– Вы ждете кого-то?
– Нет! Муж в командировке, но минут через двадцать он выйдет со мной на связь по скайпу…
– Хорошо. Спасибо вам. Да, еще один вопрос: вам что-нибудь известно о личной жизни Константина Кречетова? Он, случайно, не был женат? Или же у него была подруга, которая надеялась получить в случае его смерти…
– Я поняла. Конечно, у него были женщины. Не могу сказать, чтобы Женя рассказывал мне какие-то подробности, но я точно знаю, что он отвозил Константина Николаевича на какую-то квартиру, и по дороге они всегда покупали цветы, конфеты, подарки… И в театр тоже он никогда не ездил один, его всегда сопровождали молодые и красивые женщины.
– Так значит, ваш бывший муж мог бы рассказать нам об этой стороне жизни своего шефа?
– Не уверена. Знаете, если бы он захотел, то сделал бы это и раньше. Полагаю, что официальной наследницы, я имею в виду жены, у Кречетова не было.
Ну это Журавлев и без нее знал. Официально Кречетов был не женат. И официально у него была всего лишь одна наследница – племянница Ирина.
С чувством, что он просто теряет время, беседуя с Тамарой, Александр собирался было уже уйти, как вдруг услышал:
– Скажите, а кто займется похоронами Ирины?
Вопрос был неожиданный. И как бы не по адресу.
– Не знаю. – Он задумался. Может, Таня? Но тогда ей придется связаться с доверенным лицом Кречетова, Семеновым Геннадием Петровичем, поговорить с ним о деньгах. Хотя Таня же еще не вступила в права наследования… – Возможно, Семенов Геннадий Петрович. А почему это вас так интересует?
– Уверена, что все это устроит, в том числе и встретится с Семеновым, мой Женя. Думаю, он уже сейчас собирает деньги, суетится. Он ведь любил Ирину. Я все это говорю к тому, что хотела бы ему немного помочь. Подождите минутку, я сейчас принесу деньги. Вы сможете ему передать? – Она легко поднялась и вышла из комнаты. Вернулась, на ходу заворачивая что-то в прозрачный полиэтиленовый пакет. – Вот, пожалуйста, передайте это ему. А я свечку поставлю за упокой души Ирины. Жалко ее, конечно. Совсем молодая же была.
Александр вернулся в машину, закурил, потом, созвонившись с экспертом Ларой, развернулся и поехал к ней в лабораторию. По дороге думал о Соне, о том, что напугал ее сегодня, вероятно, своим образом жизни, работой, зато дал ей возможность увидеть собственными глазами, кто он и чем занимается. И что если она, зная все это, все равно согласится выйти за него замуж, тогда он станет самым счастливым человеком на свете.
Конечно, можно было сразу отправляться к девчонкам в поселок, а там уже уговорить Соню поехать с ним. Но вдруг она устала, ведь она только что, наверное, добралась до дома, приняла душ, Таня покормила ее, и вот они сейчас сидят, разговаривают, Таня строит планы или допрашивает подружку о нем, об Александре, спрашивает, что они делали в Москве, была ли у них возможность остаться наедине, целовались ли… Они такие, эти девчонки!
Лару он застал в маленькой комнате-бытовке, где стояла тумбочка и маленький диван. На этот раз она была без медицинского халата и ужасного, в бурых пятнах, фартука. На ней были бирюзового цвета брючки и белая, в пальмах, летняя блузка. Светлые волосы ее были растрепаны, что делало ее моложе, милее. На тумбочке стояла чашка с кофе и блюдце с печеньем.
– Когда звонил тебе, не надеялся застать здесь, – сказал Александр. – Чем порадуешь?
– Я ждала тебя с утра. Я же мальчику твоему сказала, что все готово, он не передавал тебе?
– Нет… Закружился, наверное. Он влюблен.
– Ну тогда все понятно. А ты у нас когда-нибудь влюбишься?
– Уже.
– Да ты что? И в кого?
– В тебя, Ларочка!
Они оба расхохотались.
– Кречетова перед смертью имела половой контакт с Табачниковым, это факт. На одежде, что мне передали, той, что была изъята из квартиры Крайновой, соседки жертвы, кровь Кречетовой. Только ее. Что же касается потожировых следов на самой одежде, которые могли бы принадлежать убийце, то забор материала невозможен – одежда новая. И джинсы, и черная футболка, и светлая куртка. Женщина носит сорок второй – сорок четвертый размер одежды. Обувь, забыла сказать, как у золушки, тридцать четвертый. И этой обуви нет.
– Получается, что она вошла ранним утром к Кречетовой, предварительно прихватив с собой пакет с вторым комплектом одежды, убила ее, взяла брошь из шкатулки, после чего хладнокровно переоделась в другую одежду, а окровавленную сунула в пакет, вышла, вернулась в квартиру Крайновой, дверь которой специально оставила незапертой, и спокойно вышла из дома. Вот такая маникюрша Роза.
– Да она просто дьявол! – Покачав головой, Лара отхлебнула кофе. – Думаю, у нее не все в порядке с головой. Это до какой же степени она должна была ненавидеть эту Кречетову, чтобы так с ней поступить! Зачем было вообще убивать, не понимаю? Если ее интересовала в первую очередь брошь, то она могла просто оглушить, ударить девушку по голове или запереть в туалете, к примеру. Но так жестоко убивать? Кстати говоря, орудие убийства ведь так и не нашли?
– Нет, не нашли.
– Но похоже на домашний тесак для мяса. Длинное лезвие, глубокая рана. Жаль, что никто не может сказать, имелось ли такое орудие на кухне Кречетовой.
– Вряд ли, она не готовила. Хотя что мы можем знать о ее кухне?
– Тоже правильно.
– Что с ДНК?
– Надеюсь, что утром все будет готово, я позвоню. Что, Журавлев, трудно продвигается расследование?
Он промолчал.
– А ведь я слежу за этим делом. По первому каналу уже прошли два шоу, посвященные Кречетову и его племяннице. Позвали каких-то известных людей, которые якобы были знакомы с семьей, несли разную чушь про существование какой-то неофициальной жены Кречетова… Слушать было противно.
