На ее столе затренькал служебный.

– Путято, – сердито бросила она, сняв трубку.

Пастухов с места не сдвинулся и лыбился, разглядывая со всех сторон отмытую кем-то керамику.

– Машка, привет! – заорала трубка радостно.

– Здорово, Росомаха, – сдержанно ответила подруге Марианна и взглянула на подчиненного.

Тот точно уходить передумал. Ишь, уши навострил.

Марианна отвернулась к окну.

– Анисимовы тебе так благодарны, ты не представляешь! – продолжила фонтанировать Алинка, что, в общем, ей было не свойственно.

– Не за что, не за что. Не я одна причастна. Всей командой работали.

– Ну, это понятно, – снизила градус восторга подруга. – А как твой парень? Выпутался из передряги?

– Выпутался, – процедила Марьяна, скосив взгляд на Сашку и надеясь, что щеки горят изнутри, а не снаружи. – Алин, ты что хотела-то? А то у меня, извини…

– Работа, понимаю. Ритка велела спросить. Ты забыла у них на холодильнике вазочку с васильками. Так она интересуется, можно ли букетик уже выбросить, а вазочку потом тебе Женька завезет.

– Что?! С ума сошли! – воскликнула Марьяна.

Пастухов удивленно вскинул бровь, но головы от кружки не повернул.

– В смысле? – не поняла собеседница.

– Извини. Нервы. В последнее время им досталось, видишь ли.

– Ладно. – Алинка хмыкнула как-то неодобрительно. – Так что мне Маргарите сказать?

Марьяна молчала, не зная, как выкрутиться, чтобы не изумить подругу еще больше. С уже подвявшим букетиком расставаться не хотелось.

Пастухов легонько дотронулся до ее плеча. Она нервно к нему развернулась, не успев поменять выражение глаз с несчастного на вопросительное.

Он вытащил из ее руки трубку, приложил к уху и спокойно проговорил:

– Алина? Передайте Маргарите, что цветы, безусловно, можно выбросить.

И трубку повесил.

Марьяна окаменела, вздернув от удивления брови.

Телефон затрещал вновь.

– Это, видимо, снова ваша подруга. Желает уточнить, что тут произошло.

– Похоже, – прошептала она.

Трубку снимать не хотелось. На десятом гудке телефон заткнулся.

Саша со странной улыбкой произнес:

– Не огорчайтесь из-за васильков, Марианна Вадимовна. Я вам еще подарю. А один вы засушите. Положите между страниц какой-нибудь толстой книги, и получится мумия цветка. На память. Сначала вы о нем, конечно, забудете, а потом как-нибудь откроете большую кулинарную книгу – ведь это будет именно она – и наткнетесь на сухой василек. Он выскользнет вам на ладонь, плоский, и пахнуть будет сеном. А мужу скажете, что в детстве любили гербарий собирать. Что с тех пор цветочек остался. Ведь у вас будет когда-нибудь муж.

Саша протянул руку к ее лицу и осторожно, кончиками пальцев, заправил выбившийся локон ей за ушко.

– Охамел… – задумчиво произнесла Марианна, не делая попыток отвести лицо в сторону. – Отчего это ты так охамел, Пастухов? Что ли, увольняться собрался?

Она говорила специально медленно, чтобы голос дрожью не звенел. А про «увольняться» ляпнула в качестве остроты. Причем весьма тупой. Кто ж добровольно уходит с Петровки?

– Ну, – добродушным тоном подтвердил Пастухов. – Если не возражаете.

– Почему я должна возражать? – с вялым энтузиазмом ответила вопросом на вопрос Марианна, все еще надеясь, что это шутка, а значит, надо подыграть остряку. – Небось и рапорт подготовил? Валяй, подмахну.

Пастухов поставил кружку на край ее стола, направился к своему, выдвинул ящик.

«Это не шутка», – подумала в панике Марьяна. От догадки внутри что-то заболело. Что-то большое, во всю ее душу.

– На повышение идешь? – нейтральным тоном поинтересовалась она, ставя подпись на слегка измятом листке с его рапортом.

