– Не продвинулось расследование по убийству? – сменил тему Муркин.

– Продвигается! – бодро ответил Потапов. – Это пока тайна следствия. – И обратился к Анисину: – Ну что, поехали?!

Глава 20

Кристина Колпачкова и ее тайны

За беседой Елена Семеновна с Кристиной не заметили, как пролетело время. Кристина постепенно становилась спокойнее. Она уже не производила впечатление человека затравленного, незаслуженно побитого. Говорила в основном она, а Елена Семеновна слушала и вставляла реплики. Шварц понимала, что девушке, пережившей потрясение, надо выговориться, и умело направляла беседу: пусть говорит, пусть о себе рассказывает. Ей это сейчас необходимо.

Девица оказалась хотя и чуждого Шварц романтического пошиба, но довольно начитанная. Конечно, иногда Кристина спохватывалась, вспоминала о погибшей любви, пропавшей молодости, о необходимости «мировой скорби». В такие минуты она опять приобретала вид непризнанной декаденствующей поэтессы, бормотала даже какие-то стихи, вроде:

Молчат глухие дома,Листья шуршат опавшие.И нежность сводит с умаСердце мое уставшее.

Однако поскольку Елена Семеновна реагировала на эти приступы меланхолического романтизма в меру здраво, они быстро с Кристины слетали, и она вновь становилась более-менее нормальной девушкой девятнадцати лет – да, с выкрашенными в фиолетовый цвет волосами, да, не слишком счастливой в настоящее время, но, во всяком случае, вполне психически здоровой и даже неглупой.

В общем, когда Мила вернулась с сухой одеждой для обеих, они уже почти подружились.

У Милы и Лели размер одежды совпадал, и кофта с юбкой, которые Леля принесла для подруги, пришлись впору. Для Кристины Мила принесла свое самое маленькое платье, но и оно, конечно, было велико худенькой девушке. Мила предусмотрительно захватила поясок. В широком ярком платье, перехваченном в талии пояском, девушка слегка смахивала на цыганку, но в целом выглядела неплохо. Мокрую одежду Кристины и Лели они уложили в целлофановый пакет.

Чтобы не пугать мать Кристины (девушке пришлось бы объяснять, почему вернулась в чужом платье), решили зайти втроем к Миле и высушить утюгом собственную одежду девушки. Попутно разговаривали. С появлением Милы разговор опять вернулся к музею, к перспективам Кристины в музейной работе. Она неплохо знала историю тенишевского Фленова. В ответ на Милино восхищение честно призналась, что интерес к музейной работе и искусству возник у нее три года назад, после знакомства с реставратором Александром Красухиным. Он очень интересно рассказывал о строительстве храма, о своем знаменитом прадеде, о его талашкинской жизни. Неудивительно, что Кристина влюбилась в молодого человека. Ни в Талашкине, ни в Смоленске она не встречала равных Александру Красухину.

Когда пришли домой и взглянули на часы, поразились, как быстро пробежало время: шел уже четвертый час. Сережка еще спал: он тоже натерпелся сегодня страху, и Мила перед вторичным своим уходом на озеро дала ему детских успокоительных капель, уложила его. Поэтому разговаривали тихо, почти шепотом. Мила гладила синее платье Кристины, а сама девушка вместе с Лелей сидела за столом. У обеих после непредвиденного купанья проснулся аппетит. Обе только теперь наконец осознали, в каком страшном приключении участвовали.

Мила их чувства понимала: она и сама была потрясена увиденным. Со студенческих лет она восхищалась подругой и восприняла как должное, что и в пенсионном возрасте Леля сохранила свойственную ей решительность, а также спортивные навыки. Мила была по натуре добра и домовита, поэтому сейчас она радовалась счастливому завершению приключения и с удовольствием опекала Кристину.

Несмотря на принадлежность к разным поколениям, эти трое чувствовали друг к другу большое доверие. Здесь надо заметить, что Кристина практически не имела подруг. С девочками в университете она не сошлась, так как презирала их практичность, их меркантильные (как ей казалось) интересы, а они смеялись над ее декадентскими замашками, над ее детским романтизмом. С мамой у нее были хорошие отношения, но мама Кристину плохо понимала. Раиса любила дочь и все ей прощала, однако понять не могла. Поговорить откровенно девушке было не с кем.

А теперь она чувствовала, что ее понимают, прощают мелкие слабости, принимают такой, какая она есть. Пережитый стресс еще обострял это чувство. Кристина начала осознавать, что чуть было не совершила самую страшную ошибку, что, если бы не Елена Семеновна, лежала бы она сейчас на дне озера, полузарытая в ил и песок. А так она сидит в уютной комнате, в компании двух замечательных пожилых женщин – начитанных, образованных. И она, Кристина, их очень интересует! Они ее слушают с интересом, расспрашивают обо всем, сочувствуют ей. И она говорила, говорила…

– К Тенишевой ведь все самые известные художники ездили! – рассказывала она. – Так что начинающий художник мог наблюдать их работу. Вот Александр Тиунов и увлекся живописью. В Талашкине постоянно жил Малютин, часто бывали Репин, Рерих, Врубель. Писали здесь. Здесь было интересно, такие страсти кипели, связанные с искусством! Врубель, будучи в Талашкине, написал картину «Взлетающий демон», потом сошел с ума, чуть ее не уничтожил.

– Да, у Врубеля было психическое заболевание, он и умер рано, – вставила Мила. – Я читала. Неужели это здесь, в Талашкине началось?

– В Талашкине у него был уже рецидив, второй приступ то есть. А первый, кажется, в Москве. Это не все время у него было, а приступами. Он лечился в лечебнице.

– А что же с картиной? – напомнила Леля.

– От него картину спрятали, чтобы спасти ее. Княгиня велела Тиунову, тогда еще подростку, написать сверху пейзаж. Он написал озеро наше. А в тысяча девятьсот пятом году, во время волнений, здесь поджоги устраивали, и картина эта сгорела. Ее и не спасал никто. Никто не знал, что это Врубель, Тиунов никому не говорил.

– А откуда же потом узнали? – заинтересовалась и Мила.

– А никто и не узнал! Ой! Ну ладно, я вам расскажу. Я сама случайно узнала, даже Татьяна Викторовна не знает!

– Как же так: Татьяна Викторовна не знает, а ты знаешь? – Леля высоко подняла брови.

– Я узнала случайно. – Кристина запнулась. – Случайно услышала! – Она остановилась, закручинившись. Потом махнула рукой и продолжила: – Саша Красухин рассказал об этом в интервью. А я… случайно присутствовала.

– В каком интервью? Я читала интервью, самое последнее, что Валерий Скуматов у него брал. Там про Врубеля нет ничего, – заметила Леля.

– Елена Семеновна, вы не понимаете – в интервью не все включают, что человек рассказал! Я же сама на журналистике училась, знаю. И на практике успела побывать, как раз у Валерия Андреевича мы с Костей были, он хороший журналист. Редактор оставляет определенное количество знаков, а сокращает сам интервьюер. Валерий Андреевич сократил то, что к храму отношения не имеет, это естественно. Так всегда журналисты делают.

– Жалко как! Такой интересный момент сократили… – вставила Мила. – А откуда известно, что именно та картина сгорела? Откуда вообще Красухин про сгоревшую картину Врубеля знал?

– Как откуда?! Его прадед, художник Тиунов, которому сверху, по врубелевскому холсту, пришлось озеро писать, рассказал своим детям. А они Саше.

– Кристиночка, а как получилось, что вы присутствовали при интервью? – спросила недоверчивая Мила.

Кристина опустила голову. Потом, наоборот, задрала ее очень высоко и с вызовом сказала:

– Ну, я подслушала!

