Жорж Сименон

Свидетели

1

Аптека Фонтана и бар «Армандо»

Минут пять назад ему пришлось подняться и подойти к камину: с решетки, разбрасывая искры, скатилось полено. Наклонившись, он поправил дрова — лицо у него до сих пор пылает от жара. Потом, раз уж все равно встал, на цыпочках подошел к двери, соединяющей его спальню со спальней жены. Дверь эта всегда была открыта.

Обложившись подушками, Лоранс полулежала-полусидела на кровати: то ли уснула, то ли притворяется, что спит. Она уверяла, что стоит ей вытянуться, как ее охватывает невыносимый ужас, словно она вот-вот умрет. Она вообще не ложилась все эти годы. Еще она боится темноты, и на столике около ее кровати всю ночь горит лампа под розовым, почти красным, абажуром.

Бросив взгляд на жену, Ломон опять уселся за старинный секретер, служивший ему письменным столом, когда он работал у себя в спальне. Он успел прочитать строк тридцать из экспертного заключения Ламуре, и тут в соседней комнате прозвучал первый вздох. Ломон ждал его. Было бы странно, если бы сегодня ночью обошлось без приступов. Через полминуты раздался второй вздох, не такой громкий, но зато более драматичный. Окажись тут посторонний, не знающий Лоранс, он несомненно возмутился бы: как может Ломон сидеть над раскрытой папкой после такого вздоха и почему лицо его выражает одну лишь скуку.

Третий вздох походил уже на хрип. На непривычного человека это тоже произвело бы сильное впечатление. Казалось, Лоранс пытается глотнуть хоть капельку воздуха, но тот застревает на полпути к легким: вздох, вначале громкий и надрывный, внезапно прервался, и наступила довольно продолжительная пауза, словно жена набиралась то ли сил, то ли решимости для новой попытки.

Дочитав страницу, Ломон перевернул ее и принялся за следующую фразу, которую профессор Ламуре нафаршировал медицинскими терминами, но сосредоточиться не удавалось. Он ждал, что вот-вот раздастся очередной звук — звон серебряного колокольчика, которым Лоранс в случае необходимости зовет мужа. Колокольчик всегда у нее под рукой — на ночном столике рядом с лампой, очками, стаканом воды, графином и пузырьком с лекарством. Днем она зовет Леопольдину, кухарку: для этого над изголовьем кровати висит сонетка электрического звонка.

В этот вечер Ксавье Ломон чувствовал усталость, пожалуй, даже подавленность. Днем во Дворце Правосудия ему показалось, что у него начинается грипп, и он несколько раз принимался рассматривать в зеркале свой язык. Язык был обложен. Гланды тоже побаливали. Ломон решил принять две таблетки аспирина, выпить грогу и лечь в постель, но, верный привычке накануне судебного заседания просматривать дело еще раз, уселся за секретер.

Работы оставалось примерно на полчаса. Но, конечно, дочитать до конца Лоранс не даст. Давеча, когда он пришел к себе в спальню, жена не спала. Она ждет Ловит момент.

Четвертый вздох походил скорее на икоту, и сразу же вслед за ним зазвенел колокольчик. Ломон отложил трубку, карандаш, встал и направился в спальню жены.

Теперь он даже не задавал вопросов. Все это тянется уже пять лет, у него выработалась своего рода привычка, и он наперед знал, что его ожидает. Знал, что Лоранс с неподвижным, ничего не выражающим взглядом будет судорожно прижимать руку к левой стороне груди. Знал, что не произнесет ни слова, словно уже утратила способность говорить, и будет лишь следить взглядом за каждым его движением.

В такие минуты могло показаться, что она лежит при смерти и только спрашивает себя, позволит ли он ей умереть.

Ломон поднес к губам жены стакан с водой; она выждала, перевела дух и отпила глоток. Одновременно он двумя пальцами взял ее запястье и, глядя на секундную стрелку будильника, сосчитал пульс. Потом выпрямился и объявил:

— Почти нормальный. Шестьдесят четыре.

В общем, все шло как обычно. Иногда пульс замедлялся до шестидесяти, даже до пятидесяти пяти, но минут через десять снова учащался до семидесяти ударов.

Лоранс повернула голову и взглядом указала на то место, где на ночном столике должен был стоять пузырек; это движение подчеркнуло худобу ее шеи, которая стала теперь совсем старушечьей. Ломон понял смысл этого жеста. И жена знала, что он понимает. Она, вероятно, просто раздумывала, что он сделает. Было четверть первого. Весь день шел дождь, да и теперь, наверно, еще не кончился. А пузырька с лекарством не было.

Спору нет, это его вина. После ужина настроение у Ломона испортилось — главным образом, из-за дела Ламбера: оно сильно его беспокоило. Лоранс воспользовалась этим: пожаловалась, что где-то прохудилась водосточная труба и стук капель раздражает ее.

— Но что я-то могу поделать? Не вызывать же кровельщика в такой час!

Лоранс прекрасно знала, как он озабочен, более того, встревожен делом Ламбера. И не прохудись водосточная труба, жена нашла бы любой другой повод не дать ему спокойно подумать. Ломон так ей и сказал. Иногда он взрывался и выкладывал все, что у него накипело. Он даже пригрозил, что уйдет работать вниз, в кабинет, благо все нужные книги там под рукой. У нее, как и следовало ожидать, сразу же начался приступ. А он от раздражения стал неловок: пузырек выскользнул из рук и разбился.

Что ж, Лоранс отплатила ему. Она умеет выбирать время! Ведь еще в девять вечера Ломон предложил сходить за новой порцией лекарства.

— Нет, нет, не утруждай себя, раз у тебя столько работы. Думаю, сегодня ночью капли не понадобятся.

Зря он тогда послушался ее — он сразу же понял, что зря. Но дождь лил, как из ведра, деревья на улице Сюлли гнулись под шквальным ветром. Чтобы добраться до аптеки Фонтана на улице Сен-Северен, пришлось бы вывести из гаража машину, открыть ворота, потом закрыть, а по возвращении снова открыть и закрыть. Все это, конечно, заняло бы не очень много времени, но, во всяком случае, вполне достаточно, чтобы промокнуть.

Спеша погрузиться в дело Ламбера, Ломон не стал настаивать на своем предложении.

А сейчас он был в пижаме и в халате, хорошо прогрелся.

Придется переодеваться, идти под дождем, будить старину Фонтана — слава богу еще, что они, можно сказать, в приятельских отношениях.

— Я попрошу Леопольдину спуститься к тебе, — сказал Ломон.

Лоранс неподвижно лежала, все так же прижимая руку к левому боку. Ломон вышел из комнаты и, щелкнув выключателем, зажег лампочку на лестнице, ведущей на третий этаж. В коридоре он свет не включал, чтобы не разбудить Анну, горничную, спавшую с открытой настежь дверью. В ноздри ему ударил горький и терпкий запах — специфический запах Анны. Когда Ломон прошел, она, скрипнув пружинами матраца, повернулась на кровати и что-то пробормотала.

Не успел он постучать в дверь, как Леопольдина проснулась и отозвалась:

— Да, да, сейчас иду.

Она тоже привыкла и не задавала больше вопросов. Ломон опять спустился в комнату жены. Лоранс по-прежнему лежала, не шевелясь.

— Я пошел одеваться, — сказал он. — Леопольдина сейчас спустится.

У себя в комнате Ломон с тоской окинул взглядом разложенные бумаги. Когда он выходил, Леопольдина в фиолетовом шерстяном халате безропотно сидела у изголовья постели.

Через минуту он спустился по парадной лестнице в прихожую, снял с вешалки пальто, нахлобучил на голову старую шляпу.

Ломон жил в огромном особняке эпохи Реставрации с просторными комнатами и высокими потолками. На задах, в глубине двора, находились три строения, служившие некогда конюшнями; сейчас одно из них было переделано под гараж, в двух других хранилась старая мебель и всякий ненужный хлам.