– Конечно. Замначальника дают на районе, – соврал он.

– Я сейчас, – сказала она и вышла.

Сашка с шумом плюхнулся на свой стул, выхватил из лохматой стопки бумаг, громоздящейся на углу стола, распечатку с каким-то служебным циркуляром, принялся вчитываться.

Какая у Ани нежная кожа. И шелковые волосы.

Напрасно он ее касался.

А рапорт подал не напрасно. Судя по ее реакции, цена Сашина как спеца – полкопейки примерно. Даже не отговаривала. Даже не предложила еще подумать.

Вошла. Как всегда, собранная, прямая, неулыбчивая.

Девочка милая. Как же я без тебя…

Стоп. Не ной. Как раньше, так и потом.

Она села за свой стол, выдвинула нижний ящик, доставая сумочку. На удивленный взгляд подчиненного произнесла:

– Ты, Саша Алексеич, пока что под моим началом. Значит, я как командир обязана помочь тебе разобраться с твоей семейной проблемой. А потом нехай другие помогают. Кто там у тебя в начальстве будет? Секрет? Ну, и ладно, оно и правильно. Звони родительнице.

Вернув циркуляр в бумажную стопку, Пастухов выпрямился на стуле и после непродолжительной паузы сухо осведомился:

– С какой именно проблемой вы решили мне помочь, Марианна Вадимовна? И зачем мне звонить матери?

– Вы должны помириться, Пастухов. Потому что ситуацию вы взрастили уродливую и ненормальную. Я собираюсь это исправить. А потом можешь увольняться на все четыре стороны.

– И как вы себе это представляете? – надменно поинтересовался он, скривив рот в недоброй усмешке. – Даже если я вам позволю…

– Легко и просто я себе это представила. Назовусь твоей невестой. У нее случится шок, и все претензии к сыну в сравнении с этой новостью покажутся ей сущей фигней. Вот думаю, может, мне надо было прийти сегодня в мундире? Тогда ей шок был бы обеспечен на все двести.

С минуту Саша смотрел на начальницу молча. Та выдержала его взгляд, храня полуулыбку на устах.

– Пока что шок случился у меня, – резко проговорил он, сочтя услышанное издевательством и глумлением над его, Сашиными, чувствами.

С другой стороны, откуда Ане о них знать? Может, она и вправду решила ему таким способом помочь.

Забавно. Даже, можно сказать, прикольно. А у командира есть чувство юмора, однако.

Марьяна за всю свою жизнь влюблялась три раза. Или четыре. Или три с половиной. Влюблялась по-настоящему серьезно и пылко и всякий раз умела это чувство – или состояние? – подавить. Придушить, уничтожить.

Не сказать, что это было легко, но она справлялась.

Какой смысл лелеять влюбленность, да еще и мучиться ею, если знаешь совершенно точно, что ты нескладоха-неладоха и по определению ни у кого не можешь вызвать ответного огня, разве только у дебила или полного урода?

Бывало, и не раз – в старших классах и в универе – к ней подкатывались парни, но она точно знала, что делалось это с одной целью: вдоволь над ней поржать, если она примет их заходы за искренний и вполне конкретный интерес.

Она еще никогда не была чьей-то невестой. И ей захотелось – хоть не взаправду, хоть на час, или сколько там у нее будет времени – минут сорок? Тридцать? Двадцать пять? – зваться невестой Саши Пастухова.

Его невестой, и только его.

От предвкушения лжи, в которую она собиралась самозабвенно погрузиться на целых двадцать минут, сладко ныло сердце.

«Жених и невеста, объелись теста… – думал Саша. – А я, выходит, буду Анин жених? На те полчаса? Или сколько времени займет у нее этот фарс?»

– Плохая идея, Марианна Вадимовна, – сухо констатировал он. – Никуда не годная. Закатить представление, конечно, вы сможете, но что будет потом? Как прикажете мне выкручиваться после вашего ухода?