Поскольку отрицательной реакции не было: никто ее не стыдил, не ужасался – девушка после небольшой паузы продолжила:

– Понимаете, я с Сашей познакомилась давно, когда в школе еще училась, мне шестнадцать лет было. Он тогда первый раз в Талашкино приехал и у нас комнату снял. Он еще никого не знал в Талашкине, ему скучно было. И мне многое рассказывал, но при этом он меня ребенком считал – ему ж тогда уже двадцать три стукнуло! И объяснял, как маленькой. А я уже взрослая была – тем более в университет через год поступила. И я ему пыталась показать, что я взрослая современная девушка. А Саша… он не понял. Ну, я и пришла к нему, объясниться хотела. Пришла к дому Шукаевых, но зайти сразу побоялась. Окно было открыто, я подошла, а он интервью дает Валерию Андреевичу. Я и остановилась послушать… интересно же. Потом уже не стала заходить, домой вернулась.

Вспомнив, что она взрослая и разочарованная в жизни, Кристина попыталась опять играть в даму и посмотрела на старших подруг гордо. Однако получилось жалобно.

– Ничего, не расстраивайся: ты же нечаянно услышала, ты не хотела подслушивать, – сказала добрая Мила. – Зато теперь ты знаешь интересную историю про Врубеля. Когда будешь водить экскурсии по Фленову, рассказывать будешь людям!

– А почему Тиунов был уверен, что картина сгорела? – спросила Леля. – Как он это узнал, если уже ушел к тому времени из Талашкина?

– Саша упомянул в интервью, что Тиунов после, когда уже известным был, два раза делал в сельсовет запрос, и ему на оба запроса ответили, что общежитие женское сгорело еще в тысяча девятьсот пятом, и все картины, что там висели, сгорели. Ничего не осталось.

Глава 21

Сыщик Цуциков и дело Тиунова

После поджога в Талашкине, едва не погубившего конный завод, началось дознание. Стали разыскивать поджигателей. Лесничий рассказал, что встретил под мостом двух подозрительных молодых людей, которые толкнули его в воду, а сами убежали. Но лиц их он не разглядел.

Становой пристав зачастил в Талашкино. Он принимал таинственный вид и говорил страшным шепотом, однако дело не двигалось с места. Поджоги в округе продолжались, хотя имение больше не трогали.

Однажды к Тенишевой пришел некий странный тип, представившийся сыщиком Цуциковым. Он говорил, что командирован в имение приказом губернатора якобы для расследования поджогов. Этот сыщик был известен в Смоленской губернии как ловкий и удачливый. Был он не в меру разговорчив и самоуверен. Марии Клавдиевне показался хитрым. Однако его рассказы о раскрытых преступлениях развлекали. Он поселился в имении, стал часто посещать княгиню. Вел он себя чрезвычайно загадочно: куда-то исчезал, за кем-то следил, бродил по соседним деревням, посещал пивные.

Ни Савося Тиунов, ни Прохор Хамченко по пивным не ходили. Они с того поджога редко стали встречаться: Савося прекратил посещать сходки. Из бывших товарищей по политическому кружку на это обратил внимание только Хамченко. Трубникова уже не было в Талашкине, отставной гимназист Лунев (брат Панковой), предупрежденный становым, тоже уехал в Смоленск. Теперь вел кружок Прохор. Поначалу он посмеивался над Савосей, обвинял в трусости.

– Один сарай поджег и уже испугался! А ведь мы всю Россию подожжем! Ох, и заполыхает! – говорил он и радостно смеялся. От смеха веснушчатое Прошкино лицо морщилось, глаза под светло-рыжими ресницами превращались в щелки, нос сжимался в пуговку.

Дразнилки продолжались меньше недели. Потом Хамченко перестал дразнить, зато начал вовлекать Савосю в политические беседы, звал его опять на сходки, насмехался над произошедшей с ним переменой. В политических спорах он был дока, Савося чувствовал, что поддается его аргументам. Однако впечатление от пожарища было еще сильно, и на сходки он не шел. Хамченко оставил Савосю в покое только после того, как получил резкий отпор. Они подрались. Тиунов был ниже, но шире в плечах. Он вышел победителем. После этого Прохор его больше не трогал.

Тиунов по-прежнему ходил в мастерские, занимался резьбой по дереву. Но работа плохо отвлекала. Княгиню он со времени пожара ни разу не встретил – старался избегать. Он решил, что уйдет из Талашкина: не сможет больше княгине в глаза посмотреть. Надо ему уходить. Тем более что пусто теперь стало вокруг него, и поговорить не с кем.

Артем, еще недавно лучший друг, значительно отдалился со времени посещения Савосей сходок. После пожара он и вовсе обходил бывшего друга стороной: догадывался, что Савося мог участвовать в поджоге. Нюру ссора друзей огорчала. Оба парня стали избегать и ее: не хотели объяснять девушке, что произошло между ними.

Нюра мало знала про революционный кружок и потому не догадывалась об участии в нем Савоси. Заметив перемену, произошедшую в нем после пожара, она встревожилась. Как поговорить с ним?

Девушка стала часто приходить в мастерские, она постоянно попадалась на глаза Тиунову – то узор для вышивки попросит сделать, то остановится и о своем рассказывает, а то вдруг и расспрашивать станет как да что, да почему он невеселый ходит.

И однажды Савося рассказал ей все. Про свое участие в поджоге, про встречу с княгиней, про стыд свой и раскаяние. Нюра, слушая его, заплакала: «Что же теперь будет?» Когда он признался ей, что хочет уходить из Талашкина, девушка заплакала еще сильнее, однако согласилась с ним. Надо уходить. Оставаться ему нельзя. И арестовать могут – вон становой в село зачастил… А если и обойдется, Савося сам не сможет здесь стыд вытерпеть, сам себя обнаружит. Дома Нюра тоже плакала. Она уже давно любила Сашу. Иногда девушке казалось, что и она нравится ему. Но о чувствах речи между ними не заходило. Нюра не призналась бы в своем чувстве первая. А Саша… Саша думал только о живописи. Он мечтал учиться и никаких серьезных планов семейной жизни не строил.

В общем, после разговора с Нюрой решение укрепилось. Савося твердо решил уходить, нельзя ему иначе, нет ему больше в Талашкине жизни. Уйдет он тихо, чтобы расспросов никаких не было. Никому не скажет, кроме Нюры. И куда идти, они тоже вместе решили. В Москву, конечно, – там, в большом городе, легко затеряться. Да и не пропадет в большом городе хороший резчик, найдет работу.

Однако Саша все тянул, все откладывал свой уход. Десять лет он прожил в Талашкине. Теперь эта жизнь казалась ему очень счастливой. Все складывалось так хорошо и просто. Неужели это он сам, сам разрушил свою жизнь?! Как ни тяжело ему было сейчас, он придумывал всякие причины, отсрочивал уход. И едва не опоздал.

Однажды Цуциков явился к Марии Клавдиевне весьма воодушевленный.

– Я раскрыл дело о поджоге в вашем имении! – заявил он со свойственной ему самоуверенностью. – Один из поджигателей мне известен. Это резчик по дереву Александр Тиунов. Тиунов ходил на сходки, был близок к Трубникову, дружил с еще одним смутчиком – Прохором Хамченко. А главное – Тиунова видели в день пожара несколько человек, это помогло мне восстановить его маршрут. Его передвижения в тот день свидетельствуют, что он и есть злоумышленник! Он был возле сараев перед поджогом. Это можно понять, если отследить все его передвижения в тот день. На место пожара он вышел со стороны реки – именно там лесник встретился с поджигателями. Вот схема его передвижения, составленная мною. Вы видите, что Тиунов специально шел кружным путем – чтобы запутать свидетелей. Я сумел восстановить весь его путь в подробностях. Считаю это доказательством и намерен арестовать его.

Реакция княгини сыщика огорчила: Тенишева не поверила ему.

