Дверь щелкнула и открылась, и Анеля нырнула в нее, даже не обернувшись. И досадливо подумала про Егора – вот же какой настырный, а? Еще и с цветами этими так некстати…
Наверное, со следами этой досады на лице и позвонила в дверь, и она тут же открылась… Только встретила ее вовсе не Анна Антоновна. В дверном проеме стоял высокий парень с яркими улыбчивыми глазами. Такими яркими, что ей тут же захотелось зажмуриться.
Она потом долго вспоминала, как увидела его впервые. И ему тоже рассказывала, никак слов нужных не могла подобрать, пытаясь объяснить, что с ней произошло… Но ведь произошло, в самом деле! Сразу! В одну секунду! И слов таких наверняка уже нет, чтобы объяснить, давно все слова по всяким местам разобраны! Ну как, как выразишь это чувство словами? Голову потеряла? Остолбенела? Солнечный удар сразил? Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь?
Не думала она тогда о любви, вообще никаких мыслей в голове не было. Только крутилось где-то на краешке подсознания – дверью ошиблась, наверное… Сейчас он так и скажет – вы дверью ошиблись, закроет ее перед ней, навсегда и навеки!
Так и стояла перед ним остолбеневшая. И глаза распахнула, и рот некрасиво приоткрыла – ну совершенная идиотка, если со стороны посмотреть! И он тоже стоял молча, внимательно ее разглядывал, продолжал улыбаться как ни в чем не бывало.
– Матвей! Я же тебе сказала – я сама дверь открою, Матвей… – услышала она откуда-то издалека голос Анны Антоновны, и как будто ласковой рукой кто-то по напряженным нервам огладил, подарил осознание – успокойся, мол, глупая, он не закроет перед тобой дверь… Здесь Анна Антоновна живет, в этой квартире. А вот и она сама появилась, накинулась насмешливо на этого парня:
– Ну что ты мчишься вперед меня, кто тебя просит! Я ж говорю, это ко мне пришли… Смотри, напугал девушку до смерти!
И, повернувшись к ней, проговорила с вежливой улыбкой:
– Заходите, Анеля, не стесняйтесь… Проходите в гостиную… Сейчас мы с вами курсовой займемся. А может, вы чаю хотите, Анеля?
– Нет, нет, спасибо… – скукожилась от неловкости Анеля, переступая порог.
Матвей по-прежнему стоял в прихожей, смотрел на нее внимательно. Потом проговорил тихо:
– Какое красивое имя – Анеля… Впервые такое встречаю…
– Да уйдешь ты или нет, в конце концов? – снова накинулась на него Анна Антоновна. – Не мешай, пожалуйста! Девушка тебя стесняется, уйди с глаз долой!
– А отчего вы чаю не хотите, Анеля? – не обращая внимания на гнев Анны Антоновны, спросил Матвей. – У нас такой чай вкусный, нигде такого нет… Папа из Шри-Ланки привез, он там полгода местных медиков обучал… Они ему в благодарность спецпрезент организовали, такого чая вы точно никогда и нигде больше не попробуете! Только для избранных персон предназначен! А в Шри-Ланке в чае разбираются, как известно! Вы когда-нибудь были в Шри-Ланке, Анеля?
Она хотела ответить – нет, мол, не была, но не успела. Анна Антоновна уже вполне серьезно рассердилась на Матвея, глянула так, что он и впрямь поспешил ретироваться из прихожей, выставив ладони успокаивающим жестом – все, все, ухожу…
– Вот же обормота приставучего вырастила, а? – повернулась она к Анеле с извиняющейся улыбкой. – Не обращайте на него внимания, он со всеми такой…
Почему-то Анеля вовсе не обрадовалась этому ее пояснению. Почему-то очень хотелось знать, что это он только с ней такой… Такой приставучий. Только с ней – и больше ни с кем…
В гостиной они расположились в мягких кожаных креслах, и Анеля проговорила с улыбкой:
– Я вам отправляла курсовую на электронную почту, но и распечатала тоже на всякий случай… Вот…
И тут же извлекла из рюкзака курсовую, положила аккуратно подшитые листы на журнальный столик перед Анной Антоновной.
– Да, спасибо, что распечатали… Ужасно не люблю с экрана читать. Восприятие не то получается. Я поэтому и книги не люблю с электронки читать… Кажется, будто предаю сам процесс чтения как таковой. Мне нужно, чтобы странички шелестели, чтобы перелистывать их… Наверное, это ужасно несовременно, да?
– Почему? Я тоже люблю бумажную книгу в руках держать… Я даже обниматься с ней люблю, и разговаривать люблю, и благодарить, если мне что-то очень понравилось!
– Правда? – с доброй улыбкой глянула на нее Анна Антоновна. – Как же мы с вами похожи, Анеля… Смотрю на вас и думаю – я такой же в юности была! Такой же немного неуклюжей и ужасно милой… Я помню, как глупо страдала от этой своей неуклюжести и скованности! И только потом поняла, что это и было моей изюминкой, моей отличительной особенностью. Как сейчас говорят – фишкой… Ну что же, давайте посмотрим, как вы свою курсовую написали? Небось, ударились в рассуждения по поводу нынешних «яшкиных детей», тоже с Чеховым поспорили, как Галина Щербакова? Сильно по ним прошлись, да?
– Ну что вы, Анна Антоновна… Как я могу…
– А отчего же нет? По-моему, эта тема просто неисчерпаема. Каждому времени полагаются свои «яшкины дети». Вы же будущий журналист, вы же должны уметь спорить, опровергать, на своем мнении настаивать!
– Да, я там высказываю свою точку зрения… Во второй части…
– И какова же ваша точка зрения?