– И?
– Потом выяснилось, что была у него одна женщина. Любовница. Реально. Молодая и очень красивая. Имя такое красивое – Ида. И ее вроде бы даже нашли, организовали видеосвязь то ли с Бельгией, то ли с Францией, где она проживает. И она сидит такая напуганная, ресницами хлопает, отвечает на вопросы, говорит, что очень любила Константина Николаевича, но никогда с ним не проживала, что давно замужем, но время от времени приезжала в Москву, встречалась с ним. На вопрос, как же реагировал и реагирует на это муж, она как-то так уклончиво отвечала… Кто-то в зале прокомментировал ее ответы, сказал, что, возможно, муж ничего и не знает или очень старый… Вот как-то так. Но девушка она на самом деле очень красивая, холеная такая. Трудно представить ее с тесаком в руке…
– Попрошу Георгия связаться с телевизионщиками, узнать ее контакты. Позвоню сейчас Табачникову, пусть посмотрит это шоу…
– А ты думаешь, он его не смотрел?
– Ну да. Спрошу его, кто она такая, эта Ида.
Потом, вспомнив про деньги, которые ему передала Тамара, позвонил Табачникову и назначил ему встречу неподалеку от лаборатории, на летней террасе итальянского кафе «Пицца». В ожидании одного из своих самых главных свидетелей он расположился за столиком в тенечке, заказал пасту с грибами, ледяное безалкогольное пиво и, откинувшись на спинку удобного диванчика, расслабился. И даже закрыл глаза. Он так устал, вымотался, что даже пожалел уже о том, что не перенес эту встречу на завтра. Уснул.
Официантка принесла ему пасту и тихо, стараясь не разбудить, поставила перед ним тарелку, бокал и бутылку пива.
Журавлев спал, и сон его был тревожный, ему снилось, что на него нападают какие-то люди с ножами, что он отбивается от них, пытается нащупать у себя пистолет, но так и не находит. И вот появляется Табачников, идет прямо на него и увеличивается в размерах, голова его становится огромной, затем прозрачной, и вот прямо из его глаз выстреливают яркие красные лучи, они соединяются в один луч и неприятно так звенят, резонируя и раздражая слух…
Он проснулся и схватил телефон – звонила Таня. Мысленно обратившись к Богу, чтобы с Соней ничего не случилось, чтобы этот звонок не предвещал ничего худого, он взял трубку.
– Журавлев! – услышал он истеричное завыванье Татьяны и почувствовал, как леденеет затылок. – Журавлев, нас ограбили! Только что! Какая-то девица проникла в дом, я была здесь, но ничего не слышала… А потом услышала! Она… она была в перчатках! Слышите, в перчатках! Поэтому следов нигде нет. Невысокая хрупкая девушка с рыжими волосами!
– Что ей надо было? Что пропало?
– В шкатулке были драгоценности, в той спальне… там, где сейф… Она опустошила шкатулку.
– А где Соня?
– Не знаю, она же была с вами!
– Я отправил ее на такси к вам. Надеюсь, с ней ничего не случилось, и она скоро появится дома. А я вызываю опергруппу.
Неужели этот день никогда не закончится? Как же много всего произошло, сколько встреч и разговоров, вопросов и ответов, и все как-то мимо. Ни одной ведь зацепки! И Жора давно не звонил, обещал составить список близкого окружения Ирины Кречетовой, допросить этих «мажоров», может, кто-то среди них имел зуб на нее. Хотя парень и так много работает, конечно. И тоже влюблен.
Он перезвонил Табачникову и перенес встречу на следующий день.
– Ваша бывшая жена просила меня передать вам кое-что… Я перезвоню еще, подробнее договоримся о времени.
– Тома? – переспросил недовольным тоном Евгений, который к тому времени уже подъезжал к кафе и был явно раздражен тем, что встреча со следователем не состоится. – А она-то здесь с какого боку?
– Завтра, Табачников. Все завтра и расскажу вам.
– Вы что, виделись с ней, значит? Что ж, могу себе представить, сколько гадостей она успела вам про меня наговорить… Сука…
Журавлев сел в машину и позвонил Соне. Длинные гудки. Не слышит или не хочет разговаривать с ним?
26
– Танечка, как к вам добраться-то? Автобус какой? Или электричка? Я же понятия не имею, где эта ваша Рублевка.
Таня на какое-то время словно выпала из реальности, услышав голос из своего прошлого. Он принадлежал соседке, очень милой и улыбчивой женщине – Наталье Сергеевне Портновой. Поначалу она даже и не поняла, кто такая Наталья Сергеевна, поскольку давно считала себя отрезанной от «рассказовского» прошлого, стала забывать (или хотела забыть?) лица знакомых и подруг и соседей. И тут вдруг в памяти всплыло ее румяное лицо, добрые глаза тети Наташи. От нее всегда пахло молоком, или же Таня это сама себе придумала, потому что просто покупала у нее молоко, творог, сметану. Работящая, очень приятная женщина. И муж у нее, дядя Егор, тоже добрый, всегда помогал им с мамой, вообще всем, кто бы ни обращался к нему за помощью, помогал. У него не сарай был, а целая мастерская, где он ремонтировал все подряд, от бытовых приборов до водяных насосов, и брал за это просто копейки.
– Что-нибудь случилось? Дом сгорел? – Ей захотелось узнать сразу все и непременно сейчас, чтобы не сойти с ума от неопределенности.
– Почему сгорел? Стоят ваши дома. Танечка, а у вас-то с Соней все в порядке? Вы здоровы? Не температурите?
Она, понятное дело, как и все вокруг, боялась ковида, однако зачем-то притащилась в Москву. Неужели для того, чтобы посмотреть на Кремль? Вот не сидится им, пожилым, на месте!
– Да все в порядке. Вы хотите приехать к нам сюда?
– Да. Я тут собрала кое-что, гостинцы.
– А как вы вообще узнали мой номер? – вдруг спохватилась она. Странный звонок, странный будет визит. Почему Наталья Сергеевна решила найти именно их? Вроде не родственники, а просто соседи.
