кстати, на похороны Ивана приезжал, только уже обратно уехал.
– Я, Усольцев, скажу твоему начальству, чтобы премию тебе выписали, – искренне радовался Зимин. – Это ж надо таким глазастым быть. Мое почтение Диме Воронову, хороших учеников воспитал. Орлов просто.
Дмитрий Воронов был очень хорошим оперативником, сейчас уже вышедшим на пенсию и работавшим начальником службы безопасности одной из лесных корпораций. Зимин его знал и уважал. Он и кинологом был отличным, а способности его учеников Усольцева и Малахова к оперативной работе свидетельствовали о том, что он и людей тренировал хорошо, не только собак.
– Задание тебе будет. Как передовику производства, – скомандовал Зимин.
– Сегодня? – ликование в голосе сменилось легким унынием.
Еще бы, часы показывали без четверти десять.
– Нет, на завтра, – успокоил Зимин. – Повторишь свой подвиг и поедешь к Лопатиным. Там тоже посмотришь альбомы и поищешь связь между Тимофеем и Гольцовым-младшим. Ну и про Вакулина на всякий случай не забывай. Понял?
– Да, Михаил Евгеньевич. Сделаю.
– Что, туман понемногу рассеивается? – спросила Снежана, когда он закончил разговор и положил телефон на тумбочку.
– Нет, его становится еще больше, – честно признался Зимин. – Один из моих ребят нашел связь между двумя жертвами. Вот только я все равно никак не могу взять в толк, при чем тут эти проклятые картины. И те, и другие хранились замурованными в стене. Они все ворованные? Или только Левитан?
– Слушай, Миш, я несколько лет тому назад читала, как из одного провинциального музея украли, а потом нашли картины именно Левитана. Их было несколько, почти на семьдесят миллионов рублей. Художник не один сезон провел в Плесе, поэтому там есть небольшой музей, обладающий двумя десятками левитановских подлинников. И вот в двухтысячном году на музей был совершен хорошо подготовленный налет, в результате чего пропали пять картин.
– Что ж там, систем охраны не было?
– Были. Налетчики воспользовались отсутствием решеток на окнах. Им на кражу всего три минуты понадобилось. Они камеры видеонаблюдения краской из баллончиков закрасили, выбили окно, сняли пять картин, которые приглядели заранее, и сбежали. Когда наряд приехал, их уже и след простыл.
– Похоже на то, как двадцать два года назад был осуществлен налет на нашу картинную галерею. Левитан именно тогда и исчез, вот только Гольцов, возглавлявший в то время это культурное учреждение, уверял, что ничего не пропало, и заявление писать отказался.
– Все пять украденных в Плесе картин были небольшого формата, но оказались лучшими полотнами из коллекции музея. А спустя три года работы нашлись. Просто действовала профессиональная банда, которую задержали в ходе расследования совсем другого дела, а у них в схроне лежали украденные шедевры.
– В схроне. Как и в нашем случае.
– Да. Картины вернули в музей. Их, кстати, воровали уже во второй раз. Те же самые полотна. В первый раз это случилось в начале девяностых, но тогда преступление удалось раскрыть по горячим следам. А тут три года понадобилось, да и случайно нашли. Чего уж там.
Почему-то Зимину вдруг показалось, что рассказанное сейчас Снежаной очень важно для его расследования. Казалось бы, связи между событиями двадцатилетней давности в Плесе с нынешними событиями нет и быть не может. Или все-таки есть? Похоже, неизвестные злоумышленники, действовавшие через год после событий в Плесе уже в их картинной галерее, просто до мелочей воспроизвели картину первого преступления. Замазали краской камеру, разбили окно, вынесли картину, которую явно присмотрели заранее, и спрятали ее, не торопясь продавать. Вот только нашли ее через двадцать два года, а не через три. Опять совпадения, опять обрывки фактов, которые предстоит как-то связать в единую цепь.
Ночью следователю Зимину снились художественные ценности. В своем сне он бродил по большим выставочным залам со стенами, увешанными картинами. В одном из залов на пустой белой стене была устроена видеоинсталляция. Огромные буквы, то синие, то зеленые, то кроваво-красные вспыхивали, исчезали и снова появлялись, наползая друг на друга и складываясь в слова.
