– Где будет опубликована биография дяди Ханса?

– В «Издательстве Григ», разумеется. У меня при себе договор, если хотите, покажу.

– Я верю, – снисходительно улыбнулась она. – Вам стоит поговорить с Юханом Григом. Он помнит разные интересные истории и знает Ханса с незапамятных времен.

Саша медлила. Взвешивала возможности, за и против. Нет, о рукописи ему рассказывать нельзя. Джонни Берг – человек Ханса, а рассказ о рукописи может привести к завещанию, риск слишком велик.

– Вокруг моей бабушки много вопросов, оставшихся без ответа, – сказала она. – Если Григ что-нибудь расскажет о ней, а особенно о том, чем она занималась в семидесятом, позвоните.

Они вышли на площадку за низкой постройкой, где вразброс, как попало, валялись надгробные плиты. Сели на лавочку на пригорке. Берг достал из рюкзака термос, вручил ей складной резиновый стаканчик, отрезал карманным ножиком кусок копченой колбасы и на кончике ножа протянул ей. Только теперь она заметила на его руке несколько шрамов в красных пятнышках.

Сладкий чай приятно согревал. Джонни, похоже, много поездил, многое повидал, и выпендриваться ему уже не надо. И с радушием не перегибает, и она это оценила.

– Если за место никто не платит, попадают сюда, на кладбище брошенных надгробий. – В зеленых глазах Берга блеснул холодок. – Но в семье Фалк об этом, конечно, не слыхали.

Глава 21. Это останется между друзьями

Улав задернул в кабинете шторы и выключил свет. Тьма опускалась на Редерхёуген, сперва угнездилась в рощах и аллеях, потом вечерняя пелена окутала лужайки и, наконец, главный дом.

Уютная столовая, выдержанная в крестьянско-романтическом стиле, находилась на втором этаже, с видом поверх аудитории, на закат. Часто ее использовали для встреч в узком кругу, будь то обеды или тайные примирительные свидания. В частности, на раннем этапе Ословского процесса[53] представители израильтян и палестинцев обедали здесь с норвежскими посредниками-миротворцами.

Больших опасений Улав не испытывал, но то, что Сверре рассказал об интригах Александры, напомнило о страхе, который всегда жил в сердце. Он боялся дочери так же, как некогда боялся матери, будто обе они воплощали альтернативу ему самому и семье. В них ощущалась неуправляемость, они были вне его контроля.

Много лет Улав не чувствовал себя таким одиноким, как теперь, после смерти матери, однако же будет не вполне справедливо следом за детьми утверждать, что у него есть только знакомые, но не друзья. В последние годы близким другом стал Мартенс Магнус. После того как Улав год назад поддержал его в ходе развода, Магнус прислал ему личную открытку. «Моему дорогому другу Улаву» – так там было написано, и Улав на удивление растрогался.

Да, их отношения носили явно взаимовыгодный характер, но это и настоящая дружба тоже.

В молодости Улава влекло к людям старше его. А примерно в середине жизни все изменилось. Теперь его тянуло к молодежи. Ровесники с их хворями, вялыми телами, косностью мыслей, особенно заметной потому, что мир постоянно менялся, вызывали у него только презрение.

Сейчас Магнус с коктейлем в руке стоял в каминной, за столовой, разглядывая картины старых норвежских романтиков.

– Привет, Улав! – поздоровался он.

– Привет, Мартенс. – Улав обнял его.

Молодым Магнуса тоже не назовешь. Ему под пятьдесят, кожа на лице в глубоких морщинах после десятилетий, проведенных под открытым небом, сперва в холодной Северной Норвегии, затем под солнцем афганских пустынь, где он со спецназом охотился на террористов. В то время ходили слухи, что М. Магнуса прочат в главнокомандующие, но заметная в нем расчетливость вызывала у многих недоверие. Пожалуй, ему больше подходила роль этакого серого кардинала. И уже много лет он руководил в Министерстве обороны отделом спецназа. А одновременно при случае сотрудничал с Улавом и САГА.

Улав кивнул:

– Сядем за стол? Обед готов, младшая дочка постаралась.

Для начала Андреа подала приготовленный по домашнему рецепту нежный рулет из утки, источавший соблазнительный аромат гвоздики и фенхеля.