– Ну, если коротко… По-моему, современные «яшкины дети» очень даже счастливы. Может, парадоксально звучит, но именно своим невежеством и счастливы. Оно дает им чувство уверенности в себе, в своей бездуховной по сути жизни. Разве не так, скажите?
– Да, наверное… Только вы же ничего нового не открыли, Анеля. Это еще царь Соломон сказал, что многие знания порождают многие печали. А если человеку не нужны эти многие печали, то что ж… Это новая реальность такая, это вам теперь жить в новой реальности.
– И вам…
– Ну, моя молодость другие времена застала, слава богу. Когда за книгами в очереди стояли, когда журналы до дыр зачитывали, передавая из рук в руки… Я помню, как мои родители собирали в доме компанию друзей, чтобы читать вслух первую публикацию Солженицына в «Новом мире»… Маленькая еще была, а запомнила, как у всех глаза горели, какие лица были прекрасные. Как потом обсуждали прочитанное, спорили… Да что говорить, это другое поколение было. Своей духовностью счастливое.
– А в новой реальности, стало быть, счастливы бездуховностью? Так получается?
– Ну да… На то она и новая реальность. В ней есть социальные сети, есть огромные торговые центры с незамысловатыми развлечениями, есть телефоны, которыми можно фотографировать все подряд… И даже еду фотографировать. Я даже не представляю себе, как мои друзья в молодости взялись бы увлеченно фотографировать еду… Но еще раз повторю – да, это всего лишь новая реальность! И в ней надо жить… Вам жить, Анеля. Принимать ее надо уметь.
– Так я и принимаю… Как могу, так и принимаю. Тем более я знаю, что не все сейчас такие – «яшкины дети». Сейчас много умных ребят. И много читающих. Наверное, даже и параллели такой проводить нельзя – между наличием интеллекта и развлечением в торговом центре.
– Да, так, все так… Только все равно тебе трудно будет, я думаю. Таким, как ты, нынче трудно. Новая реальность умеет отстаивать себя, я бы даже сказала, стремится к превосходству. Это как в старом анекдоте, знаешь… Глупый уверен, что дважды два – пять, и счастлив по этому поводу. А умный знает, что дважды два – четыре, и мучается тем, что не имеет возможности это доказать… Вот и получается, что один счастлив, а другой только мучается! Смешно… Да и что я тебе рассказываю, ты и сама, наверное, не раз получала тумаки от этого превосходства!
– Да, можно и так сказать…
– И тему курсовой ты ведь тоже не зря выбрала, верно?
– Да… Во второй части я об этом и рассуждаю… Вы же всегда нам говорили на занятиях, что надо рассуждать, что курсовая работа у будущего журналиста не должна быть мертвой! Вот посмотрите на шестнадцатой странице… Сейчас я вам покажу…
– Да не надо, Анеля. Я вам верю. И знаете что? Вы оставьте мне курсовую, я потом внимательно ее прочту. На бегу не хочется, чтобы просто так пролистать… А сейчас и впрямь давайте-ка чаю выпьем! Матвей прав, чай у нас необыкновенный… Идемте на кухню, заодно я и бутерброд вам какой-нибудь сооружу, вы же голодная, наверное, прямо с занятий ко мне пришли!
Анеля вознамерилась отказаться, хотя и в самом деле была голодна. Автоматически вознамерилась от напавшего на нее смущения, но Анна Антоновна и слушать ее не стала, поднялась из кресла, проговорила решительно:
– Идемте, Анеля, идемте! Перестаньте смущаться, не бойтесь, никто вас здесь не обидит!
Пока Анна Антоновна передвигалась по кухне, Анеля разглядывала ее исподволь. Ей все, абсолютно все нравилось в этой женщине… Она и на лекциях так же за ней наблюдала и думала при этом, как же Анна Антоновна Петровская похожа на Анну Каренину… Именно такой ей толстовская героиня и представлялась. Да что там говорить, она даже по книжному описанию была на нее похожа! Та же легкая полнота, та же ленивая грация быстрых движений… И руки маленькие, ухоженные, и непослушные завитки волос на затылке. И так же всегда весела, доброжелательна, приятна в общении…
Анеля даже одергивала себя иногда – что за привычка везде искать литературные персонажи? Да и не всегда так удачно все совпадало, как в случае с Анной Антоновной. Она ж настоящая Анна Каренина, какой была бы к своему позднему возрасту! Была бы, если б Толстому не пришла охота ее под поезд столкнуть…
Анна Антоновна вдруг обернулась, спросила с улыбкой:
– Что-то не так, Анеля? Мне кажется, вы что-то сказать хотите, но стесняетесь. О чем вы сейчас так размышляете напряженно?
– Я не размышляю, я просто смотрю… Смотрю на вас… Вы очень похожи на Анну Каренину, Анна Антоновна. Я именно такой ее и видела, когда роман читала.
– Хм… Сочту за комплимент, что ж… Хотя совсем не мой характер, но все же приятно… А в каком возрасте вы «Анну Каренину» прочли?
– Не помню… Может, мне лет двенадцать было.
– Так рано? Но ведь вы ничего не поняли наверняка…
– Да, многое не поняла, но читать было здорово. Просто сам процесс доставлял удовольствие, я оторваться не могла… Даже в школу с собой книгу носила, на перемене доставала и читала… А надо мной все смеялись, пальцем крутили у виска… Мне так странно было – почему они так делают? Ведь интересно же!
– Понятно… Значит, вы белой вороной были в школе… Как это теперь называется? Буллинг?
– Нет, буллинга не было. А может, и был, но я просто не замечала… Читала много, мало с кем стремилась общаться.