Марианна фыркнула нетерпеливо:

– Не парься из-за ерунды, Пастухов. Главное, взлететь, а где приземляться, по ходу придумаешь. Скажешь, к примеру, что невеста оказалась редкостной занудой и чистюлей и постоянно выносила тебе мозги за не туда поставленные ботинки. Терпел сколько мог, но понял наконец, что жизнь с ней превратится в кошмар. Или что она скандалистка. Сочинишь что-нибудь, короче. Заодно разберемся с твоей онкологией предполагаемой. Тебе всего-то нужно с мамкой помириться, правильно я поняла? Думаю, этот пендель волшебный тебе высшие силы специально послали, чтобы в себя пришел. Потому что хватит уже на мамку зло держать.

– Вы это серьезно? – приподнял брови Пастухов.

– Я вообще когда-нибудь шутила? – удивилась Путято. – Чего не звоним, кого ждем? Или без предупреждения решил закатиться?

Дверь им открыла крупная женщина за шестьдесят с лицом, изрезанным вертикальными морщинами, и с коричневыми кругами под глазами. Спиральки ее жестких темно-каштановых волос, стянутых резинкой в тугой хвостик, давно ждали не только стрижки, но и подкраски, если судить по ширине седой дорожки по сторонам пробора.

Рубленые черты лица мадам Пастуховой и поджатые в ниточку губы напомнили Марьяне каменные изваяния острова Пасхи и заставили напрячься. «Повезет же кому-то со свекровью», – бодрясь, иронично заметила она про себя.

Не было похоже, что Сашкина мамаша каким-то специальным образом готовилась к приходу сына. Блекло-бежевую трикотажную тунику, выдержавшую не одну стирку, и широкие клетчатые штаны на резинке даже с натяжкой нельзя было счесть за торжественный наряд.

– Ты не один? – отчужденно спросила она и, не ожидая ответа, сказала: – Входите.

– Привет, мам, – топчась в прихожей, проговорил Саша. – Знакомься. Это Марианна, моя… невеста. Марианна, знакомься, это моя мама, Зоя Викторовна.

Он аккуратно обхватил Марианну за талию и выдвинул вперед. Прихожая была довольно тесная.

– Очень приятно, – сказала Путято и улыбнулась.

Улыбка получилась натянутой, и она на себя рассердилась. Марианна – майор полиции, на допросах убийц через колено ломала, а тут – нате вам, растерялась.

С другой стороны – ничего удивительного. Она затеяла игру на чужом поле, а Сашкина мамаша оказалась крепким орешком, такую на сантименты не возьмешь. Не готова была Марьяна столкнуться с харизмой подобного толка, вот и спасовала заметно.

Ее успокоила мысль, что невеста, когда ее предъявляют будущей свекрови, не может чувствовать себя раскрепощенно. С точки зрения мадам Пастуховой, все выглядит как раз натурально.

Ну, а Сашка пусть считает, что начальница – великая актриса.

Зоя Викторовна склонила голову набок и посмотрела на гостью пристально, без улыбки. Спросила после недолгой паузы:

– Для близких вы Маша?

– Для близких Марианна – Аня, – поспешил сказать Сашка.

Марианна быстро на него оглянулась. Странно. С чего он взял?

– Понятно. Тогда пойдемте в комнату. Чего у входа стоять, – сказала Зоя Викторовна и вошла в первую по коридору дверь.

Комната оказалась многофункциональной гостиной, в которой хозяйка, судя по всему, и обитала большую часть жизни, если не считать времени, проводимого на кухне за готовкой простых блюд и последующим их поеданием. Правда, питаться она могла и здесь в компании телевизора, отыскав на каналах подходящий сериал или познавательную передачу о животных.

Заняв кресло возле журнального столика и дождавшись, когда визитеры усядутся на диване, Зоя Викторовна сухо поинтересовалась:

– Что у тебя с лицом, Александр? Подрался?

– Ерунда, мам. Скоро пройдет.

– На тренировке неудачно упал, – поспешила ему на выручку Марьяна.