– Когда ты была последний раз в Рассказово, то зашла к нам, помнишь? И сказала, что работаешь в «Синей собаке», в магазине для животных. Вот я и запомнила.
Спросить ее прямо в лоб, почему она хочет встретиться, а значит, и остановиться именно у них с Соней, Таня не решилась. Если уж приехала и позвонила, значит, других вариантов у нее и не было. Может, на лечение тетя Наташа приехала или купить чего.
Это же надо! Приехать в Москву, найти магазин «Синяя собака»… Значит, не такая уж она и дремучая, Наталья Сергеевна, может, и смартфон имеется с интернетом, вот там все и узнала и про магазин, и контакты нашла, неужели Кондратьеву позвонила? Ладно, пусть уж приезжает, тогда она ее обо всем и расспросит. Соня точно обрадуется. Она вообще любит всех «рассказовских», относится к ним с какой-то даже нежностью.
– Вы где сейчас находитесь?
Соседка объяснила. Получалось, что в самом центре, в кафе «Шенк» в Газетном переулке.
– Так это ж Охотный ряд! Там все так дорого! Наталья Сергеевна, как вы там оказались?
– Все потеряться боялась. Кремль посмотрела, прошлась немного, устала, решила зайти перекусить, вот так здесь и оказалась. Дороговато, конечно, но можно же раз в жизни посидеть в дорогом кафе и выпить кофе рядом с Красной площадью.
– Ладно. Сидите там, я сейчас вызову вам такси. Потом перезвоню и скажу номер машины, договорились?
Ну вот она и решилась на первый благотворительный поступок. Вызовет и сама оплатит такси соседке. Не такие уж и большие деньги, всего-то полторы тысячи, быстро, за полчаса, соседку и доставят. Уж так ей хотелось продемонстрировать свою состоятельность и щедрость, что она не сообразила поначалу, что скажет, когда Наталья Сергеевна увидит, где они с Соней живут. Надо будет посоветоваться с Соней.
– Соня! – позвала Таня подругу.
Всего полчаса тому назад дом покинула следственная группа. Помимо экспертов, в дом вломилась целая толпа полицейских, людей в штатском, скорее всего, предположила Таня, прокурорские. Работали в спальне, откуда были похищены драгоценности, но мужчины стояли и курили на крыльце, пили лимонад на кухне, какой-то незнакомый им человек, тоже следователь, допрашивал их с Соней о драгоценностях, о том, кто они такие и что делают в доме. Потом, судя по его поведению, ему позвонил Журавлев, и допрос был приостановлен.
– Да здесь я… Пепел вычищала со ступеней… – смахивая пот со лба, сказала запыхавшаяся Соня. – Не понимаю, что это у них за кайф такой – свинячить в таком доме, пусть даже и на крыльце! Разве не видно, что это почти музей! Я ведь там пепельницу для них оставила… Неужели нарочно так делали? Уверена, что Саша бы так не поступил. Пойду и вымою руки.
– Да постой ты! Знаешь, кто к нам сейчас приедет?
– Кто? – усмехнулась Соня, краснея на глазах. – Откуда ты знаешь? Ночь скоро…
– Да не Стрелок твой! Ни за что не угадаешь! Представляешь, мне позвонила Наталья Сергеевна из Рассказово!
И Таня рассказала ей, как вызвала соседке такси.
– Умница! Господи, это же надо! Тетя Наташа приедет сюда, к нам! Ох, а что же мы ей скажем, что делаем здесь?
– Думаю, что я не должна раньше времени признаваться ей в том, что этот дом уже практически мой. Вот как пройдет положенное время, как документы все оформлю…
– Правильно. Золотые слова. Чем кормить-то ее будем? Угощать?
— Хорошая идея, — сказал Бера, — только я должен сначала поговорить с капитаном. Может, ты пока все приготовишь? Нам нужна наживка.
Мальчик ушел, но не раньше, чем они с Бера перебросились еще несколькими фразами. Кармайн подавил стон жалости и отвращения. Юный Дезмонд уже успел познать плотскую любовь, однако, отнюдь не с противоположным полом. Бера был его наставником и в этой области тоже. В мозгу Кармайна промелькнули еще несколько греческих имен.
— Юный Дезмонд не прихвастнул по поводу своего интеллекта? — спросил Кармайн, когда мальчик не мог их слышать.
— Самую малость, — хохотнул Бера. — Ай-кью у него действительно в верхнем диапазоне, ближе к гениям. — Он нахмурился. — Правда, круг его интересов несколько ограничен. Его таланты математические, но не эстетические, ему не хватает любознательности.
— Очень прагматичная оценка, учитывая, что мальчик в вас души не чает.
— Уж какая есть, — сказал Бера, ничуть не озабоченный тем, что Кармайн догадался о его отношениях с юным Дезмондом.
— Полагаю, теперь вы оспорите завещание? — спросил Кармайн.
— Возможно, этого не потребуется. В завещании нет каких-либо специальных оговорок на случай смерти Эрики. Если повезет с советом попечителей, думаю, обойдемся без лишней юридической мороки, — непринужденно пояснил Бера. — Очевидно, что мать мальчика была незаслуженно лишена права опеки мстительным бывшим мужем. Зачем теперь Филу Смиту или другим членам правления «Корнукопии» осложнять жизнь Филомене? В общем, все будет тип-топ.
«Доходчиво и поверхностно, — подумал Кармайн, — в самый раз для такого профана, каким он меня считает. Но в целом скорее всего так и выйдет. Это все, что мне нужно знать. Руководство «Корнукопии» останется прежним еще года три или четыре. А там, учитывая привязанности юного Дезмонда… Но кто знает? К тому времени он, вероятно, закончит Гарвард и будет думать своей головой. Гомосексуальность мальчика меня не волнует. А вот его патриотизм… Интересно, что думает Тед Келли по поводу лояльности Энтони Бера? Надо будет спросить».
Кармайн встал со стула и попрощался. Филомена осталась на террасе, Бера проводил капитана до машины.