– Сашу Тиунова я знаю десять лет, – сказала она. – Он учился в школе с первого года ее основания. Я сама принимала его в школу. Это прекрасный, благодарный мальчик. У нас с ним всегда было полное взаимопонимание. Он просто не может причинить мне вред! Кому же и верить, если не верить Саше Тиунову?! Он один из лучших резчиков по дереву в Талашкине, он талантлив. Я собираюсь послать его учиться живописи в Париж. Саша Тиунов не способен на такое подлое, бесчестное дело, как поджог! Да еще рядом с конюшней!

– Княгиня, – возразил Цуциков. – Мой огромный опыт в раскрытии преступлений показывает, что весьма часто преступления совершают люди, от которых мы этого не ожидаем. И, увы, те, кто кажутся друзьями, чаще всего и причиняют нам зло. Человеческая природа несовершенна. Мне очень жаль, но я обязан арестовать Тиунова.

– Я прошу вас этого не делать! – рассердилась княгиня. – Позвольте мне хотя бы поговорить с ним один на один. Если он в чем-то виновен, он признается мне. Я в этом уверена!

«Эта женщина слишком решительна. С ней трудно спорить, ее невозможно убедить», – подумал Цуциков. А вслух сказал:

– Что ж… поговорите. Я тоже уверен в своих доказательствах, и если этот Тиунов действительно так хорош, как вы его представляете, он сознается.

Глава 22

Обеденное время в трех домах

На обед у Анисина ничего не было.

– Может, кашу гречневую сварим? – спросил он.

В ответ Потапов вынул из полиэтиленовой сумки две большие селедки. Покачав головой, Анисин почистил одну селедку, а другую положил в холодильник. Отварили картошки, порезали лучок, хлеб черный тоже нашелся, достали подсолнечное масло. Накрыли стол на веранде. Свежий ветерок дул в открытое окошко, красивые цветы «золотые шары» качали желтыми головами сразу за оконной рамой. Эти цветы Анисин любил с детства, они всегда росли у него в палисаднике.

– И что, неужели мы будем селедку так просто есть? – спросил Анисин. – О чем ты думал, когда покупал? Кто ж ест селедку просто так?

Потапов помолчал.

– Селедка без водки – деньги на ветер, – сказал наконец он и достал из той же сумки четвертинку.

Анисин посмотрел на часы. Рановато пить, рабочий день не кончился. Достал из холодильника банку прошлогодних маринованных грибов и выложил их на тарелку. Полил маслом, кивнул Потапову.

– Лучку порежь! – И тяжело вздохнул. – Еще только три часа. Ты-то пенсионер, а у меня рабочий день не кончился. Два часа ждать, а я проголодался.

– Пока пообедаем, он и кончится. И вообще – ты ж перерыв на обед не брал? Значит, у тебя сегодня короткий день! – Потапов порезал лук и наполнил рюмки. – За здоровье!

Закусили селедкой с картошкой.

– Хорошо! – сказал Анисин и налил по второй. – Ну, чтоб Муркина этого поймать без шума и пыли!

Потапов за рюмку взялся тремя пальцами, но ко рту не подносил.

– А ты думаешь, он виноват? В убийстве или что на чердак лазил?

– На чердак, возможно, вместе с Разумовым лазили. А насчет убийства – Демину видней! – Выпили.

– На дурака он не похож… – Потапов поймал вилкой скользкую грибную шляпку, проглотил.

– Кто? – спросил Анисин.

– Никто! Ни Муркин, ни Разумов не похожи…

– А кто сказал, что дураки?

– А зачем им на чердак лезть?

– По молодости… Кровь играет!

– А собаку убить? Тоже для игры?

– А с чего ты решил, Петрович, что собаку убили? Тузик сам сдох!

– Больно кстати он сдох! Тебе не кажется?

– Но ты ж сам альпинистское снаряжение нашел, Петрович! Для чего ж они его вытащили?!

– Да. Скорее всего, это снаряжение использовали… А вот кто? Не обязательно они. Может, отец Разумова, альпинист этот? Вызнал на чердаке что надо – и в Анталию! А может, и они. А может, журналист? Он, говоришь, тут квартиру купил? И мыши у него водятся…

– А мыши-то при чем?

– При том, что травят их крысиным ядом. И собаку мог отравить.

– Тузика?

– А кого ж! Главный вопрос в данном случае, Степаныч: зачем? Если узнаем, на кой этот чердак понадобился, поймем и кому! Приглядеться к этим ребятам надо.

– За мотив, значит?

– За него!

Анисин начал убирать со стола: уже и водка кончилась, и селедка, и грибы почти все доели. Потапов сидел, задумавшись.

«Если собаку отравили, если снаряжение альпинистское задействовали, тут серьезный мотив должен быть. Что-то там такое искали на чердаке… может, что было у стариков ценное? Но это местные только могли знать. А все подозреваемые – приезжие…»

– Знаешь что, Степаныч, – сказал он вслух. – Давай-ка сделаем запрос на всех: и на Муркина, и на Разумовых, и на Скуматова заодно. Звони Демину – скажи, пусть проверит, не имели ли их предки отношения к Талашкину.

– Петрович, я тебя не узнаю: чего ты из-за чердака разволновался? – Анисин грязные тарелки в раковину укладывал. – Там и не было ничего ценного!

– Не было или было – мы того не знаем. А не нравится мне все это вместе. У тебя что, часто происшествия тут случаются? Чтоб и убийство, и попытка ограбления сразу?

– Ну, редко… Убийства вообще не припомню.

– Вот. А не связаны ли оба происшествия? Уж больно загадочны оба. И чердак может быть ключом к убийству! Может, там искали то, из-за чего и реставратора убили?! Зина ведь местная?

– Зина местная, я ее с детства знаю. Ее бабушка поваром служила в санатории, когда тут в господском доме санаторий устроили, еще в начале двадцатых. Неплохой был санаторий, однако быстро разрушился, в негодность пришел, потому что не ремонтировали ведь ничего. Частично и разворовали. После войны уже только фундамент стоял. На нем и построили Дом культуры. Тоже сейчас разваливается – видел, наверно.

Потапов кивнул:

– Видел. Ремонт большой требуется. А княгиня эта когда уехала?

– Окончательно в тысяча девятьсот семнадцатом. В тысяча девятьсот пятом тоже уезжала на два-три года, пока не улеглось. Она как революция – так уезжала сразу. Основные ценности, что остались после ее отъезда, забрали в музеи – тут комиссия работала.

– Значит, бабушка Зинина ничего ценного не могла из господского дома… скажем так, экспроприировать?

– Не, особо ценного там уже не оставалось. Какие-то вещи – стулья там, картины народ, конечно, тащил, но это негласно дозволялось. Когда санаторий закрыли, там склад сделали. В это время уже и не возбранялось что-то взять ненужное. Оно бы там все равно сгнило. Это все не очень ценное было.

– Знаешь, я думаю, может, сходим к этой Зине и расспросим еще раз, что там на чердаке. Даже не что было, а что могло там быть – вот как надо спрашивать. Может, искал этот жулик что-то, чего и нет у Зины, а он помнит, что у бабки ее могло бы быть…

– Ну, если так тебе хочется, Петрович, сходим, – согласился покладистый Анисин. – Тогда надо сейчас идти, потому что нужно сегодня лечь спать пораньше, чтобы раненько на рыбалку успеть. Подожди, сейчас Демину позвоню – доложу про снаряжение и попрошу в архиве про подозреваемых узнать.

Главные подозреваемые – Разумов и Муркин – в это время тоже обедали. Гречневой кашей с молоком.

Костя, которому завтра предстоял экзамен, целый день готовился, учил. Кашу сварил Муркин.

Муркин был какой-то странный. Он сегодня весь день не мог дозвониться до Кристины.

– Кристина – девушка кокетливая, – успокаивал его Костя. – Поиграет и ответит.

Но Витя оставался печален и озабоченно смотрел на дисплей. Сейчас, за обедом, Разумов хотел немного развлечь друга, отвлечь его от грустных мыслей. Разговор вертелся вокруг единственного за сегодняшний день события – визита участкового.