– То есть весь буллинг разбивался о вашу рассеянность? Как говорится, сердился лакей, да барин не знал? – рассмеялась Анна Антоновна, ставя перед Анелей чашку с чаем.
– Ну, вроде того, да… Мне с самой собой более интересно, чем с другими. Мама говорит, что я вещь в себе, что мне трудно будет в жизни. И что я профессию неправильно выбрала.
– Да, мама где-то права… Журналистика требует выхода в социум, зоркого в него взгляда, чтобы не упустить ничего, ни одной важной детали. Но вы можете параллельным путем пойти… Критические статьи в литературные журналы писать, например… Хотя где их сейчас отыщешь, эти литературные журналы? Прошли те чудные времена…
Анна Антоновна вздохнула, улыбнулась грустно. Потом проговорила тихо:
– Да вы пейте чай, Анеля, он и впрямь очень вкусный…
– А мне чаю нальете? – услышала Анеля голос вышедшего на кухню Матвея и вздрогнула от неожиданности. – Можно мне к вам присоединиться, надеюсь, не помешаю?
– Помешаешь, конечно! – недовольно произнесла Анна Антоновна, коротко взглянув на сына. – Видишь, мы разговариваем?
– Так я тихо посижу, разговаривайте себе на здоровье… И вообще, у тебя телефон в гостиной два раза звонил, мамочка, а ты не слышишь!
– Ой! Это же Дима, наверное! Сейчас я ему перезвоню… А ты смотри… не обижай тут Анелю, понял? Я быстро вернусь…
Анна Антоновна ушла, а Матвей уселся напротив Анели, проговорил насмешливо:
– Как мне вас не обижать, подскажите? Или вы в принципе такая… Обидчивая?
– Нет… Совсем нет, что вы… – эхом откликнулась Анеля, неловко пожав плечами.
– А если нет, тогда, может, на «ты» перейдем? Я как-то не привык девушек на «вы» называть!
– Да, давайте… То есть давай…
– Ну, слава богу, не обидел… Уже хлеб. Значит, журналистом хочешь стать, да? Может, интервью у меня возьмешь? Согласен быть подопытным кроликом, дерзай!
– Нет… Не надо интервью… Я не готова как-то.
Анеля улыбнулась смущенно, отвела глаза. Подняла ладони, зачем-то потрогала себя за щеки и тут же отдернула их, будто обожглась. И не знала уже, куда деть эти ладони… Да что ж такое, господи, почему она такая неловкая? И смешная, наверное… Хотя вовсе не хочется быть сейчас неловкой и смешной! Хочется смелой быть, смотреть на Матвея так же весело. И не смущаться до обморока, словно она и впрямь тургеневская барышня! И сердце бы как-то остановить очень хотелось, чтобы не прыгало внутри заполошно!
– Тогда я у тебя интервью возьму, я готов… – произнес Матвей вкрадчиво, чуть наклоняясь вперед. – Пока мамы нет, можно? Вопрос первый… У тебя есть парень, Анеля?
Вместо ответа она опять пожала плечами, улыбнулась так, будто не знала, что сказать. Но ведь и впрямь не знала… Могла ли она считать Егора своим парнем? Наверное, могла. Но вот хотела ли…
– Понятно. Есть парень, стало быть. Есть, но сейчас тебе очень хочется ответить, что вроде и нет… Я правильно понял, да?
Она кивнула, глянула на него задумчиво. Хорошо, что хоть эта задумчивость на помощь пришла, прикрыла собой ее смешную неловкость. И хорошо, что Анна Антоновна заглянула на кухню, спросила быстро:
– Все в порядке, Анеля? Мне еще один звонок надо сделать, я быстро… Не скучай…
– А ты папе позвонила, мам? – строго спросил Матвей.
– Да, и папе тоже сейчас позвоню… Не забуду, не переживай, сынок!
Анна Антоновна ушла, а Матвей вдруг проговорил тихо и совсем не весело:
– Папа через каждый час звонит, беспокоится… И меня просил сегодня целый день с мамой побыть, мало ли что… У нее такой приступ ужасный был, «Скорая» едва успела доехать! Потом и в больнице мы с папой всю неделю дежурили. А он ведь очень занятой человек, он известный хирург, у него операции на год вперед расписаны! Дмитрий Васильевич Петровский… Может, слышала?
– Нет, не слышала…
– Ну и хорошо, здорова, значит.
– А что такое с Анной Антоновной? Я даже не знала, что она так серьезно больна!
– Да это даже не болезнь, это такие приступы удушья бывают… непонятно из-за чего… Будто на пустом месте. Отец говорит, у мамы так нервная система устроена, реагирует на какие-то сбои. Соматика, одним словом… А какие могут быть сбои, какая такая соматика, я понять не могу? Ладно бы поводы были для этих сбоев и мама бы нервничала… Ведь нет! Все у них отлично, папа любит маму, пылинки с нее сдувает! И она его очень любит… Полная идиллия, пример семейного счастья!
Анеля слушала его, затаив дыхание. Понимала, что все это он говорит для себя скорее, чем для нее. И огорчилась, когда он вдруг замолчал, будто спохватился, что сказал лишнее. И встрепенулся, и снова глянул на нее насмешливо, и проговорил весело:
– Так на чем мы остановились, не помнишь? Ладно, задаю следующий вопрос… На каком курсе ты учишься?
– На третьем…
– Занятия не пропускаешь?
– Нет…
– А в каком районе живешь?
– В Красногвардейском…
– Хорошо отвечаешь, молодец. А телефон у тебя какой? Диктуй быстро, я записываю…
Матвей выхватил из кармана джинсов телефон, и в этот момент на кухню зашла Анна Антоновна и проговорила строго:
– Ну, ты попил чаю, Матвей? Иди к себе, хватит паясничать!