«Левитан», «Репин» и «Филонов» сменялись фамилиями «Гольцов», «Вакулин», «Дубинин», «Лопатин», «Карпов» и снова «Левитан». Фамилия знаменитого пейзажиста почему-то была написана крупнее прочих. Она становилась все больше, больше, буквы наливались краснотой, словно кровью, пока вдруг не лопнули. Внутри сна Зимин почувствовал, как на его лицо упали тяжелые маслянистые капли, и резко проснулся, сел в кровати, растирая ладонями лицо.
Фу, какой неприятный сон. Он покосился на лежащую рядом жену и вздыбленную гору ее живота под одеялом. Снежана крепко спала, равномерно дыша, и живот ритмично вздымался и опускался, убаюкивая безмятежного малыша внутри. Как пускать его в этот мир, в котором так много зла? Не безответственность ли это – давать жизнь детям, если ты не уверен, что можешь обеспечить их безопасность? И как жить потом, если выяснится, что ты не смог.
«Старею я, видимо, – мрачно подумал Зимин и вылез из кровати, чтобы сходить на кухню. Выпить воды и успокоиться. – Тревожен стал без меры. И по-старчески сентиментален». На кухне он взглянул на часы. Половина третьего ночи. Еще можно спать и спать. Сквозь открытое окно вдруг донесся короткий, словно придушенный вскрик, и тут же снова стало тихо. Сделав несколько глотков воды из стоящей в холодильнике бутылки, Зимин прислушался, навострив уши. Как собака. Или как медведь, почуявший опасность.
Было совсем тихо, и он решил, что короткий вскрик ему почудился. Пришел из неприятного сна. Вернув бутылку на место, Зимин закрыл дверцу, вернулся в постель и заснул. До утра никакие сновидения его больше не беспокоили.
* * *
Минувшей ночью Костя впервые остался у Нюси ночевать. Возможно, он и не решился бы на такой смелый шаг, просто после того как между ними произошло то волшебное, что следовало за поцелуем, о котором Нюся так мечтала, Костя тут же снова уснул мертвым сном, только теперь не на диване, а в Нюсиной кровати.
Это было настолько неромантично, что, вернувшись из ванной комнаты и обнаружив своего возлюбленного спящим, Нюся не выдержала и рассмеялась. Нет, ей и в голову не пришло обижаться. Она знала, какая тяжелая у него работа, с бессонными ночами, днями, проводимыми на ногах, и постоянным столкновением с человеческой подлостью, гадостью и грязью.
Как любовник Костя оказался внимательным и нежным, в первые минуты трогательно смущался, гораздо больше самой Нюси, которая считала себя девушкой раскованной и без предрассудков. То, что происходит в постели между мужчиной и женщиной, касается только их двоих. В этом нет ничего постыдного, а мера допустимого определяется лишь добровольным желанием обоих. Это были единственные правила, которых она придерживалась.
Впрочем, по мере того как между ними разгорался огонь, из тлеющего превращавшийся в бушующий, стеснение Кости проходило, так что результатом Нюся была вполне довольна. Умелый, опытный, выносливый, что ж, отлично. Будем считать, что повезло. А теперь пусть поспит.
Утром она проснулась первой, выскользнула из кровати, ушла на кухню готовить завтрак. Кажется, Костя как-то говорил, что на работу ему к восьми. Значит, до того, как уйти, нужно успеть хорошенечко подкрепиться. Она поджарила полоски бекона, сделала яичницу-скрэмбл, которую сама очень любила, намазала бутерброды свежеприготовленной пастой из авокадо, шлепнув сверху небольшие кусочки соленой семги, выложила на блюдо маленькие красно-бордовые помидоры черри, полюбовалась на дело своих рук. Красиво.
Костя проснулся ровно в семь, словно в него был встроен будильник, вышел из спальни в наспех натянутых джинсах. Вид у него опять был смущенный. Ну да. Первое утро всегда испытание. А уж если накануне заснул…
– Доброе утро.
– Монинг, – улыбнулась Нюся. – Я в ванной тебе два полотенца приготовила, большое и маленькое. Ты сходи в душ, а потом завтракать. Ты будешь чай или кофе?