– А дед этот – рыбак, друг Степаныча – какой смешной: «пионэры, пионэры!». Любят старики поучать! «Вы снасти уберите!» Нашел тоже снасти! Рыбак называется!

Витя грустно кивал:

– Ты знаешь, я не стал говорить, но баба Зина эта действительно со странностями. Кому ее чердак нужен-то!

– Пионэрам, конечно! – рассмеялся Костя.

– Ты завтра во сколько поедешь на экзамен? – спросил Муркин, выскребая из кастрюли остатки каши.

– С утра, раненько. Она быстро принимает. После двух там уже нечего делать будет.

– Все выучил?

– Почти. Я весь год учился, не филонил. Так что мне к экзаменам готовиться легко. Каша хорошая была! Спасибо, что сварил. Ты допивай молоко. Завтра приеду после экзамена, сходим в Раздорово – еще купим.

Почему Витя печален, он не спрашивал. Просто старался отвлечь друга от грустных мыслей. Мало ли чего Кристинка не отвечает! Она вообще с прибабахом. Странно, что Муркин этого не замечает.

Кристина, между тем, в данном случае не кокетничала. Она не отвечала, потому что в телефон ее во время утреннего прыжка в озеро проникла вода, и с тех пор он не работал. В это время они с Милой и Лелей уже встали из-за стола. Кристина в высохшем и выглаженном платье стояла у двери и ждала, пока Леля оденется – та захотела девушку проводить – и заодно прогуляться по улице. Миле идти на прогулку было некогда: она усаживала обедать Сережу – он только проснулся.

Глава 23

Тяжелый разговор

Когда за ним пришел становой, Савося был уверен, что его отвезут в Смоленск, в кутузку. Однако привели его к флигелю для гостей, который располагался неподалеку от господского дома. Подозреваемого в поджоге Тиунова заперли в боковой комнате – для прислуги. Там находились два стула, стол, кровать. Савося сел на стул и начал глядеть в окно. Хорошего от ареста ждать не приходилось. Тяжелые думы одолевали юношу. Его посадят за поджог, надолго. Из тюрьмы он выйдет не скоро. Художником ему стать не суждено.

Он пропустил момент, когда княгиня вышла из дома, но что направлялась она к флигелю, сомнений не оставляло. Вот она открыла наружную дверь и вошла, вот жандарм повернул ключ в замке. Вскочив со стула, он ожидал.

«Можешь идти», – отпустила княгиня жандарма и вошла.

Саша легко угадывал настроение людей по их виду, это была одна из сторон его художнического таланта. Сейчас он видел, что за внешним спокойствием Марии Клавдиевны скрывается сильное волнение.

– Давай присядем, Саша, – сказала она, кивнув на второй стул и усаживаясь сама. И усмехнулась. – В ногах правды нет! – Дальше она заговорила уверенно, хотя и излишне эмоционально. – Саша, мы давно знакомы, и я буду говорить прямо. Цуциков уверяет, что вы поджигатель, но я не верю в это. Я знаю своих учеников, знаю вас уже десять лет и никогда не сомневалась в вашей преданности.

Тиунов, опустив голову, молчал. Тогда княгиня продолжила:

– Меня поражает бессмысленность происходящего. Для чего это было сделано? Вы знаете, что в последнее время я жила, исключительно чтобы быть полезной моему окружению. Если в деревне была нужда, если у мужика падала лошадь или корова, я ни разу не отказала в помощи. Цель моей школы вы отлично знаете. Я действовала только на благо окружающих людей. Для чего же был этот поджог? Разорить меня он не мог. Вы должны понимать, что потеря двух сараев с сеном и даже, паче чаяния, конюшни, не могут меня разорить. Меня хотят напугать? Заставить бросить мое дело помощи крестьянам? Меня хотят заставить закрыть школу? Но какую пользу это принесет окружающему населению? Я уеду за границу, и все заработки, которые сейчас имеют крестьяне, прекратятся с моим отъездом. Саша, я все еще надеюсь, что вы не принимали участия в поджоге.

Саша поднял опущенную голову. В глазах его стояли слезы.

– Принимал, ваше сиятельство…

Княгиня ждала, но больше он говорить не мог.

– За что же? Зачем? – спросила она с горечью.

– Я ошибся. Это была ошибка. Я был неправ, простите, Мария Клавдиевна! – сказал он и опять опустил повинную голову. И снова замолк.

Княгиня тоже на миг опустила голову.

– Мне очень больно слышать, что поджог был сделан одним из тех, о ком я заботилась, о ком беспокоилась, как о родном… Я этого не заслужила.

Тут она, вскинув голову, взглянула ему прямо в лицо, и он увидел в ее глазах страдание. Она заговорила быстро и решительно:

– Саша, вы поступили дурно против меня и против своих же братьев-крестьян. Однако я думаю, что ваше раскаяние искреннее. Что касается меня, то я вас прощаю. Я сейчас отпущу вас. Не знаю, какова будет реакция Цуцикова, возможно, мне не удастся уговорить его перестать вас преследовать. Поэтому советую как можно быстрее уходить из Талашкина – сегодня же, сейчас. В Смоленске для вас тоже опасно, вас найдут. Идите в большой город, в Москву – там не пропадете. Школа дала вам прекрасную специальность. Я не знаю, суждено ли вам стать художником, но желаю исполнения мечты.

Она помолчала, раздумывая. Потом так же решительно, как раньше, добавила:

– Вот что я хочу сказать вам напоследок – как своему ученику, которого я любила: творчество предполагает чистую душу. Не повторяйте хотя бы собственных ошибок. Малодушие – тяжкий грех. Не идите лживыми путями. Иначе ваш талант угаснет. – И минуту помолчав, добавила печально: – Так бывает всегда, я это наблюдала.

Она сама открыла дверь и выпустила его.

Позже, когда с легкой котомкой за плечами Саша шел по старой Смоленской дороге в Москву, и когда, живя в ночлежке, работал на погрузке товаров у купца, и когда раздобыл наконец пригодное для резки дерево и стал вырезать рамочки по собственным рисункам, а на деньги от их продажи смог снять комнату и покупать вдоволь еды, он часто вспоминал этот разговор.

Помнил он слова княгини и через десять лет, когда вновь возникли баррикады в центре Москвы и два дня слышалась стрельба. И когда поступил во ВХУТЕМАС и начал участвовать в выставках, и стал известен. А вот потом… Когда пошли аресты, однако его не трогали и хвалили, когда стало непонятно, зачем все это и что делать… Он вспоминал сходки в Талашкине, куда ходил мальцом, куда его тоже звали и привечали, и зажигательные речи учителя Трубникова. Он слышал вновь такие же зажигательные речи на собраниях и по радио. Где ложь, где правда? Их было трудно различить. Он старался не делать больших подлостей… И все же жизнь оказалась слишком сложна, Тиунов не сумел противостоять сложностям эпохи.

Глава 24

Неожиданное фото Светы Фениной

Костя Разумов учился хорошо. Он поступил сразу на бюджетное и высоко это ценил. Очень редко пропускал занятия, готовился к ним, вел себя активно, поэтому и с экзаменами у него не возникало проблем. В этом семестре он заработал аж три «автомата», необходимо было всего один экзамен сдать. Костя надеялся на пятерку. Во-первых, приятно, а во‐вторых, повышенная стипендия ему не помешает. Родители оставляли стипендию на его личные нужды, и повышенная дала бы возможность приобрести профессиональный фотоаппарат – такой, как у Светы Фениной из его группы.

Он приехал рано, на одной из первых маршруток (машина в семье Разумовых имелась, но отец не разрешал Косте ее брать в свое отсутствие) и попал в число первых, кто заходил в аудиторию. Света тоже была среди этих ребят.

– Костя, – сказала она ему перед дверью, – если раньше ответишь, не уходи, мне тебе сказать нужно кое-что важное. Вернее, показать.