— Изрядно вам пришлось намотать миль за три раза, — сказал адвокат, придерживая дверцу.
— Что ж, ничего не поделаешь, — вздохнул Кармайн, сел за руль и, махнув рукой на прощание, укатил прочь.
Несколько минут спустя он был в воздухе над Нантакетским проливом.
— Что это за остров — Нантакет или Мартас-Винъярд? — спросил он, когда водная гладь внизу сменилась пестрым одеялом суши.
— Мартас-Винъярд, — ответил пилот.
После нескольких минут полета над 95-й магистралью вдоль побережья Коннектикута Кармайн снова был в Холломене. «Фэрлейн» за это время даже с Кейп-Кода не успел бы выбраться. Выпрыгнув из вертолета, Кармайн решил презентовать специальному агенту Теду Келли бутылку его любимой выпивки. Как здорово успеть вернуться домой как раз к обеду в «Мальволио»! На все про все ушло меньше трех часов.
После обеда Кармайн, не найдя ничего лучшего, снова отправился в осточертевшую ему «Корнукопию».
Фил Смит перебрался в кабинет Дезмонда Скепса, отказавшись при этом от услуг секретаря Ричарда Оукса. О прибытии Кармайна Смиту доложила его расфуфыренная мегера.
Обстановка почти не изменилась, но все же сразу было видно, что кабинет теперь принадлежит мужчине: исчезли вазы с цветами, городские пейзажи с сонными улочками сменились мрачными гравюрами Хогарта, а лайковая обивка мебели из серовато-зеленой стала красной.
— Не хватает парочки флагов со свастикой, — сказал Кармайн.
— Простите?
— Много черных, белых и красных тонов. Как раз в нацистском Духе.
— Вы, капитан, любите вывести собеседника из равновесия своими язвительными замечаниями, но сегодня я на вашу уловку не клюну, — сказал Смит. — Я слишком счастлив.
— Что, так не нравилось ходить в подчиненных у женщины?
— Какому мужчине это нравится, если по-честному? Однако ее пол я бы еще мог стерпеть. Что меня по-настоящему выводило из себя, так это нерешительность.
Словно пародируя траур, Смит облачился в черный шелковый костюм и черный галстук, густо усеянный белыми пятнами; его запонки были из черного оникса в золотой оправе, туфли — из превосходной черной лайки. Верх франтовства. Смит выглядел замечательно, казалось, даже помолодел. Быть главной шишкой в «Корнукопии», очевидно, доставляло ему огромное удовольствие, чего он и не скрывал.
— Куда подевался Ричард Оукс? — спросил Кармайн.
Смит скорчил презрительную мину:
— Он гомосексуалист, капитан, а мне не нравятся гомосексуалисты. Я сослал его в Сибирь.
— Что такое Сибирь на глобусе «Корнукопии»?
— Бухгалтерия.
— Остроумно. Для меня она тоже была бы Сибирью. Арктические просторы цифр… А вот насчет гомосексуалистов я с вами не согласен. Для некоторых мужчин гомосексуализм — естественное состояние. Разумеется, это не касается сексуальных преступлений, с которыми мне приходится сталкиваться.
Интересно, давно ли Смит видел Дезмонда Скепса Третьего? Вот где его ждет сюрприз!
Внезапно Фил Смит сбросил личину дружелюбия.
— Что вам нужно? — спросил он грубо. — У меня много дел.
— Я хочу знать, где вы находились весь тот день, когда труп Эрики Давенпорт был подброшен в мой лодочный домик.
— Здесь, в «Корнукопии». С восьми часов утра и до шести вечера. Найдется немало свидетелей, готовых это подтвердить. Ради Бога, займитесь поисками в другом месте! Единственный способ, которым я устраняю людей, — это ссылка в «Сибирь». Признаю, я бы с удовольствием разделался с доктором Эрикой Давенпорт, но только без убийства. Разве это наказание? После меня ей потребовалась бы смирительная рубашка.
— Охотно верю, мистер Смит. Что вы имели в виду, когда назвали ее нерешительной?
— Именно то, что означает это слово. Гомосексуалист в качестве секретаря — очень показательно, можете мне поверить. Один из способов, позволяющих «Корнукопии» оставаться в лидерах, — это поглощение более мелких независимых компаний, особенно тех, у которых есть передовые идеи и которые нашли нишу для нового продукта. Переговоры о слиянии имеют свою специфику, свои временные рамки. Нужно ковать железо, пока горячо. Эрика в этом ничего не смыслила. Из-за нее мы упустили четыре компании меньше чем за четыре дня: с тремя из них работал Фред Коллинз, с одной — я. Каждую мы обхаживали от нескольких недель до нескольких месяцев. Но Эрика все колебалась как последняя идиотка, а потом побежала советоваться к Уоллесу Грирсону.
— Разве вы не могли принять решение большинством голосов? — полюбопытствовал Кармайн.
— Нет. Решающее слово было за ней. По завещанию Дезмонда она распоряжалась контрольным пакетом юного Дезмонда, — кисло сказал Смит.
— Хм. Таким образом, у вас были все причины избавиться от Эрики, хотя вы бы для этого воспользовались иным способом.
— Вы туго соображаете, капитан? Я только что сказал то же самое.
— Нет, мистер Смит, соображаю я нормально, — холодно возразил Кармайн. — Просто хочу удостовериться. — Он встал и неторопливо подошел к длинной стене, на которой с геометрической точностью были развешаны гравюры Хогарта: изображения Лондона давно минувших дней — города, где правили голод, убожество и порок, где человеческая жизнь не стоила ломаного гроша. Смит озадаченно наблюдал за ним со стороны. — Поразительно, — произнес Кармайн, поворачиваясь к фигуре за черным лакированным столом. — Человеческое страдание в высших своих проявлениях, и художник видел это каждый день. Не делает чести тогдашнему правительству, не правда ли?
— Полагаю, что не делает. — Смит пожал плечами. — А почему вас это так заинтересовало?
— Да так. Просто немного странная тематика для кабинета главы промышленной компании, особенно если учесть, что ее продукция служит умножению человеческого страдания.