До аптеки было метров шестьсот-семьсот, поэтому Ломон решил не выводить машину и вышел через дверцу в створке ворот. На улице он с удивлением обнаружил, что вместо дождя идет снег: мохнатые снежные хлопья бледными штрихами расчерчивали ночную тьму и исчезали, едва коснувшись земли. Даже те снежинки, что опускались на пальто, мгновенно таяли, превращаясь в крупные прозрачные капли.

Улица Сюлли была пуста: нигде ни души. Все дома на ней были построены в ту же эпоху и выглядели столь же импозантно, что его особняк. Свет горел только у Морселей — рядом с их подъездом стояли три автомобиля. Сегодня понедельник, вернее, уже вторник: полночь давно пробило. По понедельникам Морсели устраивают для друзей бридж, и раньше он вместе с Лоранс частенько бывал на этих вечерах. Неужели действительно было такое время?

Засунув руки в карманы, Ломон торопливо шагал по улице, досадуя, что оставил дома трубку, и опять ему на ум пришел Дьедонне Ламбер, ожидающий суда в тюремной камере.

Ломон свернул налево и оказался напротив церкви Сен-Северен — здесь начинался центр города и сюда сходилась сеть узких улочек торгового квартала. Мимо прошла парочка, но он не обратил на нее внимания.

Витрина аптеки Фонтана была выкрашена темно-зеленым — этот цвет обычно называют бутылочным, хотя Ломону ни разу не доводилось видеть бутылок такого оттенка. Окна были забраны ставнями, дверь, заперта, но Ломон знал, что справа от входа есть белая кнопка, а под ней табличка «Ночной звонок».

Нажав на кнопку, он хрипло закашлялся; на пустой улице кашель прозвучал так громко, что ему стало даже неловко. Низкие дома здесь жались друг к другу, и почти за каждым окном спали люди.

Несколько минут он стоял под мокрым снегом, убедился, что свет на втором этаже не загорается, и позвонил снова. Очевидно, Фонтан не слышит звонка — он очень стар. Сейчас ему… Ломон прикинул в уме — получалось, что аптекарь никак не старше семидесяти, а значит, разница между ними, самое большее, лет в пятнадцать. Ломона это поразило: мысленно он всегда называл Фонтана стариком.

Интересно, верит ли доктор Шуар в действенность прописанных капель? Похоже, нет. Может быть, он вообще не верит в медицину? Ломон не решался спросить об этом впрямую: Шуар, конечно, их домашний врач, его и Лоранс, но это вовсе не значит, что он обязан раскрывать свои профессиональные секреты.

Давно, когда у жены еще только начинались приступы, Ломон полюбопытствовал:

— Доктор, ей угрожает опасность?

— Опасность? Какая?

— Она не может внезапно умереть?

— Внезапно умереть может каждый.

— Вы считаете, она должна лежать в постели?

— Если ей захочется…

И вот уже пять лет Лоранс, можно сказать, не выходит из спальни, он уже забыл, когда жена вставала с постели.

— А эти капли можно ей давать всякий раз, когда она попросит?

— Конечно. Не думаю, чтобы она стала ими злоупотреблять.

Ломон часто спрашивал себя, не придерживается ли доктор Шуар того же взгляда на болезнь Лоранс, что и он сам. Очень похоже на это. Но вынудить доктора высказать свое мнение ясно и недвусмысленно он не мог.

— А позвольте спросить: в рецепте указано, что капли содержат стрихнин?..

— В очень незначительной дозе.

Не может быть, чтобы Фонтана не было дома. Уже много лет он не выходит по вечерам. Да и куда ему идти в такое позднее время? Ломон позвонил в третий раз и, сойдя на мостовую, взглянул на окна второго этажа. Обратиться, что ли, в другую аптеку? Там, возможно, откроют, но он ведь не взял с собою рецепт.

Видимо, Фонтан становится глуховат. Его жена, на которую он похож до удивления, туга на ухо. А в последнее время аптекарь стал точь-в-точь, как она, наклоняться при разговоре к собеседнику.

Лишь на углу улиц Сен-Северен и Брессон над витриной горела вывеска: красноватые неоновые буквы складывались в слово «Армандо». Там бар — единственный в городе открытый по ночам. Ломон никогда в нем не бывал, однако знал о его существовании из полицейских протоколов.

Ночного звонка Фонтан не слышит, но, может, отзовется на телефонный: как-никак это погромче.

Направляясь к бару, Ломон несколько раз оборачивался посмотреть, не загорелся ли свет в квартире аптекаря. Но убедившись, что в окнах все так же темно, толкнул дверь бара и сразу же окунулся в атмосферу жары и шума. Заведение отличалось от остальных городских кафе. Все здесь было, как в американских барах, какие можно увидеть только в Париже: длинная стойка красного дерева, высокие вертящиеся табуреты, на стенах фото артистов и боксеров, рассеянный свет, кажущийся еще более приглушенным в табачном дыму, которым полон зал.

Посетителей Ломон не разглядывал, у него только возникло ощущение, что лицо женщины за стойкой ему знакомо. Он обратился к человеку в белой куртке:

— Можно от вас позвонить?

— Пожалуйста, вот жетон…

Ломон положил на стойку монету, прошел, лавируя между столиками, в конец зала и закрылся в телефонной кабинке. На этот раз Фонтан ответил. Разговаривая с ним, Ломон поглядывал сквозь стеклянную дверь и обратил внимание, что рядом за столиком четверо мужчин играют в покер; перед каждым стояли стопки красных, белых и голубых фишек.

В этом заведении, безусловно, собираются типы, чьи дела он либо уже рассматривал, либо вскоре будет рассматривать. От этой мысли ему стало не по себе. Ломон чувствовал себя почти преступником, оттого что оказался здесь, и, естественно, досадовал на жену.

Интересно, она и при Леопольдине все так же полулежит, не шевелясь, с застывшими зрачками, словно вот-вот испустит последний вздох? Ни на кого не глядя, Ломон прошел через зал с таким ощущением, будто весь бар провожает его глазами, распахнул дверь, выскочил на улицу и едва не налетел на мужчину и женщину, шедших каждый под своим зонтиком.

— Прошу прощения… — пробормотал он.

Артур Конан Дойл

И только когда мужчина, чуть отойдя, обернулся, Ломон узнал советника Фриссара, который на завтрашнем процессе должен быть вторым заседателем. Странно, что Фриссар не поздоровался. Может быть, не узнал? Тогда почему, наклоняясь к жене, что-то сказал ей, и почему она, пройдя несколько шагов, украдкой оглянулась?

Секрет комнаты кузена Джеффри

Все трое шли в одну сторону. Ломон последовал за Фриссарами, те ускорили шаг и больше уже не переговаривались. На углу улицы Аббатисс они повернули направо, к своему дому; у самых дверей оба зонтика замерли: видимо, супруги наблюдали, куда направится Ломон.

I

Считайте: Энни и Маргарет Дьюси — два человека. Затем госпожи Лассель — уже пять. Не представляю себе, где мы можем разместить ещё одну молодую леди. Это невозможно, — сказала миссис Пагониль.

У Фонтана одно окошко на втором этаже было освещено, из-под дверей аптеки пробивался свет. Вниз старина Фонтан спустился не в домашнем халате; нет, он надел брюки и черный пиджак. Кроме того, жена повязала ему шею вязаным шарфом — было холодновато.

Уже в шестой раз мы с Беатрис выслушивали от неё эти слова, и неизменно она заканчивала свою речь жалобным обращением к нам:

— Не понимаю, как это ни жена, ни я не услышали звонка. Батарейки, наверно, сели. Завтра утром обязательно проверю.

— Девочки, что же мне делать?

Нос у Фонтана длинный, с лиловой нашлепкой на конце. Сегодня Ломон впервые увидел аптекаря без вставных зубов. Тот уже приготовил лекарство.

— Право, не знаю, мама, — ответила Беатрис. — Остаётся только сказать им правду: напишите, что вы очень сожалеете, как обычно пишут в таких случаях.