– Ну мам…
– Иди, иди! Нам с Анелей еще кое-что обсудить надо!
Матвей поднялся нехотя, досадливо убрал телефон обратно в карман. Анна Антоновна молча подгоняла его взглядом. Когда Матвей вышел из кухни, произнесла с насмешливой досадой:
– Совсем заболтал вас, да? Не понимаю, в кого он такой несерьезный… Не обращайте на него внимания и не смущайтесь, он со всеми так разговаривает.
Анеля кивнула, стараясь изо всех сил скрыть свою досаду. Ей вовсе не хотелось «не обращать внимания», а хотелось наоборот… И до ужаса жалко было, что Матвей не успел записать номер ее телефона. Может, он потом бы ей позвонил. И она бы еще раз услышала его голос…
Наверное, эта досада была у нее на лице написана. И Анна Антоновна прекрасно ее разглядела, потому вздохнула тихо и головой покачала, думая о чем-то своем. Потом произнесла вдруг решительно:
– А знаете, Анеля, не надо завтра ко мне приезжать… Что я вас буду гонять туда-сюда? Я завтра сама в институт приеду, у меня там дела есть… Там курсовую со своим заключением и отдам. Если вас не найду, в деканате оставлю. Договорились?
– Да, Анна Антоновна, договорились… Спасибо за чай, я пойду…
– Да. Идемте, я вас провожу!
Они вместе вышли в прихожую, и тут же там появился Матвей, деловито сунул ноги в кроссовки, шагнул к двери.
– Ты куда собрался, сынок? – строго спросила Анна Антоновна.
– Я девушку провожу… Я скоро вернусь, мам…
– Нет, не надо ее провожать! Останься дома! Тебе что папа утром сказал, а? Чтобы ты весь день был со мной рядом! Я тебя не отпускаю, Матвей, слышишь?
– Ладно, мам, ладно… Все, я никуда не иду, все… – выставил вперед ладони Матвей и улыбнулся миролюбиво.
Анеля попрощалась торопливо и тут же испуганно выскочила за дверь, будто виновата была в чем. И так же торопливо начала спускаться по лестнице, не дожидаясь лифта. И не услышала, как Матвей тихо проговорил матери, закрывая за ней дверь:
– Ну чего ты так всполошилась-то, мам? Ну, проводил бы… Я даже не знал, что такие студентки у тебя есть… Глазищи огромные, так глядит ими, аж мороз по коже идет! Ух…
– Я тебе дам, мороз! Только посмей, пикапер несчастный! Знаю я тебя как облупленного! Эта девочка тебе не по зубам, даже не думай, слышишь?
– Мам, ну чего ты… Можно я как-нибудь сам буду решать, кто мне по зубам, а кто нет?
– Да решай на здоровье, но только именно эту девушку оставь в покое! С другими пикапом своим занимайся, кому это нравится, понял?
– Да чего сразу пикапом, мам… По-моему, ты преувеличиваешь мои способности в этом плане! – со смехом ответил Матвей, в то же время глянув на мать настороженно, и проговорил тихо: – Ну чего ты вдруг так завелась, чего… Тебе же нельзя нервничать… Все, успокойся, прошу тебя.
– А я вовсе не нервничаю, я говорю как есть. Мне не нравится, что ты размениваешь себя, сынок. Ну что это такое, скажи? Откуда эта мода взялась – вести счет своим кратковременным приключениям? И это еще если мягко сказать… А если грубо…
– Ой, не надо, мам. Вот грубо – не надо.
– Да отчего же? Ты же не любишь никого, ты же опошляешь само понятие любви, оскорбляешь своим поведением! И как девушки все это принимают, мне интересно?
– Да нормально, мам… Я же их всех люблю, только недолго. Но люблю!
– Нет, сынок. Ты путаешь любовь с распущенностью. Количество не может перейти в качество, как ты этого не понимаешь? Любовь бывает только одна… Одна и на всю жизнь… Вот как у нас с папой…
– Ну, вы с папой – это исключение, мам!
– Да, исключение. Что в общем итоге подтверждает правило. Нельзя разменивать себя походя, нельзя! Ты же так мимо себя ту самую любовь пропустишь, свою единственную!
– А я с тобой не согласен, мам… Я считаю, что у любви должно быть много лиц. Разных, других… И вообще! Почему я должен быть таким, каким вы меня с папой желаете видеть? Наоборот, вы радоваться должны?
– Чему, Матвей?
– Тому, что я другой… На вас не похожий. Ладно бы я другой ориентации придерживался в этом деле, тогда бы понятно было ваше горе родительское… А так…
– Да ну тебя, болтун! Не хочу больше с тобой разговаривать! Просто послушай меня, и все! Не трогай эту девочку, даже близко к ней не подходи и в мыслях не держи, понял? Я тебе запрещаю, слышишь?
– А может, она сама будет решать, подходить мне к ней близко или нет? А, мам?
– Да что она там решит… Она… Она не такая, с ней так нельзя… Она же все эти твои подходы да выкрутасы за чистую монету примет, пойми! Нельзя ее обижать, нельзя!
– Да я и не собираюсь ее обижать…
– А что ты собираешься делать? Именно обидеть и собираешься! Потому что для одной девушки такие вот отношения – это развлечение, а для другой – катастрофа! Не все же вокруг такие… Осовремененные и раскрепощенные, как бы тебе того хотелось!
– Ладно. Я понял тебя, мам…
– Вот и хорошо, что понял. Еще раз тебе повторяю – не смей… Не смей!