Билет попался хороший, он отвечал вторым. Когда пошел к двери, получив свою пятерку, Света опять прошептала ему одними губами: «Подожди меня».

Костя дождался ее, стоя у окна в коридоре.

– Ну как? – спросил он. Хотя и так ясно было, что пятерка – по виду Светланы. Она завела его в свободную аудиторию и стала доставать из рюкзака ноутбук.

– Нормально, пятерка, – ответила она, роясь в рюкзаке. И добавила: – Я тебе тут кое-что показать хочу, очень мне это дело не нравится… Не нашли еще в Талашкине убийцу?

– Нет, не нашли… – ответил Разумов. – Вряд ли и найдут, мне кажется.

Между тем Света вслед за ноутом вытащила фотоаппарат.

– Понимаешь, странная история – тут на фото случайно попало… И я не знаю, кому показать. Мне кажется, что это важно!

На экране ноутбука появилось фото. Костя узнал яблоневый сад за школой. Света, видимо, снимала крупным планом ветку с зелеными яблоками – нежными, в пупырышках росы. За веткой в виде фона простирался сад. Деревья с листьями, с начинающими зреть яблоками… Хороший у Светки фотоаппарат! И удачное фото: так четко мелкие детали фона прописаны…

Ноут увеличивал изображение. За одним из деревьев виднелись две человеческие тени. Света поводила мышкой, и фигуры проявились контрастнее, заметнее. Стоп! Он узнал Сашу Красухина, убитого реставратора, а рядом… Кто это? Да это ж Витька! Витя Муркин, прижав одну руку к груди, второй жестикулировал рядом с Сашей. Значения жеста на снимке понять было невозможно, да и персонажи узнавались с трудом. Но все же это были именно они: Красухин и Муркин.

– А когда это снято? – спросил Костя.

– В десять тридцать. Мы только приехали. Шварц пошла с экскурсоводом договариваться, ребята возле двери ждали, а мне захотелось поснимать на природе. Я зашла за школу и увидела этот сад. Поняла сразу, что хорошее фото можно сделать. Всего один снимок щелкнуть успела. Спешила очень, поэтому и посторонние фигуры не разглядела. На экскурсию совсем чуть-чуть опоздала, Елена Семеновна даже не заметила. Кто этот, второй, не знаешь? Он из Талашкина? Я думаю, может, это и есть убийца?

– Нет, не знаю, – покачал головой Костя, глядя на фото.

Он был ошеломлен, потому что не сомневался: рядом с Красухиным – Витя Муркин! Фигуры за деревьями видны были плоховато, лица расплылись, но Костя хорошо знал обоих и не сомневался.

– Не знаю… Один Красухин, а второго не узнаю пока… – сказал он. И помолчав, продолжил: – В десять тридцать… А тело мы нашли около часа, то есть эти двое незадолго до убийства встречались…

– То-то и оно! – Света говорила взволнованно. Видно было, что она сильно переживает. – Я только вчера вечером эти фигуры разглядела как следует. И поняла, что один из них – убитый реставратор! Возможно, со своим убийцей! Как еще к экзамену подготовилась! Хорошо, что до того все билеты успела повторить, а то б и не сдала. Наверно, это надо в полицию отнести? Но к кому там обратиться? Может, с Еленой Семеновной посоветоваться? Она тетка, кажется, разумная, несмотря на возраст. И все ж это мы вместе с ней нашли… реставратора.

– Подожди, – пробормотал Костя.

Он лихорадочно пытался сообразить: что же делать? И не мог понять.

– Не иди пока в полицию, – сказал он наконец твердо. – Я кое-что, может, узнаю. С участковым, может, поговорю. Я знаком с участковым. Кстати, и Шварц сейчас в Талашкине! Я, возможно, с ней побеседую. Перешли мне этот снимок, адрес ты знаешь!

Глава 25

Осень 1905. Разочарование

Цуциков не поверил в рассказ княгини. Она сказала ему, что Тиунов лишь отчасти сознался: мол, да, приходилось бывать на сходках, однако участия в поджоге не признал. У сыщика были другие данные. Мария Клавдиевна не любила и не умела врать, но и выдать Сашу Тиунова не могла. Во-первых, она верила в искренность его раскаяния. Во-вторых, она чувствовала нравственную связь со своими питомцами, а Саша был одним из самых близких. В-третьих, ей было жаль его таланта, она надеялась, что он еще проявит себя.

«Если я ошибаюсь, – думала она, – пусть судьба вызовет его еще на какое-нибудь дурное дело и покарает, но я этой роли на себя не возьму».

В конце концов Цуциков уехал из имения крайне недовольный. Он даже высказал княгине пред отъездом, что она не только препятствует успеху дела, но и становится поперек его карьеры, так как ему удавалось распутать и более запутанные дела, а один раз он даже раскрыл преступление, совершенное много лет назад. Княгиня, однако, ничуть не сочувствовала его славе и репутации, она была убеждена в своей правоте.

Дело, однако, имело продолжение. Через неделю после отъезда сыщика Цуцикова Тенишева приехала в Смоленск в связи со строительством музея «Русская старина» (строительство в 1905 году уже заканчивалось), и к ней подошел судебный следователь для допроса по поводу поджога. Следователь подчеркивал, что он «либерал» и полностью на стороне крестьян. Этот человек допрашивал княгиню, ловко стараясь заставить ее проронить нечто, обличающее Тиунова. В конце разговора он дал ей подписать бумагу, что Тиунов не виноват. Княгиня подписала. Выходя от следователя, она увидела в соседней комнате Цуцикова: сыщик – видимо, с согласия следователя – слушал допрос в надежде, что княгиня проговорится.

В талашкинских мастерских царил разлад. Работа не клеилась, рабочие постоянно чем-то возмущались, уходили гурьбой, чего-то требуя, возвращались и собирались в кучки.

Крестьянки больше не приходили за работой, а старую выполняли из рук вон плохо – неаккуратно, небрежно. Те, что продолжали работать старательно, как будто чего-то боялись. Приходили за работой тайком, запуганные. В соседних деревнях мужики, бабы и малые ребята ходили с красными флагами, выбрасывали иконы.

Осенью Талашкино опустело, друзья и гости разъехались. Маня и Киту все еще пытались жить по-прежнему – они не могли оставить свое дело, свою школу. Обе задержались в имении, чтобы закончить школьный сезон, выдать аттестаты выпускникам.

В школу между тем тюками завозились прокламации. Княгине казалось ужасным, что распространяют их учителя.

«Они говорят, что любят народ, – думала княгиня. – А что они для народа сделали? Разрушить легче, чем создавать. Они разрушают те редкие очаги культуры, которые были созданы путем больших усилий, ценой душевных и материальных затрат. Отношение учителей к школе, пренебрежение достигнутым здесь, в Талашкине, путем таких больших личных усилий и средств преступно».

Тенишева полностью разочаровалась в преподавателях: они не хотели совершенствоваться в своей профессии, хотя она создавала для этого все условия. Книги и журналы, которые она выписывала специально для учителей каждый год на большие суммы, никто не читал, они так и лежали в библиотеке неразрезанные.

– Не расстраивайся, Маня. Мы сделали все что могли. Не наша вина, что учителя оказались необразованными и не желающими учиться. Не умея создавать, они предпочитают разрушать. Пока не будет в России учителей по призванию, до тех пор и школы не будет, – говорила Киту. И Маня соглашалась с ней.

Школьники вели себя крайне независимо, угрюмо молчали, когда попечительница к ним обращалась. В этом году они отказались убирать школьные поля: считали, что их труд используется не по праву. Впервые школьные поля убирали наемные рабочие.

Глава 26

Апокриф о князе

Ближе к вечеру, около пяти часов, Леля с Кристиной, переодевшейся в собственную сухую одежду, как ни в чем не бывало выбрались из Милиного дома. Кристина шла наконец к себе после бесконечно длившегося дня, в который с ней произошло так много, а Леля, ее спасительница и новая подруга, пошла девушку проводить.