Покосившись на нее, Зоя Викторовна снова обратилась к сыну:

– И какой вопрос вы хотите со мной обсудить? Вероятно, квартирный? Александр, ты хочешь разделить нашу двушку на две однокомнатные конуры?

Ей хотелось еще прибавить про его папашу, из-за которого им вдвоем пришлось оставить шикарную трехкомнатную квартиру в центре Москвы и переехать на рабочую окраину. И заодно сказать, что сын пошел в отца. И спросить у этой старой девицы, известна ли ей истории семьи, в которую она рвется.

Но, взглянув на мальчика, осеклась.

Саня смотрел в окно. Горькие складки пролегли в уголках его рта.

Его спутница, пригнувшись, водила пальцем по деревянному подлокотнику, выписывая на полировке вензеля и закорючки.

«И чего мы сюда приперлись?» – угрюмо недоумевал Саша.

«Провал», – невесело констатировала Марьяна.

Зря она рисовала в воображении, как мадам Пастухова, услышав радостную новость, растроганно всхлипнет и кинется сынуле на грудь, а потом примется обнимать его невесту, и все они, поплакав светлыми слезами, отправятся на кухню пить чай.

Глупой была надежда.

Совсем ты не знаешь жизни, майор полиции Путято. Обычной жизни, общечеловеческой, бытовой.

Сашка все молчал, продолжая рассматривать тюлевые занавески. Вероятно, предоставил Марьяне выпутываться самой. Ее инициатива, ее идея, и все варианты она должна была просчитать заранее.

Если бы время было, то просчитала бы.

С другой стороны, если бы оно было, Марьяна не просто поразмыслила бы над вариантами, а одумалась. И не поддалась бы порыву, сочтя гениальной идею, осенившую ее в туалетной кабинке Управления, куда она укрылась, чтобы совладать с эмоциями.

И не сидела бы сейчас, наливаясь раздражением на себя, на него и на бронированную застарелой обидой его мамашу.

Вдруг ей подумалось: «А Сашке-то каково?»

Худо ему сейчас. Отвратительно плохо. А возможно, и стыдно перед… Аней?

Откуда он узнал, что так Марианну в детстве звали ее родители?

Она искоса на него взглянула.

Поза его была расслабленной, но кулаком правой руки он методично с невысоким замахом лупил по диванному сиденью. То вязко ухало.

Марианна неуверенно положила ладонь на его стиснутый кулак, легонько пожала. Сашка посмотрел на нее, улыбнулся, кивнул. Раскрыл свою ладонь и взял ее руку в свою.

– Да нет, ну что вы, Зоя Викторовна, – проговорила она, вставая и сожалея, что руки пришлось разнять. – Саша просто захотел вас со мной познакомить. Всего-навсего. Нам есть где жить. Мне от родителей замечательная квартира досталась.

Сашка тоже встал. На мать смотреть избегал.

Марианна смотрела.

И вдруг увидела – а раньше внимания не обращала – ее сведенные плечи, будто от сильного озноба, и кисти рук, стиснутые в замок до прозрачной белизны костяшек.

Сашкина мать с места не сдвинулась. Она размышляла, и было о чем.

От нее не укрылось, как эта Марианна смотрела на ее сына. Как сын смотрел на нее. И весь этот крошечный эпизод, представившийся ее глазам, был до краев наполнен чем-то таким пронзительно-честным, искренним и горячим, что она ощутила себя злобной стервой, счастливой матерью и бесконечно счастливой в будущем бабушкой одновременно.

Покряхтывая, Зоя Викторовна выбралась из кресла и ворчливо произнесла:

– Не говори ерунду, Анюта. Я не позволю, чтобы мой сын шел в примаки, у него свой дом есть. Я переберусь в его комнату, а вы в этой обоснуетесь, она побольше. Вы чего подхватились-то? Торт в прихожей забыли? Что-то не заметила я никакого торта при вас.

Сашка ошалело взглянул на Марианну. Потом на мать. На его лице застыло очень странное выражение. На лице Марианны – тоже.

Зоя Викторовна ничего не могла понять. Они не рады? Они огорчены? Может, оттого, что не желают жить с ней под одной крышей?