– Фантастика, – похвалил Магнус. – Хочешь стать поварихой, Андреа?

– Когда Редерхёуген перейдет ко мне, здесь будет бутик-отель с трехзвездным мишленовским рестораном.

Приподняв брови, Улав посмотрел на офицера, а дочь тем временем сделала мобильником несколько снимков фамильного герба на камине.

Фотография – искусство для лентяев, подумал он, нынешней камерой даже новичок снимков нащелкает.

Она исчезла на кухне.

– Присматривай за ней хорошенько, – сказал Магнус. – Ты, может, и не замечаешь, но у нее правда есть потенциал. В мою бытность инструктором интереснее всего было работать с такими, как она. С теми, кто имел все данные, но нуждался в направляющей руке.

– Андреа во всем хороша, – вздохнул Улав, – только вот недобрая, что есть, то есть.

М. Магнус осушил бокал – Андреа выбрала неприлично дешевое божоле, – медленно отставил его, заложил понюшку табаку.

– У тебя усталый вид, Улав, – сказал он. – Тебе нужна женщина.

Улав покачал головой.

– Ну уж нет. Мне выше крыши хватает проблем с теми женщинами, что уже есть в семье. И живыми, и мертвыми.

Каждый день после смерти Веры, доверительно сообщил он Магнусу, он просыпается ни свет ни заря. А с тех пор как Александра начала копаться в прошлом, стало еще хуже. Умолчал он только о том, что она хочет заставить его уйти в отставку. Странным образом устыдился.

– Ты никогда не рассказывал, чем рукопись Веры была так опасна в семидесятом, – сказал Магнус и налил еще вина.

– Это семейные дела.

М. Магнус долго смотрел на него.

– Улав, если я могу тебе помочь, то должен понимать контекст. – Он скрестил руки на груди. – Это останется между друзьями.

– Когда началась война, Тур, мой отец, – медленно начал Улав, – был директором «Ганзейской пароходной компании» в Бергене. Он один из первых организовал сопротивление немцам по всему побережью. Без него в Западной Норвегии не было бы ни «Шетландсбюсс»[54], ни радиопередатчиков. В октябре сорокового он погиб при кораблекрушении, в котором я, младенец, уцелел, посмертно его наградили Боевым крестом.

– Я слыхал о скелетах в шкафу похуже Боевого креста, – сказал М.М.

– Но отец был судовладелец и бизнесмен и оказался в немыслимых тисках меж собственными убеждениями и оккупационными властями. Ты же знаешь, после войны историю писали преимущественно в черно-белых красках, и… как бы это сказать… несколько проблематичные стороны биографии отца заретушировали. А двадцать пять лет спустя мать решила написать об этом книгу. Согласен, ему, наверно, пришлось заключить с немецкими властями кой-какие договоренности, но кто мы такие, чтобы судить умерших? – Улав отхлебнул еще вина, пытаясь проглотить недовольство тем, что рассказал слишком много. – Вот и все.

– И теперь Саша разыскивает рукопись. Как она вышла на след?

– Сперва я думал, что тайну доверила ей мама, – сказал Улав. – Может, и так. Но сейчас я склоняюсь к мысли, что ей рассказал кто-то из григовского издательства. Старая редакторша, а может, сам Григ.

– Юхан Григ – старый шут, – сказал Магнус.

Улав с досадой посмотрел на него.

– Тебе легко этак говорить, но Юхан много чего знает о том, что случилось в семидесятом и что ведет в Рёдерхауг.

– Григу вроде как немного осталось?

– Да, слава богу, – сказал Улав. – Пожалуй, в его случае природа сделает    все быстро.

Андреа внесла главное блюдо – подвяленную рыбу, жаренную в чесночном масле, с кубиками бекона, гороховым пюре с рубленой мятой и морковкой, отваренной в масле с тмином и медом.

Оба молча принялись за еду.

– Боюсь, у меня несколько дурных вестей, – сказал Магнус, утирая уголки рта полотняной салфеткой с гербом.

Улав почуствовал, как внутри все оборвалось.

– Что стряслось?

Магнус кашлянул.

– Это касается Джонни Берга.