— Разве на прошлой неделе вы не получили капли? — спросил Фонтан.

— Какие-нибудь неприятности? — спросил с порога Хью Пагониль, собравшийся на охоту.

— Получил. Помню, жена посылала служанку. Не то в среду, не то в четверг.

— Ах, дорогой, разве ты не слышал за завтраком? Эти Мортоны… Какие же они надоедливые! Нет, я не сомневаюсь, они очень милые люди… Просто они создают нам неудобства. Я только что получила от них письмо. Они хотят приехать с одной молодой особой — своей племянницей, просят, чтобы та осталась у нас на бал, что будет в новогодний вечер.

Фонтан был явно обескуражен. Но как и Ломон при разговоре с врачом, расспрашивать не решился и, сделав вид, что удовлетворен объяснением, только поинтересовался:

— Ничего страшного, мама. Как-нибудь уж потеснимся. Не отказать же ей? Как говорится, в тесноте да не в обиде. Пусть она займёт мою комнату. Я найду себе пристанище где угодно.

— Госпожа Ломон в последнее время чувствует себя хуже?

— Спасибо, мой дорогой мальчик. Ты самый добрый, — отвечала миссис Пагониль, с нежностью оглядывая статную фигуру сына и его добродушное, сияющее улыбкой лицо. — Но твой план вряд ли удачен. Не могу же я предложить незамужней даме комнату в холостяцком углу, с отдельной лестницей и прочими атрибутами. Это невозможно. Да и горничную туда не отправишь… Это будет неудобно, нехорошо. Нет-нет. Видно, я и впрямь должна написать им, как предлагает Беатрис. Только это так раздражает твоего отца. Не будет ли это негостеприимно с моей стороны?

— Нет, как обычно. Просто сегодня вечером я уронил и разбил пузырек. Думал, что этой ночью жена обойдется без лекарства…

— Разве Би и Кэтти не могут две ночи провести вдвоём в одной комнате?

При свете единственной лампочки бутылки, банки, пачки патентованных средств, реклама на стенах казались судье такими же знакомыми, как и аптекарю: Ломон покупал здесь лекарства больше сорока лет. Он приходил сюда еще мальчишкой — в ту пору, когда прилавок для него был слишком высок и приходилось вставать на цыпочки.

— Кэтти и так будет чувствовать себя у нас весьма неудобно, — возразила миссис Пагониль и улыбнулась мне. — Мы думаем постелить ей в небольшом дубовом кабинете. Но он такой тесный, что и одному-то в нём не повернуться. А Би уступит свою комнату госпожам Дьюси, а сама будет спать в моей уборной. Удивительно, в таком огромном доме, где столько всяких комнат, негде даже разместить гостей на ночлег.

— Надеюсь, завтра вашей супруге станет лучше, — сказал Фонтан.

— Что же, я вижу только один выход, мама, — сказал Хью. — Мисс… как там её зовут… ей надо предоставить выбор: либо остаться у себя дома, либо ночевать у нас в комнате кузена Джеффри.

— Я тоже надеюсь…

— И в самом деле, мама. Мы почему-то об этом не подумали, — подхватила Беатрис. — Та комната ведь нежилая. Почему бы на время, в виде исключения, не поставить там кровать. Вы же, надеюсь, не верите, что там обитает привидение?

Это была неправда: он не надеялся. Во время судебных сессий с Лоранс всегда плохо. Чем больше муж занят, чем больше у него ответственных дел и забот, тем упорней она старается осложнить ему жизнь. Странно, но он не восставал против этого. Лишь иногда, как, например, сегодня, после ужина, ему не удавалось справиться с раздражением. Обычно же он держит себя в руках. Он прекрасно изучил Лоранс и никаких иллюзий на ее счет не строит. А против чего тогда восставать?

— Не очень. Но это такая мрачная комната, на первом этаже, и никого поблизости даже нет. Вряд ли можно отдавать её гостям.

Проводив Ломона до порога и собираясь заложить дверь засовом, Фонтан с непонятным возбуждением в голосе заметил:

— Нет, мама, я вовсе не предлагаю предоставить её нашей гостье. Но почему бы мисс Мортон не ночевать в твоей уборной? Она должна примириться с теснотой в нашем доме. Я распоряжусь, чтобы в комнате кузена Джеффри поставили раскладную кровать.

— Снег, оказывается, идет!

— Дитя моё, я ни за что на свете не стану рисковать твоими нервами. Не дай Бог, тебя что-нибудь испугает.

— Да. Но, к сожалению, сразу тает.

— Уверяю вас, мама, моим нервам ничто не угрожает, — спокойно возразила Беатрис, которой всегда были свойственны рассудительность и серьёзность. — Я не верю в призраков.

Ни для судьи, ни для аптекаря это не имело никакого значения. Они давно уже перестали играть в снежки, лепить снежных баб, кататься на ледяных дорожках. Удержится снег или нет — важно для ребят. Для людей их возраста, тем более возраста аптекаря, снег означает лишние неудобства: необходимость надевать галоши, заботиться о расчистке тротуара перед домом, а при поездке на машине — дополнительный риск попасть в аварию.

— Это вовсе не значит, что ты не должна их бояться, — заметила я. — Лучше бы ты уступила мне эту комнату с привидением. Ты же знаешь, я верю в призраков. Почему бы не предоставить мне возможность увидеть хотя бы одного. Это будет очень забавно.

Ломон сам поразился своему ответу и всю обратную дорогу размышлял, почему каждый год с одинаковой грустью говоришь: «Снег выпал» или «Снег тает»?

— Я думаю, мы и так обошлись с вами весьма нелюбезно, Кэтти, — сказала миссис Пагониль. — Мы совсем с вами не церемонимся, точно вы у нас и не гостья. — И со своей милой улыбкой она протянула мне руку — тонкую, необычайно ухоженную, с мягкой ладонью и нервными подрагивающими пальцами, столь похожую, как всегда мне казалось, на неё самоё, на её характер. Я ещё не утратила детского восхищения и всякий раз с удовольствием прикасалась к блестящим кольцам на её руке Взяв её руку, я ответила так:

Гости от Морселей разъехались, во всем доме светилось единственное окно на третьем этаже. Г-жа Морсель и ее супруг сейчас, должно быть, раздеваются, беседуя о своих знакомых и о том, как прошла игра.

— И хорошо, что всё просто, без церемоний. Если я где и чувствую себя уютно, как дома, так это в добром старом Эрнсклифе.

Ломон отыскал в кармане ключ, запер за собой входную дверь, не забыв закрыть и задвижку. Дом, хоть и велик, отличается поразительной акустикой. Лоранс со своей кровати слышит все, и стоит Ломону, не дай бог, позабыть про задвижку, его встретят выговором:

— Сделаем так, как я предложила, мама. Прошу вас, — сказала Беатрис, выказывая, по обыкновению, своевременную решительность и трезвомыслие, которые всегда выручали миссис Пагониль, когда её терзали тревоги и неопределёность. — Если позволите, я сейчас же пойду и поговорю с мисс Уайт. Она распорядится, чтобы до тридцать первого декабря комнату хорошенько проветрили.

И, оговорив с матерью свои предстоящие планы, Беатрис вышла из комнаты.

— Ты же знаешь, я не могу заснуть, если дом открыт и в него может вломиться кто угодно.

— Пойду-ка и я, мама, — произнёс Хью, по доброте душевной ждавший, не потребуется ли его помощь. — Би просто чудо, не правда ли? Всегда находит правильное решение. Если она чего доброго увидит призрак, надеюсь, она не забудет спросить у него, где спрятан клад. Ей-богу, его нам очень не хватает.

Даже если он закрывал задвижку, ему нередко приходилось опять спускаться вниз: жена была не уверена, что слышала щелчок.