Да мало ли они чего желают, а чего нет. Поселятся как миленькие. Или она – не Зоя Пастухова.

– Сань, покажи Анюте свои апартаменты. Только вы уж извините, цыплятки, там несколько пыльно. Я на кухню.

Это «цыплятки» их доконало.

Сашка распахнул дверь в конце коридора, и Марианна переступила порог комнаты, в которой он так давно не жил.

Небольшое помещение, обставленное вполне ожидаемо: письменный стол, стул, укрытая вишнево-синим ковром софа, платяной шкаф и две навесные книжные полки. Тумбочка для телевизора, стоявшая возле окна, пустовала, из ее ниши стыдливо выглядывал передней панелью видеомагнитофон «Сони». На полу – однотонный палас песочного цвета.

Над софой – пара боксерских перчаток на гвоздике. Над ними – пришпиленная кнопками к стене большая фотография, на которой без труда в группе подростков в спортивной форме можно было узнать юного Пастухова.

Марианна изучила фотографию и не спеша подошла к полкам. Обе плотно уставлены детективами – в основном классическими, но были и современные. Имелся потрепанный томик Шейнина с его «Записками следователя» и «Испытательный срок» Павла Нилина.

А Пастухов, оказывается, романтик.

Сашка остался у двери, привалившись плечом к косяку.

– Ну вот, – проговорила бодро Путято, усаживаясь на единственный стул. – Все путем, Пастухов. А ты в нас сомневался. Завтра навестишь Зою Викторовну один и принесешь ей починенный будильник. Советую обратиться в мастерскую для ускорения ремонта. А про меня скажешь, что… Придумай, короче, что-нибудь. Или нет, лучше не сразу говори. Недельки через две, так оно правдоподобнее будет.

Сашка злобно усмехнулся.

– Видите ли, Марианна Вадимовна. У меня сейчас такое настроение, что хочется пойти к ней и сказать, что все это – неправда. Наглое вранье! А потом хлопнуть дверью. А вы тут вдвоем можете ворковать и дальше. Сколько заблагорассудится.

Марианна возмущенно распахнула глаза.

– Ну ты, Пастухов, и даешь! – только и успела проговорить она, как в дверь постучали и резкий голос Зои Викторовны произнес:

– Ань, пойдем, поможешь мне к чаю все подготовить.

Сашка глумливо ухмыльнулся, всем видом показывая начальнице, как он догадлив – двум дамам будет о чем покалякать на кухне.

Но терпеть, что кто-то, пусть даже его маман, с которой он только что помирился после многолетнего конфликта, будет распоряжаться его невестой, пусть даже временной и фиктивной, Сашка не станет. Он рявкнул через дверь:

– Марианна у нас в гостях, если ты забыла!

За дверью воцарилась тишина. Потом Зоя Викторовна проговорила спокойным тоном:

– Мне кое-что Ане нужно показать. Выйди на минутку, девочка.

Марианна с улыбкой пожала плечами и поднялась со стула.

Саша угрюмо посторонился, давая ей возможность покинуть комнату, а сам двумя шагами прошел к софе, на которой и разлегся, закинув руки за голову и водрузив ноги на дальний подлокотник.

– Вот, гляди, – приступила к показу «свекровь», отворяя дверцу серванта. – Здесь у нас сервиз чайный, парадный. На той полке – столовый, на шесть персон. В выдвижном ящике – приборы мельхиоровые, тоже на шесть человек. Хотела серебро прикупить, да, знаешь, как-то куражу не было, вот денег и не накопила.

Марианна стояла рядом и молча кивала, чувствуя себя грязной обманщицей, прав Пастухов.

– Здесь постельное белье, – перейдя к двустворчатому шкафу, продолжила обзор Сашкина мамаша. – Вот тут – два новых комплекта. Снизу подушки запасные. И вот еще что хотела тебе показать…

Она, кряхтя, наклонилась к нижней полке и извлекла оттуда объемный пакет, завернутый в старую наволочку.