– Да, я слышал, что он снова в Норвегии. – Улав пытался говорить покровительственным тоном, хотя чувствовал, что сердце колотится чуть ли не в горле. – Полагаю, не надо напоминать тебе, кто предложил его задействовать.

– Иначе мы бы никогда не добрались до Феллаха, – ответил М. Магнус, – а каковы были бы последствия, сам знаешь. Кровь на улицах Осло, растущая ненависть между мигрантами и этническими норвежцами, гражданское ополчение и все большая радикализация, то есть обстановка абсолютно неуправляемая. Ликвидация Феллаха – лучшее, что можно было сделать. Ради всего мира и ради мультикультурной Норвегии.

Секунду-другую Улав размышлял.

– Я сомневался насчет использования Берга, по причине его оппозиционных и антиавторитарных замашек.

– Берг – человек незаурядный, – ответил М.М., – а сила таких людей зачастую одновременно их слабость, и наоборот. Берг согласился, потому что мы сумели на него надавить. Проблема в том, что мы пальцем не пошевелили, чтобы вызволить его из тюрьмы. Если б вызволили, то могли бы…

– Задним числом легко рассуждать! – раздраженно сказал Улав. – Мне казалось, он сошел со сцены. А он возвращается домой и выходит на свободу. Кто за этим стоит? Сильно попахивает Х.К.

– Нет, он ни при чем, – сказал Магнус. – Вытащил Джонни из Курдистана Ханс Фалк.

– Что? – По голосу было ясно, что Улав поражен.

– Но все же вполне логично. Они знакомы по Ближнему Востоку. Берг интервьюировал его в Ливане много лет назад. Два сапога пара, я так считаю.

– Хансу известно, чтó Берг там делал?

Магнус слегка покачал головой:

– Не знаю, у него, конечно, хорошие контакты в регионе, но, по-моему, вряд ли.

– Сколько людей знало о задании Берга на фронте?

– Джонни Берг и я, потом американский доброволец, который сопровождал его на задании и был убит, а еще норвежско-курдский доброволец из Пешмерга в Ираке, он был посредником.

– Кто такой этот норвежский курд?

– Некий Майк. В прошлом солдат, сбежал из части и примкнул к Пешмерга в борьбе против ИГ. В некотором смысле знаменитость, через соцсети рассказывает всему миру, как он воюет с террористами.

– «Инстаграм», – с досадой буркнул Улав. Выкладывать в соцсети материал о войне? Это шло вразрез со всеми его представлениями о войне и стратегии. Откровенность молодежи в соцсетях заставляла его чувствовать себя стариком.

– Я проверил, – сказал Магнус, показывая на телефон, – его аккаунт, NorwegianSNIPER, уже некоторое время молчит. Кроме того, я поговорил кое с кем там, на юге. Он вроде как погиб при артобстреле со стороны ИГ две недели назад.

– И террористы иной раз бывают полезны, – задумчиво проговорил Улав. – Но мне нужна гарантия на сто десять процентов. Мы уверены, что никакое упоминание САГА совершенно точно не всплывет в связи со всем этим?

Друзья и враги нередко считали Улава человеком рисковым, однако в своей стратегии он риск терпеть не мог. Само по себе задание, выполненное Бергом, было сопряжено с огромным риском, но между исполнителем и САГА была выстроена многослойная защита из промежуточных инстанций-посредников, при всем желании концов не найдешь.

Мартенс Магнус кивнул.

– У нас все под контролем.

С самого начала САГА сотрудничала с властями и разведкой. Конечно, куда проще быть обычными капиталистами и заниматься помпезной благотворительностью, приличествующей статусу подобных фондов, но Улав чувствовал бы себя глубоко несчастным. В годы холодной войны САГА и Редерхёуген входили в состав Stay Behind, потому что интересы нации требовали готовности дать отпор в случае вторжения коммунистов. А теперь сотни молодых норвежцев уезжают за рубеж служить террористическому Исламскому государству, и в национальных интересах ликвидировать таких людей прежде, чем они навредят Норвегии. Это их заветный замысел, его и М.М., их SB 2.0. Улав не сомневался в своей правоте, независимо от того, как смотрят на это политики.

Здесь, в столовой, за бокалом вина, пока М.М. на другом конце стола размышлял о своем, собственная историческая миссия виделась Улаву яснее, чем когда-либо: защищать Норвегию любыми средствами. Звучит судьбоносно и претенциозно. Но это правда.