* * *
Анеля выскочила из подъезда и быстро пошла в сторону автобусной остановки, не видя ничего перед собой. Отчего-то очень хотелось плакать, и она никак не могла осознать причину своего отчаяния, хотя в голове все еще звучал строгий окрик Анны Антоновны – не надо ее провожать, я не отпускаю тебя, Матвей, слышишь?
– Анеля, погоди… – услышала она рядом голос Егора. – Куда ты мчишься так, погоди! Ты что, забыла, что я тебя жду? А если б я тебя не увидел? Так бы и сидел на той скамейке до ночи?
– Извини, я и правда забыла… – пробормотала она сердито, смахивая со щеки слезу. – Извини, Егор…
– А чего ты ревешь? Тебя что, преподавательница обидела? Курсовую твою разнесла, да? Ну стоит ли из-за такой ерунды расстраиваться! Ты же исправишь все ошибки… Снова ей отнесешь… Чего реветь-то, не понимаю?
Анеля удивленно потрогала щеки руками – и правда мокрые… Она что, действительно плачет? Господи, глупо как… Глупо идти по улице и плакать… А главное – из-за чего? Ведь нет никакого повода, в самом деле!
– Ну чего ты так бежишь, погоди… Объясни толком, что случилось, Анель…
Она только поморщилась и рукой махнула, ничего Егору не ответила. Он тут же проговорил довольно сердито:
– Не надо на меня рукой махать, я-то ведь ни в чем не виноват, правда? Ты даже объяснить не можешь, что случилось и как там тебя обидели!
– Да ничего не случилось, Егор… Просто… Просто мне домой надо быстрее…
– Вот те раз! Мы ж вроде гулять собирались! Зря я сидел целых два часа, ждал тебя, да? Еще и с цветами этими дурацкими! Возьми цветы, я ж тебе их принес! Ну?
– Не надо мне никаких цветов… Отстань от меня!
– Ни фига себе… И куда я теперь с этим букетом?
– Не знаю я! Выбрось, если хочешь!
– Ну погоди, Анель… Ну что ты, блин, как ненормальная… Давай в кафе зайдем, посидим, я шампанского тебе возьму… Глотнешь разок-другой и успокоишься сразу… Говорят, оно хорошо на нервы действует.
– Отстань от меня, а? Что ты идешь за мной? Отстань! Говорю же – мне домой надо! – обернулась она к нему сердито и так зло посмотрела, что Егор остановился в недоумении. И проговорил тихо:
– Да ты и в самом деле того… Ненормальная… А я хожу за тобой как дурак…
– Вот и не ходи! – снова обернулась к нему Анеля и прибавила шагу, увидев подъезжающий к остановке автобус.
Егор так и остался стоять с неприкаянными розовыми розами в руках, а она вскочила в автобус, плюхнулась на свободное сиденье, быстро утерла мокрые от слез щеки. Надо быстрее домой доехать, там уже поплакать по-настоящему и сообразить, что же такое произошло… Откуда эти нестерпимые слезы взялись, и вообще…
Квартира встретила ее тишиной и запахом ванили с печеным яблоком. Прошла на кухню, увидела мамину записку на столе: «Буду поздно или только утром приду, не жди меня. Испекла твою любимую шарлотку. Целую, пока».
Анеля улыбнулась грустно – у мамы личная жизнь… С тем самым, наверное, из-за которого с папой развелась. Который женат. Вот же подлец какой, жену обманывает! Если мама только утром собралась домой вернуться…
Шарлотка заманчиво устроилась в красивом синем блюде на кухонном столе, но есть совсем не хотелось. Очень поговорить с кем-то хотелось. То есть высказать вслух то, что творилось внутри. Словами облечь. Когда словами… всегда понятнее.
Может, бабушке позвонить? Но она сегодня вечером в гости к подруге собиралась. У нее как раз в этот день каждую неделю посиделки с подругами. Тоже, выходит, личная жизнь… Что ж она будет ей мешать?
А может, папе? Но как расскажешь об этом папе? Он же мужчина, он не поймет… Да и неловко как-то, давно ему не звонила, а тут сразу непонятно что ему вывалит…
Жалко, что у нее подруг нет настоящих. Есть добрые приятельницы, и с ними можно поболтать о том о сем, но вот об этом… что сейчас внутри происходит… тоже ведь не расскажешь. Потому что они так же скажут, как Егор давеча про нее сказал, – ненормальная. Из мухи слона раздула, проблемы нет никакой, о чем реветь-то? Подумаешь, преподавательница своему сыну проводить ее не разрешила! Да мало ли почему не разрешила! Может, он ей нужен в этот момент был? Может, она его в супермаркет отправить собиралась за молоком и хлебом?
И в самом деле… Неужели она сейчас только из-за этого страдает? Или от чего-то еще? Отчего так сердце болит и будто щекочет что-то в груди, крыльями трепыхается…
Побродив по квартире, легла в своей комнате на кровать, отвернулась к стене, закрыла глаза. И тут же ясно увидела лицо того парня, Матвея… Глаза яркие, зеленые, смотрят пронзительно. И улыбка… Боже, какая у него улыбка… И голос насмешливый… «Можно я у тебя интервью возьму? Скажи номер телефона, я запишу…»
Ну почему, почему он не успел его записать? Почему Анна Антоновна помешала ему это сделать? Сейчас бы, может, позвонил ей… И она бы не мучилась так, не лежала на кровати, свернувшись жалким калачиком? Почему, почему…
В комнате было уже темно, когда услышала, как в прихожей щелкнул дверной замок. И подскочила с кровати, и бросилась туда со всех ног – мама пришла! Стало быть, не получилось у того самого, которого мама любит, жену обмануть! Пришлось к жене на ночь возвращаться, а маме – к себе домой!