– Кофе, – ответил он быстро. – С молоком, если можно. Нюся, я…
– Ничего не нужно говорить, – прервала она его. – Все просто отлично. Я надеюсь, что ты смог хотя бы немного отдохнуть. Кость, давай собираться. Тебе же наверняка еще домой заехать надо, раз мы же еще сегодня в Малодвинск собирались. Или ты передумал?
– Я – нет. А ты?
– Я тоже нет. Так что вперед.
Они мило позавтракали вдвоем, после чего Костя уехал, а Нюся вымыла посуду, тоже сходила в душ, натянула джинсы и футболку и уселась за компьютер, чтобы доделать всю намеченную на сегодняшний день работу. Около часа дня позвонил Толик.
– Ну что, наша поездка в силе? Во сколько за тобой заехать?
– Да. Только поедем мы на моей машине и возьмем с собой Костю Малахова. Он освободится к шести.
Если известие о том, что с ними в поездку отправляется кто-то третий, и задело Толика за живое, виду он не подал.
– Отлично. Я тоже к шести освобожусь. Приеду домой, покормлю Тоба, и можно двигать. Продукты для бабки Илюха мне на работу привезет. Останется их только в твой багажник перегрузить. Давай вы приедете ко мне в половине седьмого. К ночи доберемся до места.
– Да. Я сейчас забронирую гостиницу. Тебе номер нужен или ты у этой бабки останешься?
– Я у бабки, – неуверенно сказал Толик. – Зачем тратиться, если можно сэкономить. Ты же знаешь, что у меня нет лишних денег.
Нюся знала. Толик Болонин, будучи сыном весьма успешного бизнесмена, жил хоть и не бедно, но исключительно на свою зарплату старшего менеджера по продажам, которая составляла шестьдесят тысяч рублей в месяц. Квартиру и машину ему, конечно, купил отец, но на повседневную жизнь Болонин-старший не давал ни копейки.
– Он меня и в должности не повышает, и зарабатывать не дает, – уныло жаловался Толик Нюсе. – С одной стороны, ему хочется мной гордиться, он всем рассказывает, что видит во мне преемника. А с другой, вообще не подпускает к принятию решений, самостоятельности не дает. Так и состарюсь под его гнетом.
– Уволься, – пожимала плечами Нюся, которая была уверена, что не бывает безвыходных ситуаций. Только трудные решения. – Найди себе другую работу, где ты сможешь расти по карьерной лестнице, ничего не доказывая папочке.
– Как будто это так просто.
– Я не говорю, что это просто. Но это возможно. В конце концов, я свое право на независимость отстояла, хотя мой папочка тоже был не в восторге, что его дочь забросила юриспруденцию и трудится обычным фотографом.
– Не сравнивай. Ты ушла совсем в другую сферу, в которой твой отец просто не может тебя достать. А меня никто из конкурентов не возьмет на работу, потому что я – Болонин. Ты что, не понимаешь?
– Так ты не иди к конкурентам. Выбери тоже совсем другую сферу, в которой Сергей Борисович тебя не достанет. Или поезжай в другой город. В Москву там или в Питер. Где фамилия Болонин не будет никому ни о чем говорить.
– Тебе легко рассуждать, – снова гнул свое Толик, и Нюся от него отстала, потому что поняла, что он не хочет ничего менять.
Идти по линии наименьшего сопротивления, постоянно склоняя голову перед деспотичным отцом, было проще. Нюся знала, что в глубине души Толик такой же, как его отец. Она однажды заехала к Толику на работу и слышала, как он разговаривает с подчиненными: надменно, грубо, на грани хамства. Что ж, гены пальцем не выковырить.
– Ладно, у бабки так у бабки, – вздохнула она. – И еще. Ты не против, если мы до утра воскресенья останемся? Хочется побродить по городу, свежих фотографий наделать.
– Да без проблем, – тут же согласился Толик. – Кроме того, Беседина, если мы будем на твоей машине, я ж все равно никуда от вас не денусь. Пешком домой не уйду.
На том и договорились. После работы Костя приехал к Нюсе, она успела быстро покормить его ужином, за которым он рассказал ей свежие новости по делу. Нюся с интересом выслушала историю о том, что сын Алексея Гольцова, оказывается, учился в одном классе со старшим братом Ивана Дубинина.