– Тут два детских одеяла. Одно из верблюжьей шерсти, второе – фланель. Вещи хорошие, Санькины еще, как знала – не отдавала. Сейчас в конверты детишек засовывают, как будто вещь какую. А нужно в одеяльце. Чтобы самой спеленать и укутать. Научу, если не умеешь.

Щеки пылали. Смотреть на Сашкину мать сил не было никаких.

Почувствовав неладное, Зоя Викторовна пристально на нее взглянула и, подбоченясь, спросила:

– Ты, вообще-то, Саню моего любишь?

Как ударила под дых.

Сердце скакнуло. Защипало в глазах.

Помедлив, она кивнула.

– Не расслышала! – громыхала «свекровь». – Так любишь ты Александра или в девках засиделась?

– Люблю, – еле слышно произнесла Марьяна.

Слезы вырвались наружу, и с этим ничего нельзя было сделать.

Она крепко зажмурилась, прикрыла рот ладонью, зажала пальцами нос, усмиряя надвигающееся рыдание.

«Люблю. Я его люблю, – рыдала внутри себя Марьяна. – И с этим тоже ничего не поделаешь».

Зоя Викторовна порывисто схватила ее за плечи и прижала к себе, и они немножко поплакали вместе. И что-то бессвязно говорили друг другу, что именно – Марианна потом вспомнить точно не смогла, но что-то очень хорошее.

Сашкина мать морщинистой пятерней вытерла соленую влагу с Марьяниной заплаканной мордашки – скорее размазала, – тем же манером прошлась по своим щекам и сказала, скупо улыбнувшись: «Пойду все же чайку нам поставлю. А ты иди, он заждался, наверно. Рассердится на нас еще. Погоди. На вот тебе платочек, сопельки вытри. Санин платочек, пользуйся».

Она обернулась к полке с полотенцами, вытащила коробку из-под конфетного ассорти, достала оттуда клетчатый носовой платок. Огромный, в крупную бело-синюю клетку.

Ощущая себя опустошенной, вдребезги разбитой и к тому же угодившей в ловушку – неожиданную, нелепую, которую никак нельзя было предусмотреть, – Марианна побрела в соседнюю комнату, где на софе отлеживал бока, ее ожидаючи, капитан Пастухов.

Чужой человек. Посторонний.

Любимый.

Да кому нужна твоя любовь, Анюта? Опомнись.

И как же ты недосмотрела, проворонила?

Проникла зараза в сердце, обустроилась, живет и распоряжается. А ты – ни ухом ни рылом…

Но не о том речь. Свою беду Марьяна переживет, справится. Со временем. Непременно.

Тем более что капитан рапорт подал, две недели отработает – и адью.

А Марианна как раз на эти его остатние недели испросит отпуск, давно не гуляла.

С глаз долой – из сердца вон.

Речь не о том. Перед Зоей Викторовной стыдно. До полного отвращения к себе.

Подлый ты провокатор, Марианна Вадимовна, майор полиции Путято. Бездушный мент.

Сунув Сашкин платок за пазуху, Марианна толкнула дверь.

Вытянувшись на софе в полный рост, капитан Пастухов таращился в потолок и рассматривал плафоны на люстре – в круглых дырах полые керамические шары в числе трех, на цепочках из крашеного под золото алюминия свисающие с общей деревянной плюшки. Стильная вещица годов восьмидесятых прошлого столетия.

И с чего ты на Аню озлился, кабан придурочный?

Девочка ни в чем не виновата. Откуда ей знать о твоих высоких переживаниях? Если бы и знала, то вовсе не обязана с ними считаться. Поставила себе целью тебя помирить с матерью, и у нее это вышло. Вот и умница. Спасибо ей огромное за это.

Кстати, ты мог бы и не соглашаться на это мероприятие. А ты повелся. Радостно причем.

В голове надоедливым фоном крутились строчки какого-то забытого поэта: «Если ты зла, мне не надо добрее, не молода – мне не надо моложе, а не верна – мне не надо вернее…» А потом что-то про любовь, которая «на любовь не похожа», так как-то, Саша не помнил дословно.