— Ах это! — воскликнул Смит. — Ну, тут я не виноват. Гравюры полностью на совести моей жены! Я попросил ее заняться оформлением.
— Тогда это все объясняет, — сказал Кармайн и, улыбнувшись, вышел.
Следующими на повестке дня стояли Гас Первей, Фред Коллинз и Уол Грирсон, в таком порядке.
Первей выглядел искренне расстроенным, он недавно вернулся из Лос-Анджелеса с похорон Эрики. Как и у Фила Смита, его алиби на день смерти Эрики было железным.
— Мистер Смит считает, что доктор Давенпорт была чересчур нерешительной, — сказал Кармайн, гадая, делился ли Смит своими соображениями по этому поводу с другими. Очевидно, делился.
— Я не согласен. — Первей вытер глаза. — Фил и Фред — две акулы, они заглатывают все, что попадается на их пути, не задумываясь, смогут ли это переварить. Эрика была уверена, что все четыре компании принесут больше проблем, чем пользы.
Коллинз поддержал точку зрения Фила Смита, зато Грирсон встал на сторону Первея.
— Ей была свойственна разумная осторожность, — сказал Грирсон. — Думаю, именно поэтому Дез захотел, чтобы «Корнукопию» возглавляла она. Однако Эрика выкупила небольшую фирму для «Дормуса», у которой есть хорошие наработки по использованию солнечной энергии. Результата придется ждать не одно десятилетие, но меня это заинтересовало. Эрику тоже. Я не собираюсь вмешиваться во внутренние дела фирмы, только вложу некоторый необходимый капитал в ее инфраструктуру и буду ждать урожая. То же самое с дистилляцией морской воды. К мелким компаниям надо присматриваться, капитан, а не проглатывать их. — Грирсон неосознанно повторил метафору Первея. — В этом смысле нерешительности Эрики шла исключительно на пользу делу. К несчастью, в отношении большинства других вопросов этого сказать нельзя.
— Что ждет «Корнукопию» теперь, когда доктора Давенпорт больше нет?
— Руководство возьмет на себя Фил Смит. Забавно. Пятнадцать лет он протирал штаны, а теперь вдруг встрепенулся и развернул бурную деятельность. — Грирсон нахмурился. — Не знаю только, надолго ли его хватит. Надеюсь, что надолго. Лично я не горю желанием стать на его место.
— Что вы можете сказать о жене Смита? — спросил Кармайн, вспомнив коричневую шляпу блином.
— Натали? — засмеялся Грирсон. — Она откуда-то с Севера, называет себя саами. Это вроде эскимосов. Трудно поверить, правда? Голубые глаза, светлые волосы. Говорят, саами все светлые. По-английски говорит ужасно. Мне она нравится, она… э-э… такая жизнерадостная. Дети настоящие красавцы, все блондины. Девочка и два мальчика. Никто из них не пошел по стопам отца — удивительно, как часто это случается. Какими бы богатыми ни были родители, дети хотят все делать по-своему.
— Не стиляги?
— Скорее работяги. Натали приучила их к труду. После университета каждого непременно возила на родину, в страну полуночного солнца. Такой бзик. Они, конечно, там не остались. Разъехались кто куда.
– Могу быстро кабачки пожарить. Чеснок-то у нас есть? Ты же купила?
— Смиты, похоже, представляют собой экстравагантную парочку.
– Нет, забыла…
«Невероятно, — подумал Кармайн. — Уол Грирсон любит посплетничать. Никогда нельзя судить о людях по внешности. Он, наверно, лучшая подруга своей жены».
– В магазине была и чеснок не купила? Кстати, я же не успела тебя спросить, как прогулялась? Узнала что-нибудь нового о Кречетове?
— Смиты это еще что, видели бы вы Коллинзов, когда была жива первая жена Фреда. Ее звали Аки. Турчанка — и тоже блондинка, представьте себе. Очень эффектная, хотя довольно своеобразная. Родом то ли из Армении, то ли с Кавказа. Дети — просто загляденье, теперь уже, конечно, взрослые парни. Один служит офицером морской пехоты в Западной Германии, другой — ученый в НАСА, работает над отправкой человека на Луну.
– Я познакомилась с Лерой, поваром Кречетова. Она живет в семье, где двое детей и две няни, представляешь? И вот как раз недавно вся семья укатила куда-то на море, и она осталась одна. Никак не нарадуется, что может спокойно поспать и что ей не приходится готовить два меню – детское и взрослое…
— Что с ней произошло? Развод?
– А Санек? Ты застала его?
Лицо Уола Грирсона посерьезнело.
– Нет. Он на самом деле поставил качели в саду и ушел. Но ничего, увидимся еще.
— Нет. Несчастный случай на охоте в Мэне. Какой-то придурок с ружьем принял ее за оленя и снес ей пол-лица. Поэтому мы терпим шлюшек Фреда. Когда Аки была жива, он ничего такого себе не позволял.
– Ладно, я начинаю кабачки жарить, а ты заканчивай уборку. Прямо не верится, что сейчас тетю Наташу увидим. Да она обалдеет, когда увидит дом…
— Жуткая история, — сказал Кармайн.
Волна радости вновь охватила Таню, когда она ощутила себя хозяйкой дома, у нее даже голова закружилась.
— Да, не повезло Фреду.
Соня убрала пылесос, расправила ковры и вышла на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом. В вечерней синеве, опустившейся на сад, розы приобрели какие-то фантастические и причудливые краски и словно светились изнутри раскаленными углями, лунными камнями, бледными изумрудами. Соне почему-то хотелось плакать. Да, Таня права, если она и дальше будет так себя вести, то Саша подумает, что она его избегает, и станет остывать к ней. Но если бы она осталась у него в первый же день, то что бы он подумал о ней? Или это неважно?
В голове Кармайна рождались какие-то странные образы, мерцая, трепетали на границе сознания, как предмет, которым некий садист- офтальмолог размахивает на краю вашего периферийного зрения: вроде бы есть, но стоит повернуть голову, чтобы рассмотреть получше, — бац! — и исчез.