И он тоже удалился. Как ни легкомысленны были слова Хью, они вызвали у миссис Пагониль глубокий вздох. Я отчасти догадывалась о причине её грусти. Будучи посвящённой во многие тайны Эрнсклифа, я хорошо знала, что его владельцы испытывали денежные затруднения, которые весьма омрачали им жизнь. Старого сквайра, милейшего, на редкость доброго, но, увы, далеко не самого мудрого человека, вовлекли в нелепые денежные аферы, в результате чего он понёс чувствительные убытки. Он принуждён был заложить поместье, потеря дохода от которого не могла не повлечь горьких последствий для такой гостеприимной и хлебосольной семьи, какой была семья Пагонилей. Они занимали в обществе значительное положение — его надо было как-то поддерживать, к тому же огромное поместье требовало бесконечных расходов, а Пагонили имели давние традиции гостеприимства и благотворительности: разрыв хотя бы с одной из них оказался бы для сквайра слишком болезненным. Я знала, что миссис Пагониль очень не хотела приглашать на Новый год соседей, как было исстари заведено в Эрнсклифе, но её муж не мог потерпеть, чтобы нарушалась добрая традиция, тем более, что Хью, чей день рождения приходился на тридцать первое декабря, в этом году отмечал своё совершеннолетие, и сквайр давно решил, что такое событие надлежит отпраздновать балом.

Ломон снял мокрое пальто, шляпу, поднялся по лестнице и вошел в спальню жены. Право, могло показаться, что все время, пока его не было, и Лоранс, и кухарка сохраняли неподвижность статуй. Леопольдина сидела с непроницаемым лицом, ее тускло-серые волосы были подобраны шпильками. Верит ли она в подлинность приступов у Лоранс? Может, не верит? Но угадать это так же невозможно, как невозможно узнать, испытывает ли она сострадание к хозяйке, предана ей или, напротив, ненавидит.

— Давайте экономить на чём-нибудь другом, — говорил он по обыкновению.

Леопольдина поселилась у них в доме семнадцать лет назад, после смерти мужа. Она превосходно готовит и очень строго следит за служанками, почему они и не держатся дольше нескольких месяцев.

А что она думает о своих хозяевах — это ее дело.

Его жена знала, что то же самое он сказал бы, стань она вдруг отговаривать его от поездки в Лондон или в Шотландию, словом, предложи она отказаться от любого другого времяпрепровождения, сопряжённого с денежными расходами. Итак, с тихим вздохом она уступила мужу — лишь предпринимала слабые попытки внести в приготовления небольшие хозяйственные поправки, что, разумеется, встречало стойкое противодействие со стороны старых слуг; её планы никогда бы не осуществились, если бы не Беатрис с её замечательным даром управляться со всем и вся. Обычно планы рождались в голове у Беатрис, а я была исполнительницей, на побегушках, ибо, как я уже говорила, Пагонили принимали меня как родную, точно я была их второй дочерью; хотя наше родство — нас с Беатрис называли кузинами — было на редкость туманным и отдалённым. Мой отец, генерал Ситон, и мистер Пагониль учились некогда в одной школе, а затем служили в одном полку; их дружба ещё больше окрепла после того, как они в течение двух лет женились один за другим на двух благородных девицах, которые состояли между собой в отдалённом родстве, росли и воспитывались вместе.

— Тебе лучше? — спросил Ломон.

Мои родители последние десять лет жили в Индии, а я оставалась на попечении милейшей дамы, державшей небольшой частный пансион. Под кровом моей наставницы я вела здоровую и вполне обеспеченную жизнь, но Эрнсклиф, где я всегда проводила каникулы, был моим истинным домом. Мне было грустно при мысли о том, что в следующий раз я вернусь сюда, вероятно, спустя многие годы, так как через несколько месяцев мне предстояла поездка в Индию, где я должна была остаться с родителями.

Леопольдина поднялась; г-жа Ломон даже не шевельнулась и только следила, как муж расхаживает по комнате.

— Снег идет, — сообщил он.

Эрнсклиф привлёк бы любого ребёнка, в особенности наделённого богатым воображением, подобно мне, привыкшей к узкому ограниченному пространству лондонских площадей. В парке, необычайно обширном, с буйной растительностью, были и лес, и холмы, и вересковые пустоши. Замок, чрезвычайно массивный, с толстыми тёмно-красными стенами, стоял на самом краю крутого спуска, у подножья которого приютилась деревня стародавних времён. Она располагалась до того близко, что если бы из какого-нибудь окна замка бросили камень, он угодил бы прямо на рыночную площадь деревни. Эрнсклиф представлял собой причудливое разбросанное строение со множеством узких коридоров и больших сводчатых залов. В самом неожиданном месте, за углом, за которым чудился кто-то страшный, возникала лестница, ведущая на чердак, где, казалось, живут привидения, или в погреба, больше похожие на казематы. Как чудесно было играть там в прятки, и мы — Хью, Беатрис и я — заглядывали во все уголки. Холл был обшит тёмным дубом, пол каменный; по бокам две тяжёлые двери вели одна в парадную гостиную и библиотеку, другая — открывали её редко — как раз в ту комнату, о которой я уже говорила, — голубую опочивальню, где, как сказывали, обитал призрак кузена Джеффри.

Ни одна из женщин не отреагировала на его слова. Уже в дверях Леопольдина спросила, заранее зная ответ:

Что и говорить, это была и впрямь мрачная, страшная комната, отчасти оттого, что на протяжении нескольких поколений оставалась нежилой и постепенно превратилась в приют для мебели, отслужившей свой век, и в склад всякой рухляди. И хотя раз в три месяца здесь, как и везде в замке, подметали и мыли пол, не думаю, чтобы в другое время сюда наведывались горничные. Несмотря на то, что я ни разу не слышала сколько-нибудь достоверного рассказа о привидении, не знала, как оно выглядит, изрекает ли какие-нибудь слова, место это было овеяно страхом, и этот страх, как, впрочем, и необычное название места, передавались из поколения в поколение, подобно другим традициям Эрнсклифа.

— Я больше не нужна?

Ломон покачал головой: «Нет». Еще она спросила:

Когда Хью отправился на охоту, миссис Пагониль принялась писать записку соседям, а я стала вспоминать, что я слышала про страшную комнату, и, к удивлению своему, обнаружила, как, в сущности, мало мне о ней известно. В детской эта тема вряд ли когда-нибудь обсуждалась в нашем присутствии; я знала, что миссис Пагониль, искренно верившая, что у всех людей такие же слабые нервы, как у неё самой, не стала бы поощрять подобные разговоры; тем не менее, я твёрдо решила при первой возможности расспросить Беатрис и Хью, что они знают о покойном кузене Джеффри, призрак которого обитал в комнате, названной его именем.

— Как обычно, в семь?

Вскоре мне представилась эта возможность. Обедали в те годы раньше, чем в наше время; священного обычая — чая в пять часов пополудни — тогда ещё не существовало, но Беатрис по этой части шла впереди века: она пристрастила и меня к чаепитиям в неурочные часы. Обыкновенно в сумрачные зимние дни, после полудня, мы с Беатрис уединялись в холле, где перед широким старомодным камином был расстелен большой меховой ковёр; там, сидя на корточках по разные стороны очага, подальше от пламени, мы наслаждались теплом, болтали и пили чай, который мы перехватывали у прислуги на пути из кухни в комнату экономки. Часто к нам присоединялся Хью. Он был рад случаю передохнуть перед тем, как идти переодеваться к обеду; его измазанные грязью гетры и мокрая охотничья куртка бросали вызов цивилизованным гостиным и прилегающим к ним залам. Чаепития у камина были самыми счастливыми часами за многие дни моего безмятежного пребывания в Эрнсклифе: так легко и свободно слетали слова с языка, так приятно было слушать рассказы других, когда красное пламя отбрасывало на стене причудливые призрачные тени под весёлый аккомпанемент потрескивающих дров и стук неугомонных спиц в руках Беатрис.

Ломон всегда вставал в семь утра: перед уходом во Дворец Правосудия он любил спокойно поработать у себя в кабинете, внизу.