Андреа подала десерт, нежное суфле на старом, черством рождественском кексе, который так благоухал изюмом и кардамоном, что замученный, усталый Улав едва не прослезился.

– Кстати, Сверре, похоже, сверхмотивирован для задания в Афганистане, – сказал Улав, которому не терпелось уйти от тягостной темы. – Спасибо, что ты раскрыл перед ним двери.

– Идея была твоя, Улав, – улыбнулся М.М. и поднял бокал. – За Сверре. И за нашу дружбу.

Улав смущенно хмыкнул.

– Папа? – Андреа стояла на пороге, в черной куртке и кепи. – Я ухожу.

– Погоди минутку, дорогая, – сказал Улав.

– Что такое? – Она покраснела.

– Можешь стать кем угодно. – Он крепко обнял ее. – Кем угодно.

Андреа вышла. После предательства Саши он чувствовал, как дорогá ему младшая дочь, ведь, к счастью, она не отмечена тем же проклятием, что Вера и Александра.

– И последнее. – М. Магнус вдруг словно бы немного смешался. – Оказывается, «Издательство Григ» подписало договор на биографию Ханса Фалка.

– На биографию Ханса? – фыркнул Улав. – В таком случае придется отменить семейный запрет на беседы с журналистами. Впору самому рассказать этому автору кой-какие истории про Ханса.

– Как твой друг я не уверен, что это хорошая идея, – серьезно отозвался Магнус. – Потому что биограф, который собирает материал, беседуя с членами твоей семьи, не кто иной, как Джонни Берг.

Глава 22. Ты же Фалк

Саша начала ежедневные тренировки. Совершала долгие пробежки вдоль фьорда, заканчивая их серией упражнений, укрепляющих основные мышцы. Когда жена начинает подобные штуки, любой муж должен бы сообразить: что-то всерьез не так, – но Мадс вообще ничего не замечал. И его безразличие действовало на нее как вызов.

Чем больше она размышляла о том, что Мадс и брат с сестрой стали на сторону отца, тем больше ее обуревала злость. Ее всегда упрекали в злопамятности, но тут    речь все же шла не о пустяке, этот вопрос касался самой сути их семейной системы ценностей. С бабушкой обошлись несправедливо, и никто не осмеливается коснуться этой темы. Трусы они, вот кто.

Она съездила в Литературный дом послушать выступление Ханса Фалка, он говорил о войне и феминизме на Ближнем Востоке. В до отказа переполненном зале – народу собралось столько, что доклад пришлось транслировать на экранах по всему дому, – он рассказывал о ситуации в Курдистане и о борьбе против ИГ.

Атмосфера была наэлектризованная, как на собрании свободной церкви, где истерически стремятся пробудить веру. Из семьи, конечно, больше никто не присутствовал. Улав наверняка предпочел бы завербоваться добровольцем на войну, чем сидеть в зале, где Ханс Фалк принимал овации за свой «необычайный гуманитарный героизм», как, представляя его, выразился огненно-рыжий глава Литературного дома.

Потрясенная публика с замиранием сердца слушала рассказ о девочках-подростках, которых похищали и продавали на мосульских невольничьих рынках в сексуальное рабство богатым арабам Персидского залива; лишь немногим удавалось бежать.

– И эти женщины, – говорил Ханс, – пережившие ужасы, какие мы едва ли способны себе представить, составляют теперь передовые отряды в борьбе против террора, против варварства. Они сражаются за собственную свободу и за свободу всех женщин региона. Героизм – недостаточно сильное слово, чтобы описать мое уважение к этим женщинам-солдатам. Одна из них умоляла меня: «Нам нужна помощь! Мир должен знать!»

Несмотря на драматичность доклада, продолжавшегося целый час, Саша погрузилась в собственные мысли. Все отчетливее она видела связь между событиями 1970 года и исчезновением рукописи Веры после ее смерти. Бабушку объявили недееспособной. И, хорошо зная отца, Саша понимала, что он выкрутится, отобьется от обвинений, если она не найдет ничего больше. Так что конфронтация пока подождет.