– Мам… Как хорошо, что ты пришла… Мне с тобой поговорить надо, мам…
– Ой, Анель! Поздно уже… – подняла на нее мама грустные и немного хмельные глаза. – Давай завтра поговорим, ладно? Без ума спать хочу…
– Но, мам…
– Завтра, Анелечка, завтра… Все завтра… – тихо пробормотала мама, уходя к себе. – И ты тоже спать ложись, поздно уже…
Легко сказать – спать ложись! А как спать-то? Только закрываешь глаза – и сразу его видишь, плакать хочется… И тревога сердечная никак не проходит, и птица с беспокойными крыльями бьется и бьется в груди…
Так и не уснула в ту ночь. Не смогла. Уже под утро встала у окна, кутаясь в плед, смотрела, как наливается розовой зарей небо, как первые лучи солнца осторожно трогают крыши домов, как просыпается двор, выпуская сонных собачников на прогулку.
А вот и совсем деловая движуха пошла, и слышно, как заурчали машины с дороги, как в дальней церквушке зазвонил колокол к заутрене. Наверное, и бабушка уже проснулась… Она рано встает, не спит долго. Можно ей позвонить…
Долго ждала ответа и уже хотела нажать на кнопку отбоя, но услышала сонный бабушкин голос:
– Да, Анелечка, слушаю… Случилось что-нибудь, да? Почему так рано звонишь?
– Ой, я тебя все-таки разбудила, прости… Я думала, ты уже встала…
– Нет, сплю еще. Вчера засиделась в гостях, поздно домой пришла.
– Ну, спи тогда… Я потом позвоню.
– Нет, Анелечка, нет! Что ты хотела мне сказать, говори! Все равно я уже проснулась!
– Ой, ба… Мне и правда надо сказать… Очень надо! Дело в том, что я вчера его увидела, ба…
– Кого – его? Объясни толком!
– Ну, того самого… Который по праву рождения, который мой, который единственный… Помнишь, мы о нем говорили?
– Помню, как же… И где ж ты его увидела?
– Он сын Анны Антоновны, моей преподавательницы! Вчера я к ней домой курсовую относила и его увидела… Его Матвеем зовут, ба! Я сразу поняла, что это он… Вернее… не сразу, а потом, когда домой пришла… Я всю ночь не спала, бабушка, все о нем думала! Это он, точно он… И что мне теперь делать, не знаю… Как дальше теперь жить…
Анеля говорила и говорила, захлебываясь словами и чувствуя, что так и не может объяснить по-настоящему, что с ней происходит. Не те были слова, не те! А как объяснить – не знала. Чтобы бабушка ее поняла… Лишь повторяла последнюю фразу, будто сознание зацепилось за нее, как за спасительную соломинку:
– Не знаю, как мне теперь дальше жить, не знаю… Не знаю…
– Да обыкновенно, как раньше жила! – перебила ее Маргарита Сергеевна. – Что значит – не знаю, как жить? Ну, встретила того самого, и слава богу, и хорошо… И дальше живи с этим счастьем!
– Ну что ты, теперь уже не получится так, как раньше! Теперь уже все будет по-другому… Я ведь теперь знаю, что это он… Матвей… Какое имя у него чудесное, правда? Матвей… Звучит как музыка! Слышишь, ба?
– Ну да, чудесное… А главное… редкое… – тихо вздохнула Маргарита Сергеевна. – Теперь ведь одни Матвеи кругом, Денисы да Степаны… Никто теперь своих деток Сережами да Колями не назовет.
– Это ты так шутишь, бабушка, да? Но мне вовсе сейчас не до шуток… Я всю ночь не спала, говорю же тебе!
– Ой, Анелечка, я тебя умоляю, не надо так… Не надо ничего преувеличивать и так уж до предела одухотворять. Ну встретила и встретила, и хорошо… Пусть дальше все идет своим путем…
– Да каким путем, бабушка! Каким путем! Он хотел меня проводить, а Анна Антоновна его не отпустила, представляешь? И что теперь будет? Как я его снова увидеть смогу, а? И как я теперь жить буду?
– Успокойся, моя милая, успокойся! Не надо так… Все, что тебе по судьбе положено, все придет… И вообще, не торопись с выводами и не суетись. Может, это не он вовсе, может, ты просто ошиблась?
– Да он, бабушка, он! Ты что, мне не веришь, что ли?
– Да верю, верю… Просто хочу, чтобы ты в лишнюю экзальтацию не ударилась, чтобы ночами спокойно спала. Давай-ка приди в себя, выпей какое-нибудь лекарство успокоительное. Валерьянка у вас в доме есть, надеюсь?
– Да какая еще валерьянка, бабушка… Ну что ты, в самом-то деле… Я с тобой серьезно разговариваю, а ты… Будто я маленькая!
– Не обижайся на меня, Анелечка. Я и правда рада, что ты его встретила. Правда. Я просто хочу сказать, что всему свое время, не надо его тревожными мыслями подгонять. Если он тот самый, то все равно никуда не денется, найдет тебя сам… А если не твой… Значит, не твой…
– Нет. Он тот самый. Я это совершенно точно знаю. Я спокойна, бабушка, не волнуйся за меня. Я очень спокойна, потому что я знаю, я уверена… Вот проговорила все тебе и впрямь успокоилась. Даже спать захотела…
– Ну так ложись и поспи! Так-то лучше будет!
– Да, так и сделаю… Пока, бабушка! Я потом еще тебе позвоню…
Анеля снова легла в постель, снова свернулась калачиком и заснула. А Маргарита Сергеевна так и продолжала сидеть в постели, прижимая телефон к груди. Потом прошептала тихо, с тревогой:
– Господи, помоги ей… Помоги моей внучке, господи… Что же теперь будет-то с ней, подскажи? Надо бы как-то помочь ей, но как… Не знаю… Может, Ване позвонить, посоветоваться? Или Юле? Но Юля точно ее на смех поднимет, и Ваня наверняка уже в школу на первый урок идет… Бедная моя Анелечка, что же теперь с тобой будет?