В тот вечер мы собрались у камина раньше обычного. Весь день мы украшали залы ветвями остролиста по случаю приближающегося Рождества, руки у нас болели, пальцы были все в ссадинах.

Громко считая, он капал лекарство в стакан с водой:

Когда мы расселись у камина, Хью, любезно приехавший с охоты пораньше, чтобы помочь нам украшать замок, спросил у сестры, остаётся ли в силе её решение ночевать в сочельник в комнате кузена Джеффри.

— …девять… десять… одиннадцать… двенадцать!

— Да, — с улыбкой ответила она. — Мама боится, что там это привидение. Но думаю, мой план самый лучший. И я охотно готова пойти на риск.

— Хотелось бы знать, что же в действительности произошло в той комнате, — сказала я. — Говорить на эту тему в детской категорически запрещалось. Я слышала лишь какие-то несвязные отрывки. Расскажи мне, Би, что ты знаешь. Очень прошу тебя.

Если он наливал в стакан только одиннадцать капель или, не приведи господь, туда падала тринадцатая, на глаза жены словно набегала тень.

— Я бы с удовольствием, но, право, сама ничего толком не знаю, — скромно проговорила Беатрис. — Меня не интересуют рассказы о привидениях.

Лоранс выпила лекарство. Кухарка уже была в коридоре и закрыла за собой дверь.

— Я так и не мог разобраться: а было ли, в самом деле, какое-то привидение, — произнёс Хью. — На днях мне пришлось просмотреть кучу старых, заплесневевших от времени бумаг; и я разузнал некоторые сведения о человеке, жившем в той комнате. Как вы, надеюсь, понимаете, начало его жизни не имеет никакого отношения к привидениям.

— Постарайся не нервничать. Знаешь, мне с трудом удалось разбудить Фонтана.

— В таком случае, расскажи нам и постарайся, пожалуйста, чтобы это было интересно слушать, — попросила я, прижавшись к стене и сладко поёживаясь в ожидании какой-нибудь восхитительной жуткой истории.

Ломон знал: жена высчитала время, необходимое на дорогу до аптеки и обратно. Вдруг, словно капли мгновенно подействовали, Лоранс заговорила почти здоровым голосом:

— Итак, было это во время правления королевы Елизаветы. Пагонили в ту пору — как вы догадываетесь, другая ветвь рода — имели несчастье быть католиками. В правление Марии Стюарт они были в фаворе, но по восшествии на трон её сестры оказались в весьма неловком положении. Семья состояла из двух братьев — Ральфа, владельца Эрнсклифа, и Джеффри. Полагаю, Джеффри был не вполне доволен своею участью — он безвыездно жил в замке, занимаясь тем, чем не стал бы заниматься никто другой, как, впрочем, жили многие младшие братья в те времена. Но вот между ними произошла ссора. Оба влюбились в красавицу кузину Беатрикс Пагониль, которая росла и воспитывалась вместе с ними.

— Мне казалось, у него есть ночной звонок.

— И кого же она предпочла?

— Не работает. Фонтан говорит, сели батарейки.

— Будучи хорошо воспитанной девушкой, она предпочла старшего брата. И я нисколько не удивляюсь её выбору. Судя по фамильным портретам, Ральф во всём превосходил своего брата. Вон там висит его портрет. Сейчас, правда, темно, ничего не видно, но ты помнишь, какое красивое, благородное у него лицо.

— И что же ты сделал?

— На твоём месте я бы так не превозносила его, — с улыбкой заметила Беатрис, — ведь это сущая копия твоего лица.

— Зашел в бар на углу улицы Брессон и позвонил оттуда. Это быстрей, чем возвращаться домой.

— Приятно слышать, что у меня такая счастливая наружность. Остаётся только надеяться, что меня не повесят, как моего предка.

О существовании бара «Армандо» Лоранс не знает: в ту пору, когда она жила нормальной жизнью, его еще не было.

— Повесят? Его повесили? А что он сделал?

— А я думала, после полуночи бары закрыты.

— Сейчас узнаете. Пагонили были преданы своей вере, даже когда времена изменились. Впрочем, в замке всё оставалось по-прежнему, разве что ненадолго исчез старый капеллан. Исчез и возвратился под видом секретаря и управляющего. Довольно прозрачная уловка, я бы сказал, но, по-видимому, никто не желал зла Пагонилям. Итак, продолжаю. Легенда гласит, что где-то в лабиринтах замка было потайное место, столь искусно сокрытое от посторонних глаз, что человеку несведущему найти его было невозможно. По традиции о нём знал лишь владелец замка и одно из его доверенных лиц. Говорят, что даже политических и религиозных беженцев, которых там иногда укрывали, проводили туда, а затем выводили с завязанными глазами — столь ревностно Пагонили оберегали свою тайну. Ральф Пагониль доверился своему брату Джеффри. Полагаясь на надёжность потайного укрытия, куда за считанные мгновения можно было спрятать старого капеллана и церковную утварь, они справляли католические обряды гораздо безбоязненнее, чем прочие их единоверцы в славные годы правления королевы Елизаветы. Наконец, спустя несколько лет после женитьбы Ральфа, холодность, с какою братья относились друг к другу, переросла в откровенный разлад. Ральф Пагониль указал Джеффри на дверь, в гневе наговорив весьма нелицеприятных слов, которых Джеффри, несомненно, заслуживал, и тот ушёл, поклявшись отомстить брату.

— Все, кроме этого.

— А, я знаю, чем закончится эта история. Джеффри донесёт на брата, — вырвалось у Беатрис.

— Ах, вот как…

Ломон снова взял ее за руку и, шевеля губами, стал считать пульс:

— Когда прихожане Эрнсклифа собрались на очередное тайное богослужение, вбежал дозорный, который всегда в таких случаях вёл наблюдение за окрестностями, и предупредил, что к замку приближаются люди шерифа. К их появлению необходимые меры предосторожности были приняты, сэр Пагониль с женой вышли встречать гостей и учтиво поздоровались с ними. Они надеялись провести шерифа, как уже неоднократно бывало раньше, но вообразите их смятение и ярость, когда они вскоре увидели Джеффри, а рядом с ним бедного старого священника с церковной утварью, которую прятали от посторонних глаз в потайном месте. О нём, кроме Ральфа, знал лишь один Джеффри.

— …шестьдесят шесть… шестьдесят семь… шестьдесят восемь… Ну, вот видишь!

— Презренный негодяй! Неудивительно, что он не может обрести покой даже в могиле.

— Не уверен, не знаю, был ли он предан земле.

Он опять допустил промах. По несколько раз в день, сам того не желая, он совершает оплошности. Уже произнося: «Вот видишь!» — он понял: надо было промолчать. Лоранс не любит, когда он сообщает ей, что пульс и температура у нее нормальные или что выглядит она хорошо и глаза у нее ясные.

— Что же, он до сих пор бродит по свету, как Агасфер? Надеюсь, Хью, он не явится к нам в один прекрасный день и не предъявит права на поместье.

— Ты уже кончил заниматься?

— Подожди, выслушай до конца эту историю. Не знаю, насколько достоверны подробности, но могу сказать совершенно точно, что Ральф и Беатрикс Пагониль, а также священник Фрэнсис Риверз разделили судьбу многих погибших на эшафоте, после чего Джеффри по высочайшему соизволению получил поместье «в знак признательности за большие заслуги перед короной». Здесь в замке он, по-видимому, влачил самое что ни на есть жалкое существование: все сторонились его как предателя и братоубийцы. Под конец Джеффри остался совсем один, разогнав даже слуг, и жил затворником в той мрачной комнате.

— Нет. Еще на полчаса осталось.

— У меня нет к нему никакого сочувствия.

— Почему бы тебе не отложить до утра?

— О нём говорили, что он стал страшным скрягой, безбожно притеснял арендаторов. Полагали, что он скопил в замке огромные капиталы, однако, когда наш род вступил во владение поместьем, в замке не нашли ни одной монеты, не видно было ни малейших признаков богатства. Бесследно исчезла и фамильная посуда с драгоценностями, которым ещё в ту пору цены не было.