Она достала телефон, чтобы позвонить Журавлеву, спросить его, как дела, что нового, словом, как-то напомнить о себе, а заодно узнать его настроение, почувствовать это по тону его разговора. И вдруг вспомнила, что телефон ее отключен! Она же нарочно его отключила.
— Может быть, я схожу с ума? — спросил Кармайн во время разговора с Дездемоной, предварительно включив на телефоне шифратор.
Она знала, что завтра их жизни переменятся. Что самые ее близкие люди от нее отвернутся. И что уже совсем скоро станет ясно, правильно ли она сделала, оставив своего любимого Стрелка, вернувшись сюда, в Мякинино, или нет. Уж слишком долго наблюдала она за тем, какую роль в жизни обыкновенной девчонки играют мужчины, как коверкают они ее жизнь, как ломают, как заставляют прогибаться и унижаться всего лишь потому, что они женщины, слабые существа. Мимолетные романы самой близкой подруги Танечки всегда заканчивались одним лишь разочарованием – ее бросали сразу же, как только узнавали, что она приезжая, без денег и престижной работы, без образования. Что с ней, такой незащищенной и за которую некому постоять, можно обращаться вот так – бросать посреди улицы без объяснений, ударить по лицу в пьяном угаре просто так, чтобы доказать самому себе, что есть на свете существо, которое его боится, заставлять делать аборт, принуждать к сексу в любое время дня или ночи, ставить в неловкое и безвыходное положение, не заплатив за нее в кафе, оставить возле метро вместо того, чтобы после утомительного секса просто привезти домой… А чем от нее, от Танечки, отличается Соня? Ей еще повезло, что она девственна и не успела хлебнуть женского горя и унижения, но что станет с ней после того, как она поверит Стрелку? Что, если он, завоевав ее, остынет к ней, перестанет звонить и отвечать на звонки, сделает вид, что никогда не приглашал ее в свою жизнь, и просто исчезнет, как исчезали из жизни все любовники Тани. Что Соня знает о мужчинах? Только то, что ей рассказывала о них Таня. И вот этот страх разочарования и страх душевной боли, которую она не сможет вынести, как-то отрезвил ее, опустил на землю.
— Нет, милый, ты здравомыслящий как никогда, — сказала она. — Мне знакомо это чувство. О, как я по тебе скучаю! — Она сделала паузу, потом нанесла коварный удар: — И Джулиан тоже. Правда, Кармайн! Как увидит какого-нибудь мужчину, похожего на тебя или с твоей походкой, сразу начинает подпрыгивать. Так трогательно!
Как узнать человека получше? Как довериться ему, не боясь предательства?
— Дездемона, это нечестно!
— Ты еще не узнал, кто убийца?
… Таня разложила поджаренные кружочки кабачков на красивую тарелку, густо обмазала майонезом, достала из холодильника колбасу, ветчину, сыр и принялась нарезать.
— Увы, нет. В том-то и дело. Должен знать, но не знаю.
– Соня, это ты? – спросила она, услышав быстрые шаги в холле, рядом с кухней.
— Не унывай. Еще узнаешь. Погода хорошая?
Вдруг раздался звук, похожий на звук треснувшего стекла, довольно громкий, затем как будто бы посыпались крупные осколки на плиточный пол.
— Превосходная, — взял реванш Кармайн. — Как всегда в Коннектикуте весной.
«Разбила вазу!» – с досадой подумала она, и новое чувство сознания того, что Соня разбила ее, Танину, вазу, даже успело разозлить ее.
— Угадай, как здесь?
– Соня! – воскликнула она раздраженно и, вытирая машинально руки о фартук, двинулась к двери. – Ну что там еще?! Ты там поосторожнее!
— И гадать нечего. Дождь. Пятьдесят градусов широты, влияние Гольфстрима. Поэтому климат мягкий и много осадков.
Она вышла из кухни в холл, где приглушенно горел свет красивых, похожих на экзотические цветы светильников Тиффани, и тут волосы ее зашевелились! По лестнице крадучись спускалась хрупкая девушка в черном трико и черной водолазке. Рыжая, аккуратно подстриженная челка прикрывала половину лица. В руках девушки был большой саквояж.
– Эй! – умирая от страха, пролепетала Таня, пятясь обратно в кухню. – Вы чего?
Она так растерялась и испугалась, что, оказавшись на кухне, громко хлопнула дверью и даже придвинула к ней тяжелый стул, как если бы он мог своим весом спасти ее от проникновения на кухню убийцы. Затем, слыша шаги, которые удалялись так, как если бы преступница шла к выходу, кинулась к окну и увидела своими собственными глазами, как девушка, почему-то уже без саквояжа, бежит по садовой дорожке к воротам, вот промелькнуло оранжевое пятно – ее голова, в синеве сада в движении, словно пунктиром, обозначились белые кисти… Вряд ли это такие белые руки, скорее всего, это белые хирургические тонкие перчатки!
Таня отшвырнула от себя стул, распахнула дверь и закричала что было мочи:
– Соня-а-а-а-а!!!
27
– Девчонки, это ничего, что я так, без приглашения?
Глава одиннадцатая
Журавлев стоял на крыльце и широко улыбался. В руках его была коробка с тортом.
За его спиной при свете фонарей блестел ночной испариной сад.
То, что Симонетта Марчиано внезапно ворвалась к нему в кабинет, несколько удивило Кармайна; впрочем, Симонетта всегда и всюду не входила, а врывалась — такой уж характер. Боевой дух у нее остался с военных сороковых, отмеченных главной победой ее жизни — матримониальным пленением майора Дэнни Марчиано, до той поры счастливо избегавшего всех ловушек. Симонетте тогда едва исполнилось двадцать, однако молодые солдатики ее не интересовали. Ей был нужен зрелый мужчина, способный обеспечить красивую жизнь с самого начала их отношений. Положив глаз на майора Марчиано, Симонетта пустила в ход все восхитительные уловки молодости, красоты и жизнерадостности. Теперь Марчиано оставалось несколько лет до пенсии, в то время как его супружнице только-только перевалило за сорок.