Саша все время высматривала в зале Джонни Берга, но его не было. Когда выступление закончилось и Ханс встал посреди фойе в окружении телекамер, репортеров и поклонников, она протолкалась к нему.

– Саша! – Он взял ее за руки и посмотрел прямо в глаза, не обращая внимания на телевизионщиков и всех прочих. – Потрясающе выглядишь. Ужасно приятно, что ты пришла.

Она похвалила его выступление и спросила:

– Мы можем поговорить?

– Непременно поговорим, – обезоруживающе сказал он, – но сейчас мне предстоит обед с Григами, с отцом и сыном, а вот завтра я приеду в Редерхёуген на заседание правления. О чем ты хочешь поговорить?

Несколько журналистов нетерпеливо топтались возле него.

– О Вере, – шепнула Саша.

Тень сомнения пробежала по загорелому лицу Ханса, но через секунду он вновь уверенно улыбнулся:

– О Вере Линн? Тема неисчерпаемая, дорогая Саша. Поговорим после заседания правления.

* * *

Вернувшись с пробежки, Саша быстро приняла душ, оделась и прошла в гостиную. Глянула на часы над дверью кухни. До заседания правления еще полчаса.

– Пора решать насчет отпуска, – сказал Мадс, сосредоточенно глядя на дисплей «Мака».

Из гостиной Саша слышала, как дочери ссорятся из-за айпада.

– Ага, – ответила она, невольно бросив взгляд через плечо мужа, который изучал сайт с подробностями оплаты.

– Почему на твоей кредитной карточке написано «Мадс Фалк»?

Шесть лет назад, когда они поженились, Мадс взял ее фамилию. И на церковном венчании тоже настоял он. Саша предпочла бы менее торжественное бракосочетание, например где-нибудь за рубежом в консульстве, но об этом Мадс и слышать не хотел. Сослался на свою старушку-мать. Она, мол, читает глянцевые журналы и следит за королевскими свадьбами с таким же интересом, с каким другие следят за чемпионатом мира по футболу, и не переживет, если они незаметно распишутся где-нибудь в Париже.

В своей речи на свадьбе Мадс сказал, что взял фамилию Фалк-Юхансен из-за любви, и шестнадцатилетняя бунтарка Андреа тотчас вскочила и крикнула на весь длиннющий стол: «И „т“ на „д“ в имени Мадс[55] тоже поменял от большой любви?!»

Всем стало неловко, тем не менее Саша и сама чувствовала, что, сменив фамилию, он нарушил некую интимную границу. Примерно через год она заметила, что дефис между двумя фамилиями был скромненько изъят: Мадс Фалк Юхансен. А теперь, стало быть, Юхансен вообще исчез.

– Ничего это не значит, – сказал он. – Сейчас главное для нас – сделать передышку. Она попросту необходима. И тебе, и мне.

Он улыбнулся, она – нет.

На первом свидании Мадс на поезде поехал с нею туда, откуда был родом, в жалкий городишко-спутник неподалеку от столицы. Раньше Саша не бывала в таких местах, и он, разумеется, сумел это использовать с выгодой для себя. Показал на окно в верхнем этаже серого четырехэтажного дома. «Это окно моей комнаты, – сказал он. – Каждый день я стоял там, смотрел на торговый центр и планировал, как выберусь из этой дыры».

Наверно, ей надо было тогда вникнуть в намек, а она поцеловала его за торговым центром, где из ларька с фастфудом веяло теплым запахом фритюра и кетчупа, ароматом, который до сих пор напоминает ей о его щетине и языке.

– Я нашел в Провансе одно местечко, вполне в твоем вкусе, – сказал он, – и как раз оформляю заказ.

– С саудовскими нуворишами и eurotrash с duckface[56]?

Он устало улыбнулся.

– Нет-нет. Большая усадьба, в Бранте, поселке прямо возле Мон-Ванту, принадлежащая известному французскому исполнителю народных песен. Выглядит замечательно, в поселке даже магазина нет. Ничего, только книжный да рынок по четвергам. Ты ведь именно такого хотела? La classe[57], как ты говоришь.

Саша равнодушно взглянула на фотографии, пожала плечами.

– На вид неплохо.

Она отвернулась и под негромкий перестук клавиатуры прошла на кухню.

– Да что с тобой такое, Саша? – бросил он ей вдогонку.