— А когда ваши предки вступили во владение поместьем?

Ну, как ей объяснишь? Двадцать четыре года живут они вместе, а она как будто не знает: он ни разу не приходил на заседание не то что уголовное — исправительного суда, не просмотрев накануне вечером материалов дела. Правда, особой необходимости в этом нет. Никто, кроме него, так не делает. Возможно, причина тому — его чрезмерная дотошность. А может, неуверенность в себе? Но в любом случае, это стало для него привычкой, почти ритуалом.

— Это случилось после того, как Джеффри таинственным образом исчез. В семейных бумагах точно не говорится, как обнаружили его исчезновение. Возможно, причиной тому был его странный отшельнический образ жизни. Как бы то ни было, спустя несколько месяцев после исчезновения Джеффри приехал наш предок, и вскоре замок перешёл к нему.

Можно было, конечно, упорствовать, настоять на своем. Ничто не мешало Ломону уйти к себе в спальню и продолжать работу, но ведь через несколько минут все начнется сначала: жена опять будет вздыхать, метаться в постели — лишь бы не дать ему забыть, что ради своей прихоти он заставляет ее страдать.

— Интересно, где это потайное место? — спросила я.

— Хорошо. Закончу завтра.

— Сказать по правде, я не верю в его существование. Как ты знаешь, в Эрнсклифе на каждом шагу закоулки, и потайные чуланы. Любой человек, кто знал все ходы и выходы в замке, мог с успехом сыграть в прятки и провести незваных гостей. Думаю, отсюда и взялась легенда о потайном месте.

Проще уступить. Этим он, может быть, чуточку испортит ей удовольствие.

— А кто-нибудь видел своими глазами этого ужасного кузена Джеффри?

— Тебе ничего не нужно?

— Не знаю — ни разу не слышал, чтобы его кто-нибудь видел, но не сомневаюсь, его так боялись увидеть, что всё время запирали его комнату на ключ. И конечно, это создало почву для слухов и россказней. Все обитатели Эрнсклифа были убеждены, что свои сокровища Джеффри спрятал где-то здесь в замке и, терзаемый раскаянием, может появиться в образе призрака и указать, где они находятся.

— Нет, ничего.

— Какой прекрасный предоставляется тебе случай, Би!

— Не жарко?

Беатрис усмехнулась и заметила, что она никоим образом не желает встречаться со своим отвратительным предком, но потом, вздохнув, добавила:

— Нет.

— Всё, что угодно — только не это. А так бы я не упустила случая найти спрятанный клад.

Теперь они не целовали друг друга на ночь — даже в лоб. Ломон переоделся, уложил бумаги в портфель, раскурил трубку, которую оставил на столе, когда серебряный колокольчик оторвал его от дела. Уже в халате присел перед камином, засыпал поленья золой. В доме было центральное отопление, но Ломон любил, чтобы у него в спальне и в кабинете топился камин, и сам поддерживал огонь.

— Ах, я тоже. Неужели я бы упустил случай! — воскликнул Хью. — Не могу смотреть, как бедного старого сквайра терзают заботы. Я бы пошёл на всё что угодно, только бы восстановить справедливость.

Напоследок он заглянул к жене:

— Надеюсь, не на всё, Хью? — иронично спросила его сестра, и я заметила при свете пламени, что Хью покраснел до корней волос.

— Что ты хочешь сказать? — произнёс он. — Почему ты это говоришь?

— Спокойной ночи, Лоранс.

— Потому что я знаю: есть вещи, через которые ты никогда не переступишь, даже ради кого бы то ни было, — ответила Беатрис. — Ты слышал: мама говорит, что с госпожами Лассель на бал приедет эта мисс Барнет?

— Спокойной ночи.

Не знаю почему, но при упоминании о богатой наследнице из Бланкшира мне стало неприятно; весёлый, беззаботный смех Хью пришёлся как нельзя кстати.

Потом он прошел в ванную, вернулся, лег и погасил лампу; красноватый отсвет проникал к нему в спальню через открытую дверь; изредка потрескивали, угасая, дрова в камине. Тут Ломон вспомнил, что надо бы выпить грогу и принять аспирин, но не набрался духу вылезти из-под одеяла. Заснул он вопреки ожиданиям почти сразу.

— Ну нет, чёрт возьми, до этого, слава Богу, мы ещё не опустились. Да я скорее предпочту бедность, чем стану жертвовать своей свободой. — Хью замолчал, а когда заговорил снова, в голосе его прозвучала мрачная грусть. — Во всяком случае, я никогда не сделаю ничего такого, что добавило бы отцу забот и хлопот.

Его разбудила Анна, подавшая утренний кофе. Она служила у них в горничных четвертый месяц. В свои девятнадцать лет уже успела отсидеть в исправительном доме.

Воцарилось молчание, мы смотрели на огонь в камине, и я чувствовала… не могу даже изъяснить себе, что это было за чувство. Хью Пагониль был мне всегда очень дорог, дороже всех; он был моим кузеном, товарищем, моим отважным защитником, но я никогда не представляла его в каком-либо ином свете, и потому, когда в семнадцать лет ко мне вместе с робким самосознанием пришло понимание того, что моя дружба с Хью не может быть такой же близкой и свободной, как дружба с Беатрис, я была скорее раздражена и расстроена, нежели смущена этим откровением. Странное дело, предложение Беатрис было мне даже противно. Тут только я осознала, как ужасно будет, если Хью женится на другой женщине. С болью в сердце я вспомнила, что мой отец живёт исключительно на своё жалованье, а для Хью взять в жёны девушку без приданого означало бы верный способ усугубить затруднительное положение сквайра. Подняв глаза, я поймала на себе взгляд Хью; он был серьёзный и грустный, как, верно и у меня в ту минуту. Впервые его взгляд смутил меня, и потому я почувствовала некоторое облегчение, когда зазвонил большой гонг, и мы разбрелись в разные стороны переодеваться к обеду.

— Ставни открыть можно? — спросила она.

Ломон ответил «да», сел в постели, взял чашку. Голова была тяжелая, губы запеклись. Рассвет только-только занимался, и, глядя через окна на улицу, Ломон едва различал черные ветви деревьев.

II

— Снег еще идет?

В канун Нового года на бал по случаю совершеннолетия Хью съехались гости. Они должны были остаться на ночь и на другой день, когда намечался торжественный ужин в честь арендатора. Нет нужды описывать здесь гостей; это были приятные добросердечные люди, большинство из них — старые друзья и соседи Пагонилей. Так как я регулярно встречалась с ними каждый год, когда приезжала в Эрнсклиф на каникулы, все они любезно оказали мне внимание и учтиво сожалели, что я уезжаю из Англии и в последний раз гощу в Эрнсклифе.

— Нет. Но холодно. Похоже, подморозит.

Если не считать мисс Мортон, чей приезд вызвал столько досужих толков, единственным новым лицом среди приезжих была мисс Барнет, наследница огромного имения. Она прибыла из поместья Лассель с генерал-лейтенантом^[1] и его свитой. Я невольно с необычайным интересом разглядывала эту девушку и, боюсь, испытывала жестокое раздражение, найдя её очень юной и миловидной, манеры её простыми, а наряды скромными. Она так искренне восхищалась огромным старинным замком, обширным парком, через который она проезжала в экипаже, что я по злобе своей едва не обвинила её в том, будто она расхваливает Эрнсклиф, чтобы завоевать сердце Хью, поскольку тот был беззаветно предан родному дому. Имея наивно детское представление о богатых наследницах, я была немало удивлена, увидев на ней скромное, тёмных тонов платье из грубой полушерстяной ткани и самую непритязательную шляпку из обыкновенной крупной соломки. Однако после обеда, когда мы все отправились наряжаться к балу, я услышала слова леди Лассель. Она рассказывала миссис Пагониль, что «уговорила Изабеллу привезти с собой фамильные бриллианты, так как они поистине достойны того, чтобы их видели все».