Если б она знала тогда, что будет на самом деле… Что ее страхи окажутся цветочками по сравнению с тем, что ждет ее внучку Анелю. И что Юлю ждет… И всех ждет, кто будет вовлечен в последствия этой встречи! Той самой Анелиной встречи по праву рождения…
Благополучно проспав первую пару, Анеля поехала в институт. Чувствовала себя уже легче, и птица в груди успокоилась немного, не так хлопотала крыльями. Когда проходила мимо открытой двери деканата, увидела, как оттуда выскочила секретарша Марина, окликнула ее громко:
– Никонова! Анеля! Зайди, тут тебе твою курсовую вместе с рецензией передали!
– Да, сейчас… А что, разве Анна Антоновна приезжала?
– Нет… Утром ее муж принес.
– Ну зачем же он… Я бы сама могла съездить и забрать… Зачем…
– А чего ты расстроилась, не пойму? Почему вдруг лицо несчастное? Анна Антоновна тебе такую рецензию написала – закачаешься! Никому такую хорошую рецензию не писала! Получается, ты у нас какая-то гениальная, Никонова… Будущая звезда журналистики. Забирай курсовую, звезда! Некогда мне тут с тобой…
Анеля забрала курсовую, повернулась, тихо пошла в аудиторию. Услышала, как Марина удивленно проговорила вслед:
– Даже рецензию не прочитала… Вот ведь какая, а…
Весь день потом сыпался как песок меж пальцев. Ничего не помнила, что видела, что слышала, кто о чем говорил… А еще казалось, этот песок в глаза попадал – смотрела как через слезный туман. Сидела на лекциях и не понимала, что она здесь делает, зачем… И домой шла будто сомнамбула. Даже птица в груди перестала хлопать крыльями, застыла в испуге – что теперь будет, что будет… И как все будет… И неужели вообще ничего не будет и все на этом зыбучем страдании и закончится?
* * *
– …Мам! Давай я курсовую той студентки в деканат отвезу! Ну, той, которая вчера приходила, помнишь?
Матвей смотрел на мать в ожидании, даже напрягся немного, словно просил о чем-то очень важном и почти несбыточном. Анна Антоновна вздохнула, улыбнулась и развела руками:
– Поздно, сынок… Отец утром отвез эту курсовую, я его попросила в институт по дороге на работу заехать. Опоздал ты с благими намерениями, сынок!
– Жалко… Я бы и сам…
Услышав в голосе сына нотки горестного разочарования, она переспросила насмешливо:
– И откуда у тебя вдруг такая прыть появилась? То не допросишься помощи, то вдруг такое горе, что не успел? Вчерашнее знакомство с Анелей тебе покоя не дает? Что, очень она тебе понравилась, да?
– Да, мам… Врать не буду. Понравилась.
– Но мы ж обо всем уже договорились, разве не так? Эта девушка – не твоя добыча… Скажи, ведь договорились?
– Да, договорились. Но…
– Никаких «но», Матвей! Слышать об этом не хочу! Я уж думала, ты забыл обо всем за ночь…
– Нет, мам, не забыл. Я тебе больше скажу – я думал о ней всю ночь… Об этой девушке, об Анеле… Заснуть не мог, все думал. Зацепила она меня, очень сильно зацепила. Я бы даже сказал, впервые со мной такое… Чтобы вот так… Даже объяснить не могу…
– Матвей, и не начинай даже, прошу тебя! Ну не будем же мы все по второму кругу проговаривать, правда? Оставь эту девушку в покое, она другая совсем! Не та, с которыми ты привык общаться! Забудь, слышишь?
– Да я понимаю твою тревогу, мам… Прекрасно понимаю, не дурак. Ты боишься, что я… Что я обижу ее… Понимаю…
– Вот и прекрасно, что понимаешь. Иди завтракать, сырники на столе стынут.
– Я не хочу есть, мам… Совсем не хочу…
– И сон потерял, и аппетит в придачу? И правда, не к добру это все, не к добру…
– Ну что ты смеешься, мам? Я с тобой серьезно говорю, а ты…
– И я с тобой серьезно говорю. Как хорошо, что мы оба серьезны, что понимаем друг друга, правда?
– Нет, не понимаем! То есть ты меня не хочешь понять! Я вовсе не собираюсь обижать эту девушку, я… Я просто поговорить с ней хочу… Просто поговорить, понимаешь? Просто увидеть еще раз… В глаза посмотреть… Может, я в нее влюбился, мам? Ты разве этого не допускаешь?
– Так ты во всех быстро влюбляешься, а потом быстро уходишь, как верткий карась в тину… Что я, твоих пикаперских уловок не знаю, что ли? Я даже имена твоих девушек стараюсь не запоминать, чтобы потом не расстраиваться. Сам же меня к этому приучил, заставил привыкнуть к своему легкомыслию. Ты ж как мотылек, перелетаешь от цветка к цветку… Вот я тебя теперь так и воспринимаю, что ж…
– Нет, мам, нет… С Анелей – это другое. Я всю ночь не спал и думал – это другое что-то, никогда со мной такого не было… Умер этой ночью мотылек, мам. Умер.
– Да правда ли? Свежо предание, да верится с трудом!
– Правда, мам… Мне и правда от нее ничего не надо, просто хочу еще раз ее увидеть…
– Вот-вот! Один раз увидеть, в душу девчонке запасть, а потом…
– Нет, мам… Боюсь, что все как раз наоборот – это она мне в душу запала. Дай мне ее номер телефона, а?