– Ты о чем?

– В последнее время ты какая-то странная. Ну, собственно, со дня смерти Веры. Будто в шорах, ничего вокруг не замечаешь. Будто мы все ничего для тебя не значим.

– Ты же теперь Фалк, – ответила Саша.

– Да ну, неужто в этом все дело?

– В этом. – Она долго смотрела на него. – Ты – часть семьи. А мне просто осточертело, что мы постоянно замалчиваем свои секреты.

– Я заинтересован в том, чтобы семья не распалась. Когда я говорил с Улавом, он ясно дал понять, что смерть Веры может выпустить на волю силы…

– Ты говорил с папой и ни слова мне не сказал?

Саша едва сдержалась, не перешла на крик.

Глаза у Мадса забегали.

– Не об этом, конечно, но я же все время разговариваю с твоим отцом.

Он тихонько подошел к ней, обнял за талию, неловко, да и не к месту, Саша решительно высвободилась, и он опять сел, пристыженный.

– Ладно. Давай все-таки закажем поездку. Возьмем с собой дочь М. Магнуса как няню, она присмотрит за девочками. Так что ты сможешь там работать сколько душе угодно.

– Хорошо, заказывай, дом и правда выглядит замечательно, – сказала она.

Он облегченно улыбнулся и завершил оплату.

– Сделано. Мы едем в Прованс.

– Без меня.

Мадс потерял дар речи. Лишь немного погодя спросил:

– Что ты сказала?

Саша взяла с вешалки пальто.

– Ты хочешь в Прованс, у детей есть няня, я хочу остаться дома. Полный порядок, верно?

– Черт, – только буркнул он.

– Заседание правления вот-вот начнется. Мне пора.

Саша надела пальто, закрыла дверь и облегченно вздохнула. Ну и холодище, вдобавок пошел снег, крупные, тяжелые хлопья белым ковром ложились на Редерхёуген, весна опять капризничала; снежинки таяли у Саши на лбу, падали на шерстяное пальто и волосы. Она закурила. Джонни Берг тоже курил, вспомнилось ей. Выглядел он не как курильщик, ей нравилось, что и у этого человека с характером есть своя слабость. Скверная привычка явно нажита им в горячих точках, когда он был журналистом и работал без праздников и выходных, она прямо воочию видела его в прокуренном баре для экспатов, в Бейруте или в Кабуле. Все военные корреспонденты курят.

Почему он не дает о себе знать?

Глава 23. Пассивная эвтаназия

Добро пожаловать, – сказал Улав, – на это чрезычайное заседание, первое после трагической смерти мамы.

Сири Греве сидела у другого конца стола. Как референт и председатель собрания.

– Где Григ? – спросила Александра.

Улав подозрительно взглянул на дочь, сидевшую у торца. Одно дело, когда она пренебрегала его настоятельными увещеваниями не углубляться в темные Верины лабиринты. Другое (хуже): она – на основе этих своих разысканий – втайне готовила заговор, чтобы сместить его. И уж совсем скверно, что в засаде караулил некий Джон Омар Берг, который намерен связать все это вместе. Они встречались?

– Юхан Григ хворает, – ответила Греве. – Как известно, у него слабое здоровье, однако и доверенности он не прислал.

Хотя бы одна хорошая новость, подумал Улав. Судя по всему, Григ сдержал слово. Ничего не сказал.

– Главная задача нашей сегодняшней встречи – разобраться в ситуации вокруг наследства, а точнее, маминого завещания, и прикинуть, какие последствия это возымеет для нашей деятельности, – сказал Улав. – Но сперва позвольте сообщить, что подготовка мероприятия    SAGA Arctic Challenge на «хуртигрутен» идет своим чередом. Мы организуем конференцию на таком уровне, какого в Норвегии еще не видели. И не только это: мы наконец-то поставим точку в непростой для нашей семьи истории с «хуртигрутен». Сверре, пояснишь?

– Ну что ж. – Сверре помедлил. – Ралф Рафаэльсен к телефону не подходит, а его помощник только что прислал мне мейл, где пишет, что господин Рафаэльсен все-таки не сможет предоставить свой экзокостюм.

– Почему?