Когда проходили мимо длинного соседского забора, их окликнула Зина:

– Леля, а ты куда идешь? А Кристинка чего с тобой? Что, Кристинка тоже у Милы была?

Леля уже знала, что добродушная Зина отличается незаурядной раскованностью и все интересующие ее вопросы задает непосредственно в лоб. Она не видела в этом большого зла, поэтому остановилась и обстоятельно ответила соседке:

– Да, Кристина к нам с Милой заходила. Мы познакомились утром на озере, купаться туда ходили. Ведь сегодня жарко было. А теперь я провожаю Кристину домой.

– Зайди, Леля, – зашептала в ответ Зина. Шепот у нее был тоже громкий, хотя она почти просунула голову в платочке между штакетником. – Что я тебе расскажу! Зайди, и Кристинка пусть тоже зайдет.

Во дворе, по которому бродили озабоченные куры и деловитые петухи, Зина усадила гостей на скамейку и поставила перед ними на дощатый садовый стол миску уже созревшей смородины («Угощайтесь!»). Сама Зина села напротив гостей, спиной к калитке, и начала рассказывать о потрясших ее дом недавних событиях – о том, как нашла мертвым еще накануне здорового Тузика, как в следующую ночь кто-то без лестницы («Дед ее всегда в дом забирает») залез на чердак и все там переломал.

– И лыжи дедовы на середку помещения вытащил, и картину, еще материну, вынул из рамы, всю обколупал.

– Какую картину? – проявила тут интерес Леля. – Ваша мать писала картины?

– Не… Она сама не могла, конечно. Но была у ней картина, маслом писанная, от бабки осталась. Бабка наша поварихой работала в санатории. Как уехала княгиня насовсем, это после Октябрьской революции, санаторий для рабочих сделали в господском доме. Хороший был санаторий, только разрушился быстро – никто ж не ремонтировал. А бабка моя, материна мать, поварихой там устроилась. Когда уже ездить туда перестали (там и внутри, и снаружи все порушили: кто ж будет беречь – не свое!), что еще цело оставалось, служащие забрали. Бабка наша картину домой принесла. У княгини тут все время художники гостили, рисовали. Что ценность имело, приезжавшая сразу после княгининого отъезда комиссия забрала в музей. А не ценное оставалось в доме, валялось, что в подвале, что где. Вот бабка и взяла хоть картину. В рамке все же. У матери моей она еще висела, а как мы здесь стали жить, дед на чердак отволок – пыль только лишняя, а все ж выбросить жалко.

– И ничего не забрал этот вор с чердака? Только картину испортил?

– А чего там брать! Там брать нечего было. Он, видно, посмотрел-посмотрел: ничего нет подходящего. Картину поколупал и назад полез.

– А зачем это он картину колупал? – не успокаивалась Леля.

– А кто ж его знает! Попортить хотел, человек такой.

– Здравствуйте! – вдруг сказала Леля. И Кристина за ней что-то пробормотала, вроде «Здравствуйте!».

Зина оглянулась, за ее спиной стоял участковый Степаныч с мужиком этим, что из Смоленска к нему приезжает на рыбалку.

– Зина, – сказал Анисин, – я не знал, что у тебя гости… Мы просто так зашли с Петровичем – проходили мимо, да и решили заглянуть. А Саныч твой где?

– Дед! – закричала Зина, и из дома вышел Саныч. – Присядь тут! Видишь, Степаныч пришел! – И опять к Анисину обратилась: – Может, чайку? Или еще чего?

– Угомонись, Зина! – ответил тот. – Сказали тебе: зашли просто поговорить. Хорошо у вас – липа цветет! Дай, думаем, зайдем! Давай посидим тут.

Кристина посмотрела на Лелю. «Может, пойдем?» – говорил ее взгляд. Леля молча уселась поудобнее.

«Еще чего! Тут самое интересное начинается», – подумала она.

Мужчины устроились на лавке напротив женщин. Между ними был дощатый садовый стол. Над столом нависала цветущая липа. На столе стояла большая миска со смородиной. Куры копались в некотором отдалении, тихо и заботливо переговариваясь между собой.

Анисин тоже заговорил:

– Вот мы когда вошли с Петровичем, поняли, что вы тут все вместе, соседи, то есть собрались и обсуждаете, кто это на чердак залез и зачем – неужели просто картину поколупать захотел? Нет, мы с Петровичем думаем, что дело глубже. Мы думаем, что этот злоумышленник что-то мог искать, о чем вы и сами не знаете. Зина, что твоя бабка Ульяна Васильевна (я ее ведь помню, застал в детстве), так вот, что она могла такого интересного из господского дома унести?

– Картину она только принесла, ничего больше. Там и не оставалось уже ничего хорошего.

– А вы бабушку застали, Зина? – спросил вдруг Потапов.

– Конечно, застала! Я уж школу кончала, когда бабка померла!

– Она рассказывала что-нибудь о доме господском, о Тенишевых – вообще о прошлом?

– Не то чтобы много, но рассказывала. Кто ж молодость не хочет вспомнить?!

– Хорошая была старуха! – вставил Анисин. – Княгиню она вряд ли помнила?..

– Бабушка говорила, что родилась в тот год, когда князя хоронили, – заулыбалась своим воспоминаниям Зина. – Княгиню, говорила, что видела – ей уж четырнадцать лет было, когда княгиня насовсем уехала. Но особо не рассказывала – видела издали, и все. А вот как хоронили князя, помнила!

– Как же она могла помнить похороны князя, если в тот год только родилась? – удивился Потапов.

Зина засмеялась.

– Так его ж два раза хоронили! Сразу видно, что вы не из Талашкина! Талашкинцы-то знают! В девятьсот третьем, как раз когда бабушка родилась, его привезли из Франции уже мертвым, в виде мумии. И в храме положили. Двадцать лет только и пролежал! А через двадцать лет его комсомольцы вытащили да под дерево посадили. Там и сидел. А они ходили вокруг, хохотали!

– С чего вы взяли про дерево, тетя Зина? – спросила Кристина, до сих пор молчавшая. – Зачем придумывать? В тысяча девятьсот двадцать третьем году комсомольцы храм разорили, чтобы склад там устроить – ну, антирелигиозная пропаганда шла. Мумию князя при этом, конечно, из цокольного этажа вытащили, а уж потом наши крестьяне ее похоронили на сельском кладбище!

– Правильно говоришь, только не все ты знаешь! – торжествующе сказала Зина. – Бабушка моя помнила, она даже и хоронить помогала. Ей уж двадцать лет было тогда. Комсомольцы мумию не просто вытащили, а над ней еще поиздевались. Отволокли князя к озеру, посадили там под дерево, да еще в рот цигарку сунули! Потом уж, дня через два, наши из деревни его похоронили. И в могилу-то сидя кинули – он не разгибался уже, так согнули! Грех большой – над мертвым издеваться! Не знаю, что было потом с теми комсомольцами, но тут уже хорошего не жди! А бабушка моя помнила – она и хоронить помогала.

При упоминании цигарки, с которой в зубах сидел под деревом мертвый князь, Елена Семеновна вздрогнула и быстро взглянула на Потапова. Он тоже бросил взгляд на нее. Получилось, что они переглянулись. И оба ничего не сказали.

Глава 27

Поездка в Раздорово

Костя вернулся рано, часу еще не было. Всю дорогу он думал: что делать? Скорее всего, тут недоразумение. Анисину он, конечно, говорить не станет. Надо для начала с Витей побеседовать. Как это получилось, что он прямо перед убийством с Красухиным встречался? Тем более он сам говорил, что в тот день позже приехал…

Костя помнил, что накануне убийства Витя в Талашкине не ночевал. Он перед тем как раз поссорился с Сашей. Муркину показалось, что реставратор обидел Кристинку, они чуть не подрались у Шукаевых, и Витя уехал в Смоленск. А приехал как раз в день убийства. Костя ушел из дома часов в одиннадцать – Вити еще не было, а вернулся вечером, после допроса, и застал Витю дома. Тот сказал, что приехал недавно, про убийство не знал, Костя ему рассказывал.