– Я подумал, что вы тут все испереживались после того, как у вас тут побывали эксперты и полиция, что вы напуганы… Решил вот поддержать вас сладеньким.
Сегодня на ней было розовое платье в красный горошек с пуговками впереди; юбка едва доходила до колен, открывая красивые ноги в чулках со швами; розовые лайковые туфли на старомодных невысоких каблуках и с бантиками прекрасно подходили к ее наряду. Голову венчала корона искусно уложенных волос. Вопреки моде на помаду приглушенных тонов Симонетта предпочитала ярко-красную. Увидев миссис Марчиано впервые, человек со стороны легко мог подумать, что она не отличается строгостью нравов, и ошибся бы. Симонетта всей душой была привязана к своему Дэнни и их четырем детям, а если в чем и заслуживала упрека, так это в чрезмерном любопытстве — ни одно событие в Холломене не происходило без ее ведома. Агентурная сеть Симонетты проникла в мэрию, Чабб, управление округа, торговую палату, общественные организации и тайные клубы — всюду, где был шанс подхватить какую-нибудь пикантную новость. Симонетта, шутил ее муж, — живая Библиотека конгресса с тем преимуществом, что не надо возиться с каталожными карточками.
– Журавлев, вы даже не представляете себе, как мы вам рады! – Таня, открывшая ему дверь, буквально втащила его в дом. – Пойдемте! У нас тут пир горой! К нам приехала… Сейчас сами все увидите!
На кухне за накрытым столом сидели Соня и незнакомая женщина преклонных лет. Увидев Журавлева, она улыбнулась.
— Привет! — Кармайн вышел из-за стола, чмокнул Симонетту в щеку и предложил стул. — Великолепно выглядишь, Нетти.
Поначалу он вообще принял ее за Людмилу Николаевну, очень уж они были похожи, один тип. Но, как потом оказалось, это была знакомая девушек из Рассказово, соседка – Наталья Сергеевна, приехавшая в Москву по своим делам и решившая навестить своих землячек.
Она поправила прическу.
– Время за полночь, а у вас тут, у москвичей, жизнь бурлит… – заметила Наталья Сергеевна, поджав губы. – А мы у себя там в это время уж десятые сны видим.
— Если уж ты заметил, то это действительно так.
– Саша, да вы присаживайтесь, смотрите, что у нас есть! Белые маринованные грибы! Деликатес! Ну и картошечка, кабачки, все по-простому… – суетилась Таня.
— Кофе?
Журавлев не сразу понял, что наследница пьяна, и сильно. Соня, похоже, тоже выпила и теперь сидела тихая, уставившись в одну точку.
— Нет, спасибо. Я заскочила на минутку. В погребке «Баффо» начинается собрание организации за освобождение женщин. — Она хихикнула. — Обед, итальянское красное вино и целые ушаты грязи.
– Девчонки, что у вас тут произошло?
— Не знал, что ты стала феминисткой, Нетти.
Таня поставила перед ним рюмку и налила туда водки.
— Еще чего! — фыркнула она. — Лично я требую только равной оплаты за равный труд.
– Вот! Выпейте!
— Я могу чем-то помочь? — спросил Кармайн, окончательно сбитый с толку.
– И все же? – Он выпил.
– Она опять была здесь, – бухнулась на стул Таня с видом жертвы.
— О нет, конечно! Я здесь не за этим. Просто Дэнни как-то говорил, что вы ищете людей, которые были на банкете фонда Максвеллов.
– Кто?
— Ты ведь и сама там была, Нетти.
– Журавлев! Как кто? Девица эта рыжая! Я на кухне была, услышала шум… – Таня принялась нести какую-то околесицу о девушке, той же самой, что украла накануне драгоценности, а если сравнить ее описание с маникюршей Розой, то и убийце Кречетовой!
— Да, за столом Джона. Только мы ничего такого, что вам нужно, не видели, я точно помню. Знаешь похоронное бюро «Упокоение»? — спросила она ни с того ни с сего.
– Не слушай ее, у нее крыша поехала, – вдруг оживилась Соня. – Только я в доме была, двери были заперты. Это все нервы! Никого здесь не было. И саквояжа я тоже не нашла. Галлюцинации это.
— Кто ж его не знает? Барт, наверное, похоронил половину Восточного Холломена.
– Что-нибудь пропало?
— Притом лучшую половину.
– Да почем я знаю? – пьяно захныкала Таня. – Как будто бы я знаю, что здесь есть… Может, статуэтка какая дорогая или картина… Но я точно ее видела! Это она, та же самая, что приходила тогда за драгоценностями!
Вступление заинтриговало Кармайна; в этом заключалось искусство Симонетты — вначале набросать хлебных крошек, чтобы собрались все утки, а уж потом жахнуть из дробовика.
– Таня, думаю, что тебе надо пойти спать… – сказала Наталья Сергеевна. – Я, правда, не совсем поняла, что здесь происходит, но чувствую, что все это никоим образом не касается моих девочек, ведь так? – Она обратилась уже к Александру. – Они же просто работают в этом доме, а потому не могут нести ответственность за то, что здесь происходит, и тем более за кражу!
— С тех пор как умерла Кора, он очень изменился, — продолжала Нетти.
– Мы разберемся.
— Они любили друг друга, — серьезно сказал Кармайн.
– Вот и отлично! Вас Сашей ведь зовут? Саша, угощайтесь. А ты, Сонечка, приготовь нам всем чай. Молодой человек принес торт!
— Жаль, что у него нет сына, чтобы продолжить дело! Дочери — хорошо, только едва ли они захотят пойти по стопам отца.
– Вы пейте чай, а я пойду всем постели приготовлю, – вздохнув, как это делают утомленные гостями хозяйки, сказала Таня и ушла.
— Помнится, муж старшей как раз и продолжил семейное дело, сам стал гробовщиком и взял предприятие Барта в свои руки.
– А я им как снег на голову, – сказала Наталья Сергеевна, нарезая шоколадный торт на ломти. – Ну ничего, я ненадолго, им недолго придется меня терпеть. Завтра, вернее, сегодня уже утром и уеду.