От Анны еще пахло постелью и потом.

И действительно, мисс Барнет появилась в большой бальной зале во всём блеске своих бриллиантов; они сверкали на лифе её белого кружевного платья и горели как звёзды в её светло-каштановых волосах, заплетённых в тугие косы. Она слегка покраснела, когда все, кто считал себя в достаточно доверительных отношениях с ней, чтобы открыто высказываться на этот счёт, наперебой выразили ей искреннее восхищение. Она поспешно принялась объяснять, что её попросила надеть украшения леди Лассель, как будто она боялась, что её заподозрят в желании выставить их напоказ.

— Ванну вам приготовить?

Ломон утвердительно кивнул и, не успела Анна выйти, спросил:

И вновь благоразумие мне изменило и сменилось досадой: меня бесила милая застенчивость гостьи, столь выгодно контрастировавшая с её роскошным туалетом. Самолюбие моё было жестоко уязвлено, когда, глянув в зеркало, я увидела в нём свою высокую фигуру, облачённую в самое обыкновенное муслиновое платье (я сшила его сама под руководством горничной миссис Пагониль), а на голове простой венок из остролиста, сбившийся набок на чёрных волосах. Осознав, что моё лицо скривилось в безобразной кислой гримасе раздражения, я опомнилась и, поборов свои чувства, попыталась придать лицу менее злобное выражение, чтобы хоть как-то смягчить разительный контраст с миловидной мисс Барнет. Я отвернулась от зеркала и попыталась предаться весёлой суете.

— Что мадам?

Бал начался и продолжался с большим оживлением. Меня без конца приглашали танцевать, и я бы насладилась балом вполне, если бы не одно печальное обстоятельство: Хью ни разу не пригласил меня, чего никогда раньше не было, хотя я с семилетнего возраста принимала участие во многих празднествах в замке. Год назад я бы беззастенчиво отчитала его за такое пренебрежение моей особой, отчитала бы, как сестра брата. Теперь же мне оставалось только копить в душе злобу и раздражение, хотя при этом я напускала на себя преувеличенно весёлый вид всякий раз, когда Хью оказывался неподалёку, и особенно, когда он танцевал с мисс Барнет.

Входя к нему по утрам, Анна первым делом закрывала дверь, ведущую в спальню Лоранс.

Дело кончилось тем, что бал ещё продолжался, а я уже изрядно устала, поэтому я была несказанно рада, когда гости, которые не оставались ночевать в замке, стали отдавать распоряжения насчёт экипажей; и когда сквайр настоял на том, чтобы под конец сыграли «Весёлого Роджерса», я потихоньку удалилась в небольшую комнату, «спиритическую», как её называли^[2]. Это название она получила не из-за того, что была как-то связана с привидением, — просто предки Пагонилей, подобно миссис Гемп^[3] предпочитали иметь поблизости что-нибудь крепкое, горячительное, которое в любой подходящий момент можно было бы отведать. Комната была обставлена как небольшой будуар. Войдя в неё, я сразу увидела Беатрис. Она была одна; лицо её казалось таким посиневшим от холода, что я невольно воскликнула:

— Думаю, спит.

— Что ты с собой сделала, Би? Ты точно привидение.

Несомненно, болезнь Лоранс не казалась Анне такой уж опасной; надо полагать, разговаривая с лавочниками, она издевалась над своей хозяйкой. Да и над Ломоном, наверно, тоже, но по другой причине. В тринадцать лет Анна приобрела опыт общения с мужчинами, а в шестнадцать, когда полиция пресекла ее деятельность, была уже ветераном парижской панели и приобрела широкую известность в районе Центрального рынка.

— Не говори со мной про привидения, — поёжившись, сказала она. — Мне так стыдно за себя, Кэтти. У меня самый что ни есть настоящий нервный приступ. Это так на меня не похоже.

Делала ли она различие между представителями мужского пола? Может быть, в ее глазах все они были одним миром мазаны, все были только клиентами, чьи слабости и чудачества она неплохо изучила?

— Би, дорогая, ты не заболела?

Но, кажется, она не питала к мужчинам злобы, напротив, смотрела на них — и Ломон не был исключением — призывно и в тоже время покровительственно. Видимо, она удивилась, что хозяин ничего от нее не требует, и вначале, оказываясь с ним наедине, ждала проявления естественной, с ее точки зрения, активности. Отсутствие же такой активности в ее понимании свидетельствовало либо о неуверенности, либо о страхе перед женой, мешающем хозяину вести себя, как свойственно мужчине.

— Я совершенно здорова. Всё вышло так глупо. Ты знаешь, я не могу танцевать долго — у меня всякий раз, начинает колоть в боку. У Маргарет Дьюси, кстати, тоже. Так вот, мы зашли сюда передохнуть, потом к нам присоединились наши кавалеры. И, слово за слово, стали расспрашивать о фамильных картинах, что висят в холле. Потом заговорили про комнату кузена Джеффри. Меня упросили рассказать эту историю.

— Я передам Леопольдине, чтобы завтрак был готов через полчаса, да?

— И это тебя испугало? Ах, Би, поздравляю! Я думала, ты мудра и не придаёшь значения россказням про привидения и домовых.

Эти полчаса Ломон посвящал утреннему туалету. Он кивнул, подождал, пока Анна выйдет, откинул одеяло и встал с постели.

— Я испугалась не от этого. Маргарет принялась описывать, какое жуткое привидение у них в доме. А капитан Лассель добавил страху и рассказал такое, от чего меня до сих пор мороз по коже пробирает. По-моему, это всё праздная болтовня и пустое щекотание нервов. Но я не смогла их остановить, а они… они не знали, что мне предстоит ночевать в этой ужасной нежилой комнате.

— Ты не будешь ночевать в ней, — заявила я. — Би, дорогая, устраивайся в моей комнате. Во всяком случае, я могу спокойно заночевать на первом этаже

Ноги были как ватные, и Ломон понял: это грипп. Уже с неделю он боялся заболеть. Два года назад примерно в эту же пору Ломон был назначен председателем уголовного суда; перед этим чувствовал он себя скверно, и три дня, пока шел процесс по делу Маньера, превратились для него в настоящую пытку. Ко всему прочему у него тогда был насморк, и каждое утро он захватывал с собой из дому полдюжины носовых платков. Местные газеты добродушно подтрунивали над его состоянием, упоминая «нос господина председателя» в каждом отчете о процессе.

— Нет-нет, я не могу этого позволить — я не настолько эгоистична, — ответила Беатрис. — Вот лягу в постель, засну, и всё пройдёт. Никак не пойму, отчего это вдруг у меня разыгрались нервы. У меня никогда так не было. Конечно, я льщу себе. Как всё это странно, глупо!

Ломон опасался, как бы от горячей воды ему не стало хуже, но в конце концов все-таки решился принять ванну и чуть было не заснул в ней. Бреясь, порезался, и это тоже было признаком болезни. Ему оставалось еще раз перечесть заключения экспертов: профессора Ламуре — для прокуратуры и доктора Бени — для защиты. Различия между ними на первый взгляд казались академическими, тем более что ни один из экспертов не соблаговолил перевести специальные термины на обычный человеческий язык.

— Ничего странного, дорогая. Не забывай, что ты на ногах с пяти часов утра, украшала стол к празднику, работала, не покладая рук. У тебя, возможно, есть сила духа, но ты ведь не Геркулес, а нервы это из области физиологии, разве не так?

Последний танец окончился, гости разъезжались, и мы вышли из своего укрытия. У двери, прислонившись к стене, стоял Хью; вид у него был довольно мрачный. Хью неотрывно смотрел куда-то в конец залы. Проследив его взгляд, я с болью и трепетом в сердце заметила, что он устремлён на мисс Барнет, стоявшую рядом с капитаном Ласселем и слушавшую, что он говорит. В чарующем сверкании своих бриллиантов мисс Барнет казалась особенно изысканной и привлекательной.