При выходе из маршрутки Костя столкнулся со Скуматовым и обрадовался его предложению съездить вместе в Раздорово: тяжело было оставаться одному со своими думами и, главное, разговор с Витей хотелось отсрочить. Потом, потом…

«После обеда поговорю, ближе к вечеру», – думал он.

– Что, не сдал? – воскликнул Витя, когда Костя вошел в дом. Вид у Разумова был подавленный, глаза он прятал.

– Почему не сдал? Сдал! – пробормотал тот. – Просто настроения нет, устал очень. В маршрутку народу набилось, как сельдей в бочке. Стоять пришлось. Сейчас в Раздорово за молоком съездим! Я на площади Скуматова встретил, он просил его с Леной Колышкиной познакомить, что молоко продает. Так что поедем с ветерком, на машине!

У Скуматова имелась старая «Волга». «Раритет!» – восхищался Костя. Сам владелец относился к «Волге» двойственно: гордился и стеснялся. Машина принадлежала когда-то его отцу, профессору пединститута. Тогда профессора хорошо зарабатывали и привилегии имели. При дележе наследства Валерий, оставив дачу в Вонлярово сестре, машину взял себе, в начале девяностых «Волга» еще ценилась высоко. Да так на ней и ездил, новую не приобрел – работа журналиста не слишком денежная. В пятьдесят три, собрав наконец значительную сумму, Скуматов предпочел купить «хрущевку» в Талашкине, а на машине он на старой еще поездит.

Он любил русскую природу, лес, одиночество. Никакая Анталия ему была не нужна – ему бы прогуляться по лесу или рыбку на озере половить. Будучи представителем нервной и публичной профессии, Валерий высоко ценил покой, и с возрастом эта потребность усилилась. Однокомнатную квартиру в Талашкине он приобрел нынешней весной, жил здесь с мая почти безвыездно – если надо было в Смоленск по работе, на «Волге» своей гонял – и выглядел почти счастливым.

– Эх, ребята, хорошо-то здесь как! Выйду утром на балкон: одни деревья вокруг, жилья, кроме дома нашего, не видать. Людей тоже! Все деревья, все сады простираются. Я и зимой сюда буду приезжать: на лыжах кататься, да и так пройтись вдоль леса. Представляю: снега, снега вокруг… – так говорил Валерий Андреевич младшим друзьям Косте Разумову и Вите Муркину.

С Костей Разумовым Скуматов познакомился еще год назад: студент отделения журналистики был у него на практике. Отношения сложились хорошие и даже, несмотря на значительную разницу в возрасте, почти дружеские: Валерий Андреевич в свои пятьдесят три года был человек современный, считал себя молодым, да и был им по духу. Он был известный в городе журналист, студенты-практиканты его уважали за высокий профессионализм, а он перед студентами не задавался. Встретив нынешней весной Костю в Талашкине, он обрадовался: все ж знакомый человек в поселке – тоже будущий журналист, родственная душа. С Витей Муркиным Скуматов познакомился уже в Талашкине, через Костю.

«Волга» была подана к дому Разумовых почти сразу после Костиного возвращения. Едва успели собраться, как Скуматов бибикнул под окном. Доехали быстро: Раздорово, как и Фленово, примыкает к Талашкину, только с другой стороны. Лена, которую Костя предупредил по телефону, что приедут втроем, встретила их на пороге, пригласила в дом.

Это был современный коттедж, хотя и одноэтажный, но с удобствами. Вообще-то Лена Колышкина жила здесь с сыном, он сейчас служил в армии. Отец Лены, дед Матвей, когда построились, не стал переезжать в этот дом, а продолжал жить рядом, в старой, но еще крепкой избе.

Пока Лена доставала из огромного холодильника трехлитровые банки с молоком и другую продукцию, Скуматов и Муркин, впервые сюда попавшие, оглядывали ее жилье. Гостиная, куда их пригласили, была большая, с современной мебелью, с панелью телевизора на стене. Обстановке несколько противоречил большой стол посреди комнаты. Этот новый красивый стол не открывал всем, как это теперь принято, блестящую полированную поверхность столешницы, а был покрыт скатертью. Скатерть, правда, была необыкновенная: тонко тканный белый лен, расшитый белыми же нитками, узором «ришелье», весьма замысловатым и явно старинным.

– Скатертью любуетесь? – спросила Лена, входя с банкой. Она поставила ее не на стол, а на комод в углу. – Это моя прабабка вышивала! Она знатная была вышивальщица, в тенишевской школе обучалась, а потом в княгининых мастерских работала, пока не закрылись. Умерла, конечно, рано, сорока еще не исполнилось. Тогда долго не жили, жизнь тяжелая была.

– Ух ты! Такую бы скатерть да нам в Смоленский краеведческий музей! – воскликнул Муркин. – Ей в музее самое место.

– Нет! – покачала головой Лена. – Уж как в Теремок просили – сама Татьяна Викторовна уговаривала. Да мы с отцом решили не отдавать, пока живы. Потом, когда отца не будет, я, может, и отдам – в Теремок, конечно: все ж там и фото прабабки есть в экспозиции… Пускай будет одно к одному, все вместе уж.

– Так родственница ваша известная личность, если фото в Теремке висит? – спросил Костя.

– Ну, не то чтобы очень известная. После княгини, когда она уехала, эти вышивки уже не нужны были никому, прабабка простой колхозницей стала. А до этого считалась здесь лучшей вышивальщицей. Однако в Теремке одна ее работа сохранилась – фартук вышитый. Ее девичья фамилия была Коноплянникова, а по мужу она потом стала Нестерук. Не помню, под какой фамилией фартук выставлен. Но если захотите посмотреть, вы в Теремке его найдете, на втором этаже лежит, – ответила Лена, помогая Скуматову уложить в сумку молоко и творог.

– И больше у вас ничего от бабки не сохранилось? – спросил все-таки настырный Витя. – Может, даже не ее работы, а просто какие-нибудь изделия того времени – для музея!

– Нет, ничего больше не осталось, все вышивки, какие дома были, пропали. Жили тогда бедно! Отец рассказывает – его мать, чтобы детей вырастить, отдавала вышивки за бесценок в городе: меняла на ситец, на калоши старые… И рада была, если брали! Скатерть эта чудом сохранилась. Еще картина того времени у отца в доме висит, но это будто бы друг прадеда рисовал, сам-то прадед мой на Первой мировой погиб, прабабка одна детей растила, и у дочки ее, моей бабки, такая же судьба. Картину мы тоже решили не отдавать: говорят, прабабке она нравилась, да и деду, отцу то есть моему. Там ведь Талашкинское озеро нарисовано! Это не то, что во Фленове вы видели. В Талашкине тоже раньше озеро большое было, за парком. Сейчас оно высохло, борщевик там один растет, в низинке, а дед наш озеро это еще застал, помнит его! Вот и картину любит, не хочет ее продавать. Хотя Татьяна Викторовна предлагала, говорила, что, мол, музей заплатит хорошие деньги.

На «Волге» доехали быстро. Валерий Андреевич Костю с Витей до дома довез, помог банки выгрузить, бибикнул на прощание и укатил.

Глава 28

Нюра и Савосина картина

После Савосиного ухода из Талашкина Прошка Хамченко стал вести себя еще более активно.

– Боятся они нас! – рассуждал он на сходке. – Вот арестовали Савосю, а в город в кутузку не повезли – отпустили. «Иди, – говорят, – на все четыре стороны». Ничего они нам не сделают. Поняли, что за нами сила.