– Наталья Сергеевна, что вы такое говорите?! – вынырнув из дремы, возмутилась заплетающимся языком Соня, поднялась и включила чайник.
— Только не вздумай называть Барта гробовщиком в его присутствии! Он предпочитает называться организатором похорон.
— Нетти, такими темпами мы к вечеру до сути не доберемся! — не утерпел Кармайн.
– Ну ладно-ладно… Саша, вы бы проводили девушку спать, а то она уснет прямо здесь за столом… Я сама чай заварю.
— Мы уже почти добрались. Остался один шажок. Так вот, со смерти Коры прошло уже полтора года, и дочери Барта очень за него волнуются, — продолжала Нетти, невозмутимо следуя намеченному курсу. — Первые шесть месяцев они его не трогали, но потом решили растормошить. Не дали пропустить ни одной премьеры в театре, покупали ему билеты в кино и на общественные мероприятия — в общем, устроили старику веселую жизнь.
Какая-то неестественная обстановка царила вокруг. Какой-то подвох чувствовался в каждой произнесенной фразе за столом. Кто эта тетка? Что она делает в этом доме? Из Рассказово. А как она их нашла? Здесь, в Мякинино?!
— Ты хочешь сказать, что он был на банкете фонда Максвеллов? — перебил Кармайн.
В кухню заглянула Таня, взглядом, качнув головой, показала Журавлеву, чтобы он вышел, мол, поговорить надо.
Симонетта скорчила недовольную мину:
– Вам вместе постелить, или как? – спросила она его, пьяно вращая глазами.
— Господи, Кармайн, какой ты нетерпеливый! Ну да, дочери уговорили его купить билет. — Она снова воспрянула духом. — Вчера в салоне красоты я оказалась рядом с его младшей дочерью, ну и спросила, как поживает Барт. — Она усмехнулась. — Пока впитался лосьон, она мне чуть ли не всю его жизнь успела рассказать. В том числе упомянула кое-что и про банкет. Кажется, Барту там не особенно понравилось, его угораздило подсесть к каким-то пьяницам и чудикам, как он сказал Долорес.
– Конечно, вместе, – тихо, сквозь зубы, ответил Александр.
Симонетта поднялась и взяла вещи — свитер, ключи от машины, розовую сумочку.
– Обидишь ее – убью. – Она, вялая и сонная, показала ему свой маленький кулачок.
— Ну, я побежала, Кармайн, пока! Повидай Барта. Может, он чем-нибудь поможет.
И умчалась, едва не столкнувшись с Делией в дверях.
— Боже ты мой! Кто это был? — спросила секретарша.
Чувствуя себя чуть ли не преступником или совратителем, а также незваным гостем, нарушившим все существующие правила, заявившись сюда так поздно, Журавлев набрался храбрости и, вернувшись на кухню, молча, не обращая внимания на Наталью Сергеевну, застывшую с фарфоровым чайничком в руках, поднял Соню со стула на руки и понес на второй этаж, где Таня постелила им постель в одной из спален.
— Жена Дэнни Марчиано, Симонетта. Один из самых ценных источников информации холломенского полицейского управления. Если бы ФБР удалось наладить с ней контакт, думаю, их заботам пришел бы конец. — Кармайн посмотрел на часы: — Скоро обед. Делия, найди мне, пожалуйста, номер Джозефа Бартоломео. И его адрес.
– Ты все-таки приехал… – блаженно улыбнулась она. – Это хорошо. Как дела? Есть новости? Если это секрет, то я – молчок! – Она, дурашливо гримасничая, приложила указательный палец к своим губам.
Насколько помнил Кармайн, прежде хозяин похоронного бюро «Упокоение» жил рядом со своим предприятием, в нескольких минутах ходьбы или неторопливой поездки на катафалке от католической церкви Святого Бернарда. Однако после смерти жены он передал бизнес своему зятю и купил квартиру в здании страховой компании «Мускат», где раньше обитал Кармайн. От окружного управления рукой подать.
– Не знаю, в состоянии ли ты сейчас что-то слушать…
Поразмыслив, Кармайн попросил Делию назначить похоронных дел мастеру встречу в «Мальволио». Мистер Барт оказался дома и охотно принял приглашение.
– Я – вся внимание! – Она даже выпрямилась на кровати и теперь сидела, слегка раскачиваясь из стороны в сторону и близоруко щуря глаза. И такая она была в этот момент милая, хорошенькая и какая-то теплая, что Журавлев готов был прямо сейчас наброситься на нее с поцелуями.
– Виделся с Тамарой, бывшей женой Табачникова. Хорошо устроилась. Считает себя предательницей по отношению к нему, думаю, что жалеет, но давно уже простила за роман с Кречетовой. Больше того, представляешь, она, предполагая, что Евгений захочет похоронить Ирину, просила меня передать ему деньги.
Когда Кармайн вошел в закусочную, его гость уже сидел за столиком в дальнем конце просторного зала и пил кофе. Хотя по-настоящему гробовщика звали Джозеф Бартоломео, все знакомые называли его Бартом; это имя ему нравилось, поскольку не вызывало ненужных ассоциаций этнического или персонального толка. Джозефов в мире пруд пруди — от Сталина и до Маккарти, а вот Бартов гораздо меньше. В свои семьдесят Барт выглядел на любой возраст от пятидесяти до восьмидесяти, настолько невыразительной у него была внешность. Никто не смог бы толком описать ни как он выглядит, ни как себя ведет. Телосложение — среднее, лицо — обыкновенное, манеры тоже самые обычные. Настоящий идеал для представителя его профессии — незаметный человек, который добросовестно заботится о чьих-то ушедших близких, организует похороны, следит за соблюдением всех формальностей, потом удаляется, не оставив в памяти ничего, что вносило бы диссонанс в последние скорбные воспоминания.
— Добрый день, Барт, как поживаете? — спросил Кармайн, протягивая руку.
С этими словами Александр вдруг вскочил и куда-то убежал, вернулся с пакетом.