Нашел в кого втюхаться, старый. Лучше бы оценил достоинства Алены Заславской из отдела по борьбе с оборотом. Она давно на тебя заглядывается, с самого твоего появления на Петровке. Или согласился бы наконец встретиться с тридцатилетней Наташенькой, фамилию забыл, которую усиленно тебе присватывает сердобольная квартирная хозяйка.

«Я не втюхался, – вздохнул Саша. – В этом беда. Если бы просто «втюхался»…»

– Ты Саню моего любишь? – донесся из соседней комнаты резкий голос матери, и он вскочил с лежанки, и кинулся к двери, и приоткрыл легонько.

Аня молчала.

Саша понимающе усмехнулся.

Мать повторила вопрос.

Зачем?!

И, кстати, что у них там происходит?

Он выскользнул из детской и, мягко ступая по прохладному линолеуму, прошел за угол по коридорчику.

Стараясь не потревожить случайным движением скрипучую фанерную створку, Саша затаил дыхание и припал к щели между косяком и дверью в гостиную, оставленной недозатворенной. Видимость была сносная. Слышимость и того лучше.

Мать гладила Аню по волосам, приговаривала: «Девочка моя, ну что же ты плачешь, это же счастье, что вы любите друг друга».

Аня ей говорила: «Это я его люблю, а он меня – нет».

Мать не соглашалась: «Какая ты глупая, Анька, он тебя любит, я вижу, маму не обманешь…»

Что Аня ответила, Пастухов уже не слушал.

Он бредит. Или галлюцинирует.

Хотя – нет. Он в здравом уме.

Тогда – что?

Начальница затеяла продолжение инсценировки – для большей убедительности и полноты картины?

Других вариантов нет.

«Потому что это не может быть правдой», – угрюмо думал Саша, безжалостно пиная, гоня дурную надежду.

«Это не может быть неправдой», – пришла в голову четкая и спокойная мысль, от которой радость рванула по сердцу, и ему захотелось хохотать, и прыгать на одной ножке, как в детстве, и, ликуя, выкрикивать несусветную чушь.

Крадучись он вернулся в свою комнату, замер у входа и приготовился ждать.

Недолго ждал, минуту, не больше.

Она вошла – потерянная, несчастная, с припухшими веками и покрасневшим носом. Глаза прячет, чудачка.

Он схватил ее в охапку, прижал к груди и проговорил прямо в ухо:

– Никому тебя не отдам.

Встряхнул, чтобы до нее дошел смысл, и повторил:

– Никому не отдам, понятно? Выходи за меня замуж, Анка. Отвечай сейчас же, слышишь? Я тебя люблю.

Она слышала. Но ничего ответить она не могла, ей не дышалось совсем.

Он так крепко ее обнял? Или сердце забыло биться?

Вновь в носу защекотало, и это не шло ни в какие ворота. Не хватало еще разреветься опять.

Цыц, майор Путято. Возьми себя в руки. Ты не настолько ошарашена, чтобы разум терять. Тебе срочно нужно разобраться, что сейчас происходит.

Мысли, одна умнее другой, с бешеной скоростью вылуплялись откуда-то с разных сторон и мчались наперегонки, устроив под черепом толчею и свару.

«Он врет? Или так пошутил?» – замерев в Сашкиных объятиях, недоумевала она, уткнувшись носом в его тугое плечо.

А разве такими вещами шутят?

Возможно, все дело в другом. Возможно, он заблуждается насчет своих чувств. Так сильно заблуждается, что замуж зовет. И Марианна будет ему хорошей женой, верной и доброй. Несмотря на характер. Поэтому – пусть не скоро, пусть через несколько лет, – но Сашка ее полюбит. И они будут счастливы.

Однако отчего с ним столь внезапная перемена приключилась?

Вроде бы злился на нее не на шутку пятью минутами ранее. Или десятью. Счет минутам Марьяна потеряла.

– Ты подслушивал! – ахнула она возмущенно и попыталась выпихнуться из его рук.