За стеной послышался кашель, но Ломон и не подумал заглянуть к жене. У них с Лоранс существовала своего рода договоренность: по утрам он заходит к ней только по ее зову. Но она в часы работы Леопольдины почти никогда не прибегала к серебряному колокольчику. Даже когда Ломон оставался дома, день мог пройти без вызова к жене. Сидя в кабинете, он слышал раздающиеся на кухне звонки, иногда видел служанку, идущую с подносом по лестнице. Там, за дверью спальни, шла своя жизнь, но до вечера она его не касалась: он заступал на пост только после ужина.

— Ты восхищён ею, Хью? — услыхала я шёпот Беатрис.

— Вы не простужены? — спросила Анна, когда он вышел к завтраку.

— Я восхищён её бриллиантами, — ответил Хью. — Но они не очень сочетаются с её светло-каштановыми волосами. Как бы они заиграли на чёрных! Нет, право слово, мне нравятся бриллианты.

— Почему вы так решили?

— А кому они не нравятся? — улыбнулась его сестра.

— Вид у вас больной, и глаза блестят.

— Как бы я хотел надеяться, что когда-нибудь смогу украсить платье жены такими бриллиантами, — проговорил Хью.

Ломон чувствовал себя невыспавшимся. Вкус кофе был какой-то непривычный. Практически не позавтракав, Ломон прошел к себе в кабинет и опять погрузился в дело Ламбера, ставшее для него чем-то вроде кошмара.

— Ты знаешь, где выход из этого положения, — сказала Беатрис, с напускной серьёзностью поглядев на брата. — Робкий духом не покорит сердце красавицы.

Это было тем более некстати, что с самого начала Ломона не вполне удовлетворяли и постановление о передаче дела в суд, и следственное заключение. А ведь следователь Оноре Каду — добросовестный юрист, его скрупулезность порой даже вызывает раздражение. Несколько дней назад они встречались и разговаривали о деле Ламбера.

— Да нет, бриллианты должны быть моим подарком, иначе для меня они потеряли бы цену. — И Хью отошёл от нас, чтобы подать руку какой-то даме, направлявшейся в свой экипаж, а я почувствовала чудесное просветление на душе, и когда Беатрис принялась расхваливать мисс Барнет, я готова была во всём с ней соглашаться, от моей злобы не осталось и следа.

— У тебя никаких сомнений?

Спустя какое-то время оставшихся гостей стали разводить по комнатам. Как только они разошлись, я затащила свою подругу в маленькую каморку, где мне предстояло ночевать. У Беатрис был очень бледный утомлённый вид. Хотя я прекрасно отдавала себе отчёт, как нелегко убедить её отказаться от какого бы то ни было избранного ею плана, я тем не менее была преисполнена решимости не допустить, чтобы она ночевала в ужасной комнате кузена Джеффри.

Они вместе учились на юридическом факультете и поэтому были на «ты».

— Беатрис, — начала я, стараясь придать голосу властность. — Я помогу тебе снять бальное платье, дам тебе свой пеньюар и затем перенесу свои вещи вниз, а твои доставлю сюда. Я твёрдо решила: мы поменяемся с тобой местами.

— Никаких. Я прекрасно знаю, что такое присяжные, и, конечно, понимаю, что лучше было бы, если бы Ламбер признался. Но он не такой человек, чтобы признать себя виновным. Я раз шестьдесят встречался с ним у себя в кабинете, так что времени изучить его было достаточно. Жув, его адвокат, тоже предпочел бы, чтобы он признал себя виновным, тогда можно просить о снисхождении, ссылаясь на смягчающие обстоятельства.

— Ты не сделаешь ничего подобного, Кэтти. Мне и так ужасно стыдно за своё малодушие, но не воображай, будто я такая законченная эгоистка.

— Эгоистка? Но уверяю тебя совершенно искренне и серьёзно: меня это очень позабавит. Ты ведь знаешь: я люблю приключения, а тут такая возможность! И потом я сегодня очень спокойная — с нервами у меня всё в порядке.

Постепенно светлело. Первый этаж дома был довольно высокий, и через оба окна кабинета, выходящие на улицу, видны были только крыши проезжающих автомобилей. Стволы деревьев с одной стороны были черны от влаги, с веток все еще срывались капли. Напротив в незавешенном окне дома Парадесов то появлялась, то исчезала горничная в белой наколке. Г-жа Парадес была одной из самых красивых женщин, каких Ломону доводилось встречать. Сейчас из дверей ее дома выйдет няня с двумя детьми — одного она покатит в коляске; другого, мальчика, переходя улицу, возьмет за руку.

— Ни в коем случае. Разве нельзя нам вдвоём как-нибудь разместиться здесь? Ведь всего одна ночь.

Ломона бросало то в жар, то в холод; несколько раз он вставал и поправлял дрова в камине.

В половине десятого, собираясь выходить, он сложил бумаги в кожаный портфель, потом вдруг заколебался, подошел к книжному шкафу: нижнее отделение его служило баром.

И она посмотрела на крошечную кровать, которую с немалым трудом втиснули между двух стен каморки. Я посмеялась над предложением подруги, но была несказанно рада этим признакам нерешительности. Усилив натиск, я, наконец, добилась своей цели: Беатрис и впрямь была утомлена, к тому же у неё были расстроены нервы. Однако в одном она была непреклонна — настояла на том, чтобы помочь мне перенести вниз спальные принадлежности. Я не стала перечить ей: я знала, что слуги ещё не спят и потому её ночное путешествие по мрачному замку не так уж страшно, как кажется на первый взгляд.

Ломон, как правило, не пил, вино за обедом разбавлял водой. Накануне вечером он забыл про грог, а сейчас подумал, что глоток чего-нибудь крепкого — коньяку или рома — прогонит невыносимо тоскливое ощущение. Рюмки в кабинете не оказалось. Решив не звонить прислуге, Ломон сам пошел в буфетную, находящуюся рядом со столовой, и, возвращаясь, столкнулся с Анной, которая спускалась по лестнице.

Мы подошли к комнате кузена Джеффри, дверь на ржавых петлях угрожающе заскрипела и отворилась Свет наших свечей не рассеял темноты — она казалась только ещё более непроницаемой. Комната и впрямь вызывала тягостные чувства, даже если отбросить воспоминания о грехе, угрызениях совести и убогом существовании Джеффри, — воспоминания, которые здесь невольно приходили на ум. Подобно большинству комнат, стены в ней были обшиты дубом, проёмы окон были такой толщины, что образовывали ниши, которые по размеру вполне могли бы сойти за небольшие комнаты. Окно наполовину занавешивали шторы, до того драные и обветшавшие, что, казалось они висят ещё со времён кузена Джеффри. Большую часть комнаты загромождали мрачные горы колченогих стульев, сломанных столов и каких-то немыслимых обломков, изгнанных по причине своего безобразия из более цивилизованных покоев замка; посредине, на небольшом, очищенном от рухляди пространстве виднелись лёгкие носилки, напоминавшие о военных походах сквайра, наспех поставленный туалетный столик и ванна с губкой; ванна — детище девятнадцатого века, использовавшаяся в повседневных нуждах, являла собой довольно отрадное зрелище на фоне всеобщего упадка и разрушения. Горничная то ли забыла, то ли побоялась наведаться в комнату с наступлением темноты, и дрова в камине, прогорев, едва тлели. Это в первую очередь поразило Беатрис и, поёжившись от холода, она воскликнула:

Ломону показалось, что при виде рюмки на лице служанки мелькнула понимающая улыбка. Ему стало неловко: получилось так, словно Анна наконец-то открыла его тайный порок. Тем не менее он налил коньяку, выпил залпом, словно лекарство, и сразу почувствовал, как к голове прилила кровь.

До Дворца Правосудия ходу было примерно как до аптеки Фонтана, но в противоположном направлении, вниз по улице, и Ломон обыкновенно отправлялся туда пешком. Он шагал и курил трубку, хотя успел бы покурить и перед заседанием.