Анна Антоновна долго смотрела на сына и тихо удивлялась про себя, откуда вдруг что взялось… Этот просительный голос, этот взгляд грустно тревожный, эти круги под глазами… И боялась поверить, боялась ответить сама себе. И потому снова произнесла вслух насмешливо:
– Ой, да неужели, сынок? Неужели свершилось наконец? Неужели появился шанс, что ты сможешь по-настоящему влюбиться? Или ты меня обманываешь сейчас?
– Нет, мам, не обманываю. Честное слово. Я и сам себе удивляюсь, сам поверить не могу… Так дашь мне ее телефон или нет?
– Нет, не дам!
– Почему?!
– Потому! Потому что влюбленные легких путей не ищут! Ишь, чего захотел, чтобы все просто было… Тем более и с точки этики нельзя так делать, нельзя, чтобы преподаватель давал кому-то личные данные студента!
– Но я же все равно ее найду… Я же знаю, где она учится, я легко ее найду! Ну сделай для меня исключение, мам… Пожалуйста…
– Ладно, черт с тобой. Достал меня уже… Но только дай мне слово, что…
– Да я уже тысячу раз тебе сказал, что не собираюсь ей сделать ничего плохого! Я понял, что она не из тех… Понял, что с ней так нельзя… Ну что мне, кровью еще расписаться, чтобы ты мне поверила? Все будет нормально, мам…
– Ладно, ладно… Иди и звони своей Джульетте, Ромео несчастный… Иди…
Матвей быстро ушел к себе в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. А ее телефон запел привычной мелодией, и она поспешила ответить с улыбкой:
– Да, Дима, слушаю!
– Как ты, Ань? Как себя чувствуешь? Таблетки с утра не забыла принять?
– Нет, не забыла. И чувствую себя просто великолепно, по-прежнему не понимаю, почему я должна дома сидеть, когда…
– Все, Ань! Перестань! Даже слушать этого не хочу! Мы же договорились, что ты на работу пока не пойдешь! После такого приступа, да разве можно? Зачем тебе лишние нагрузки и стрессы? Я как врач тебе говорю – нельзя, и все тут! Слышишь меня, Ань?
– Да слышу я, слышу… Но ведь без нагрузок и стрессов тоже не жизнь, Дим… Я себя старухой чувствую, древней пенсионеркой.
– Ну ты же знаешь, что не старуха… Ты женщина, которую без ума любит муж. И бережет. И ценит. И счастлив как мальчишка.
– Вот именно – мальчишка… Все-таки двенадцать лет разницы в возрасте дают право на разные статусы… Мне шестьдесят скоро будет, Дим!
– Ну, допустим, не скоро… Только через два года…
– Да какая разница, Дим! Как ты не понимаешь, что совсем не хочется сидеть дома! Что именно потому я себя старухой и чувствую! А на работе… Я же там с молодежью общаюсь, будто и лет своих не ощущаю… Понимаешь меня или нет?
– Я все прекрасно понимаю, Ань. И еще раз тебе говорю – выбрось эти мысли из головы. Нельзя тебе на работу, нельзя… И про двенадцать лет разницы в возрасте я тоже слышать не хочу! Чего ты вдруг о них вспомнила-то, не понимаю? Знаешь ведь, что для меня ты самая молодая, самая красивая и самая умная. И знаешь, как я тебя люблю, Ань… Ведь знаешь, правда?
– Знаю, Дима. Знаю. И я тебя очень люблю. Да я жить без тебя не могу, что ты! Но эти двенадцать лет разницы, будь они прокляты… Ведь они есть, их не отменишь. И я сама не понимаю, почему вдруг стала так остро эту разницу ощущать… Почему-то после этого проклятого приступа и стала. Хотя чего я на тебя нападаю, вот ненормальная, правда? Тебе работать надо, а я у тебя время отнимаю. Тем более ты не отдыхаешь совсем… Сутками в больнице торчишь…
– Иначе нельзя, Ань. Сама понимаешь.
– Понимаю… А ты вчера в котором часу пришел? Я спала уже…
– В первом часу ночи. Но я прочитал твою записку на столе и утром заехал к тебе в институт, передал в деканат то, что ты просила.
– Спасибо, Дима… Я думала, что это важно, вот и напрягла тебя просьбой. Ну, чтобы ты курсовую моей студентки срочно отвез… А оказалось, это вовсе не важно…
– Это ты о чем сейчас, не понял?
– Да это нашего обормота касается. Долго рассказывать, но если в двух словах, то… Дим, ты не поверишь, но он, кажется, влюбился! По-настоящему влюбился, представляешь?
– Правда? Не может быть… А в кого?
– Да в студентку мою… Хорошая девочка. Умная, тонкая. Знаешь, тургеневская барышня такая… Ой, даже не знаю, что из всего этого получится…
– Да все будет хорошо, Ань. Вот увидишь. Ну ладно, не могу больше говорить… Пора к операции готовиться…
– Пока, Дим! Удачи тебе!
– Да, Анечка. До вечера…
* * *
Анеля увидела высветившийся на дисплее незнакомый номер и сразу поняла, кто это звонит. По ощущению поняла, по наитию… Да кто его знает, как это все называется, но поняла, поняла! И прохрипела нервно, будто сглотнула это «да», и повторила потом испуганно:
– Да, да! Я слушаю, да!
– Ты чего кричишь? Я не вовремя позвонил, наверное? Может, позже перезвонить?
– Я не кричу, нет… Я… растерялась просто…
– Узнала меня?
– Конечно… Как же я могла тебя не узнать, что ты…