Артем слушал молча. Он теперь тоже стал ходить на сходки: попробуй – не пойди. Свои же заклюют. Главное – поджечь могут. Прошка мстительный, он и своего брата крестьянина не пожалеет, если против пойти. А ведь у Артема почти достроена изба…

Он строился в Раздорове – там селились многие мастера деревообделочных мастерских. Платила княгиня неплохо. Избу он ставил сам, она была почти готова. Теперь на сходке он слушал Прошку с горьким чувством. Что Савосю в кутузку не посадили, он был рад – все ж почти десять лет в одной комнате жили, понимали всегда друг друга хорошо, дружили. В последнее время, правда, дружба разладилась. Из-за сходок, и еще больше из-за пожара того. Если бы Тиунов и другие такие же, как он, сразу за Трубниковым и братьями Панковой не пошли, может, и не имел бы сейчас Хамченко такую силу. Тогда еще можно было не послушаться.

Горечь была вызвана чувством сожаления: все могло сложиться иначе, и ставил бы Савося сейчас избу рядом с его! Если б смутчики эти его не соблазнили, не было бы этой истории – с пожаром, с арестом, с последующим уходом из Талашкина. И оставались бы они всю жизнь соседями… Чего ж лучше?

С детских лет они дружили втроем: Артем, Савося, Нюра. В последние годы Артем стал видеть в Нюре не только друга, но и привлекательную девушку. Нюре же нравился Савося, однако она своих чувств не показывала, ни один из парней о них не догадывался. Савося, со своей стороны, и в мыслях не имел за Нюрой ухаживать. Поэтому треугольника не возникало, и Артем имел все основания надеяться на взаимность.

Смутчикам Артем теперь не сопротивлялся, старался не высовываться сильно, а по большей части помалкивал. Сказать правду, боялся он их. Особенно Прошку Хамченко. Прохор в последнее время набрал большую силу. Он стал известен и в губернском революционном комитете – так он Артему по секрету сказал – может, и соврал. Во всяком случае, на талашкинских сходках Хамченко стал теперь главным: диктовал поручения, определял, как будет ячейка себя вести в тех или иных обстоятельствах. В последнее время на сходках много говорили о том, что нужно поддерживать страх у княгини и ее окружения.

– Смотрите: она нас давно боится, а все ж не уезжает. Почему не уезжает? Значит, мало боится! – говорил Прохор.

– А зачем ей уезжать? – спрашивал Артем. – Зачем нам, чтобы она уехала, то есть? Без нее столярные мастерские закроются. Где еще мы столько заработаем?! И вышивки никто не станет брать… А ведь из всех окрестных деревень бабы и девушки заказы на вышивки у княгини получают, кормятся этим целые семьи. Да и вообще… Она добрая!

Хамченко снисходительно объяснял:

– Не понимаешь ты, глупый Артюшка, диалектики! Когда от княгини и других бар избавимся, мы много лучше жить станем! Подумай сам: сколько у нее самой денег и сколько она дает тебе. Ведь она платит тебе, Артюшка, крохи в сравнении с тем, что у нее имеется. Буржуазия и помещики живут за наш счет. И усадьба эта, и конюшни, и земли, и лес – все наше станет, когда от них окончательно избавимся. Поделим все между собой и будем жить хорошо – как княгиня сейчас живет. Чем мы ее хуже?!

В конце концов, Хамченко убедил всех, что необходимо устроить еще один пожар. А то отстает Талашкино. Везде в округе пожары полыхают, а в Талашкине только и сгорели, что два сарая. Долго решали, что поджечь. Прошка предлагал конюшни или флигель для гостей. Однако большинство присутствующих не соглашались на большие поджоги, могущие повлечь за собой жертвы: флигель так и вовсе рядом с господским домом… Больше всех против таких крупных поджогов возражал Артем. Он вел себя при этом необычно для него смело: испугался за княгиню. Остановились на наименее опасном варианте: поджечь женское общежитие. Оно находилось в отдалении от других построек, из школьниц там уже никого не оставалось. Жили две девушки, но они были окончившими школу мастерицами-вышивальщицами. Одна из них должна была на днях выйти замуж и все равно покидала общежитие. Второй была Нюра Коноплянникова.

– Ну, эта устроится, не пропадет! – сказал Прошка. И добавил с сарказмом. – Она лучшая вышивальщица у княгини, княгиня ей поможет!

Совершить поджог поручили Артюшке. Прошка, конечно, так подгадал: злился, что Артем возражает ему. На попытку отказа – мол, не умею, а вдруг не получится, а вдруг увидит кто-то – Хамченко ответил:

– Не дрейфь! Вместе пойдем! С двух углов поджог будет. Я тебя научу и поджогам, и конспирации. С Савосей-то нормально сходили. Хоть и заподозрили, а доказательств никаких!

Артем не решился отказываться: во‐первых, был рад, что сумел отстоять конюшню, во‐вторых, понимал, что много спорить с Прохором Хамченко опасно. Была и третья причина… Артем уже делал Нюре два месяца назад предложение, однако не получил согласия. Хотя и отказа резкого тоже не было. Он знал, что у девушки никого больше не имеется, и продолжал надеяться. Избу в Раздорове он строил, рассчитывая поселить там свою семью. И кроме Нюры, никого хозяйкой не видел. Поджог общежития, где девушка продолжала жить, увеличивал его шансы. Во всяком случае, это был хороший повод повторить предложение.

Начал Артем с того, что под большим секретом рассказал Нюре о готовящемся поджоге. Девушка очень расстроилась. Во-первых, она не была сторонницей поджогов, во‐вторых, замысел касался лично ее – нужно было думать о новом жилье, в‐третьих, она беспокоилась и за Артема: а ну как схватят? Савосю-то отпустили, однако догадливая Нюра подозревала, что там похлопотала княгиня – было известно, что Савося у нее на особом счету. Да и вообще: в общежитии она жила уже десять лет, ко всему там привыкла. Наконец, там висела Савосина картина, на которую Нюра смотрела часто и с удовольствием. Изображение талашкинского озера с заросшими осокой берегами, с лебедем на дальнем плане, с трудно различимой меткой «Савося Т.» в нижнем правом углу прочно связалось для нее с Сашей Тиуновым, о жизни которого в настоящее время она ничего не знала и которого не надеялась больше увидеть.

– Нюра, – сказал Артем, – изменить тут ничего нельзя, ты ж Прошку знаешь. Уперся – надо сделать опять поджог, и все тут. С трудом конюшни отбили, он конюшни хотел поджечь! Или флигель. Представляешь, что было бы?! Там ведь и господский дом мог загореться. А насчет жилья твоего – княгиня тебя, конечно, не оставит. Однако и кроме княгини есть кому о тебе позаботиться. Ты уже знаешь, как я к тебе отношусь. Выходи за меня замуж! Изба почти готова, будем там жить. Мы с тобой оба сироты, должны сами о себе заботиться. А вдвоем прожить легче. Работать будем в мастерских и на земле своей. Со временем корову купим, коня, заведем хозяйство. Авось не пропадем!

Нюра заплакала.

– Да, Артюша, – сказала она. – Да. Время такое тяжелое сейчас, что нужно нам друг за друга держаться. Вместе легче. Авось вместе не пропадем!

Они долго говорили тем осенним вечером, стоя у плетня новой Артюшкиной избы и потом, когда Артюшка провожал Нюру в Талашкино. Глядя на темные окна общежития, Нюра сказала:

– Артем, как жаль мне тех лет, что я здесь прожила и горя не знала! Ты помнишь Савосину картину? Ну, помнишь, нам лет пятнадцать было, и он рассказал нам с тобой, что княгиня велела ему Талашкинское озеро написать, а потом картину эту у нас в женском общежитии дядя Степан повесил?

Артем вспомнил не сразу. Но когда Нюра предложила спасти Савосину картину от пожара – вытащить ее из дома перед поджогом и сохранить как память об их общем друге, согласился.