– И правильно сделал, – с деланым спокойствием произнес Саша, не пошевелившись и не ослабляя хватки. – Не могла бы ты мне ответить?

Невозмутимость давалась ему нелегко. Говорилось с трудом – скулы сводило. Еще никогда он не обнимал Марианну. В первый раз прижимал к груди.

Не в последний бы.

– Ты задал вопрос?

– Я сделал тебе предложение.

Марианна прикрыла лицо ладонями, пытаясь сосредоточиться.

Пальцами растерла лоб, щеки, нос.

Привычные движения. Она всегда так поступает, когда нужно о чем-то крепко подумать.

Трезво рассуждать мешало заполошно бьющееся сердце.

А еще то, что ее локти упирались в Сашкин накачанный пресс.

Непорядок, Марьяна, расклеилась ты совсем, раскисла. Если так пойдет дальше, Пастухов примется управлять тобой, как кукловод марионеткой, ты и не пикнешь.

Итак, что мы имеем.

Ты – классный следак, все это признают, и ты непременно увидела бы, что тебя кто-то вот так офигительно любит.

А вдруг ты запрещала себе видеть, боясь ошибиться?

Ну, допустим. И что из этого следует?

Очевидная вещь: в настоящий момент ты трусишь, ты панически боишься, что, услышав твое «я согласна», он примется ржать, колотя себя по крепким ляжкам.

Это паранойя. Пастухов не такой, ты это знаешь.

Ну же, решайся, Марьяна.

На что решаться-то? На замуж вот так прям сразу?

А может быть, предложить ему подождать немного? Присмотреться друг к другу, чтобы не ошибиться на всю жизнь?

Ты еще глупее, чем кажешься со стороны. Вы давно друг к другу присмотрелись. И тебя, голубушка, он видел в разных видах, да. Насмотрелся. И ничего. Говорит, что любит.

Через ладони у лица – отчего голос зазвучал глухо – она спросила:

– И как ты это себе, Пастухов, представляешь? Мы будем жить с твоей мамой?

– Мы будем жить там, где ты захочешь, – ответил Сашка, и она почувствовала легкое касание его губ на своем виске.

Ей очень захотелось заглянуть в его глаза, но слишком близко они стояли друг от друга.

И она сказала:

– Я хочу видеть твои глаза.

– Нет, – возразил он. – Я тебя не выпущу.

Тогда она положила ладони ему на плечи, прислонилась щекой к его груди и невнятно произнесла:

– Почему бы нам и в самом деле не пожить с твоей мамой? – И добавила: – Будет весело.

– Как скажешь, любимая, – ответил он, целуя ее макушку. – Мама сложный человек, но ты ей понравилась. Сегодня вообще очень странный день… Если бы не ты…

– Цыц, Пастухов, – шепнула Марьяна и, встав на цыпочки, коснулась губами мочки его уха, и он забыл дышать, прикрыв глаза, и желваки на скулах заходили, и он сильнее прижал ее к себе. – Ты разрешись мне перевезти сюда Эмму? – с заминкой спросила она.

– Плюшевую собачку? – отдышавшись, переспросил Саша. – Конечно. Мы выделим Эмме кресло, а мама со временем перестанет от нее шарахаться.

Марианна не улыбнулась его шутке.

– Сашка, – негромко сказала она, и голос ее дрогнул. – Как же я тебя люблю, Сашка. Я тебя люблю так, что мне безразлично, любишь ли меня ты.

– Лишь бы быть вместе? – спросил он.

– Лишь бы быть вместе.

– Я тоже так же. И до сих пор не верю своему счастью.

– Я тоже… пока не верю, – сказала она.

Он молча убрал с ее щеки выбившийся локон.

Она прикрыла глаза, подняв к нему лицо.

Оба замерли, приготовившись к чуду.

Волшебный момент предвкушения первого поцелуя был грубо прерван.

Из-за двери раздался зычный окрик:

– Цыплятки, чего притихли? Чай на столе. Марш в ванную мыть лапы.

– Блин, – буркнул с досадой Саша.

– Класс! – весело подтвердила Марьяна.