– Вот сам и спроси у него. Я полагаю, ему не понравилась последняя встреча. Недостаток уважения, так написал помощник.

Некоторое время Улав пристально смотрел на сына.

– Рафаэльсен самодовольный тип, склонный к театральным эффектам. Этот пустяк уладишь ты, Сверре.

Он кивнул Греве.

– Итак, кончина Веры Линн, – вступила адвокат. – Ситуация с завещанием без изменений. Нам известно только, что в день смерти она его забрала. И, как все мы знаем, оно не найдено.

Все взгляды были устремлены на нее.

– Если мы объявим, что завещания нет, то фактически это означает, что Улав как единственный сын Веры является ее прямым наследником и собственность покойной, в том числе недвижимость на Хорднесе, охотничий домик и Редерхёуген, отходит ему.

– Я требую отсрочки, – сказал Ханс Фалк.

– Ханс Фалк просит слова, – сухо произнесла Греве.

Улав пытался читать в лице племянника. Может, он недооценил Ханса? И ведь не в первый раз. Пока Ханс не стал знаменитым врачом-гуманистом, Улав никогда не принимал его по-настоящему всерьез и теперь жалел об этом. Они могли бы работать сообща, Ханс мог бы обеспечить САГА недостающий гуманитарный масштаб. Но теперь уже слишком поздно.

– Накануне самоубийства, – сказал Ханс, – Вера звонила мне…

– Мы же слыхали эту историю, – перебил Улав. – Ты рассказывал ее всего два дня назад.

– Не торопись, Улав, – спокойно сказал Ханс. – Может, ты и слышал эту историю, но слышали ли все остальные?

Остальные смотрели на него вопросительно, что он явно воспринял как просьбу продолжать.

– В ходе разговора, который, как можно проверить в моем телефоне, продолжался девять минут тридцать четыре секунды, Вера попросила меня немедля приехать в Редерхёуген. Она, мол, хочет сообщить мне об изменениях в завещании. Каковы эти изменения, она лишь намекнула, хотя мне было ясно, что она хочет вернуть нам недвижимость на Хорднесе. Но в Редерхёуген я не успел, узнал в дороге, что она скончалась.

– И к чему ты сейчас клонишь, Ханс? – спросил Улав. – Что мы столкнули маму с Обрыва, чтобы не позволить вам получить долю наследства? Выкладывай начистоту, хватит паясничать.

– Я не знаю, что собиралась сказать Вера. – Ханс будто и не слышал. – Мое единственное требование от имени нашей ветви семьи – отложить решение. В нынешней ситуации это вполне логично.

Все это время Андреа сидела, откинувшись на спинку стула и легонько покачиваясь. Сейчас она попросила слова.

– Послушайте, в последние годы никто из вас бабушку толком не знал. Ни ты, папа, ни ты, дядя Ханс. Ни Греве, ни Магнус. Ни Сверре, ни я.

М. Магнус был прав: младшая дочь вскрыла самую суть проблемы.

– Только один из нас, сидящих здесь за столом, мало-мальски вправе высказаться о том, чего, собственно, хотела бабушка. Так что не будем слушать занудную перепалку между папой и Хансом, а лучше ты, Саша, расскажи нам, чтó интересного тебе известно об этом деле.

Александра разложила на столе бумаги, потом выпрямилась.

– Я глубоко уважаю аргументы обеих сторон, – дипломатично начала она. – Но если исходить из разговоров с бабушкой, то я согласна с Хансом: делать вывод, что бабушка не оставила завещания, преждевременно. Я имею в виду, нам нельзя спешить.

– Александра… – начал было Улав, но дочь была непоколебима.

– Я не хочу, чтобы смерть бабушки обернулась недостойной склокой меж ветвями нашей семьи. И предлагаю отложить решение до того дня, когда бергенцы смогут приехать сюда в полном составе. А тогда предлагаю провести семейный совет, где наша семья встретится с твоей, Ханс. Без сторонних адвокатов. Я уверена, бабушка предпочла бы такой вариант.

– А вот я не уверен, – буркнул Улав, но остальные кивнули, так что он явно был в меньшинстве. – Ладно, пусть будет семейный совет, – нехотя согласился он. – Но не приходите ко мне, если все кончится скандалом.

Улав почувствовал, что проголодался, и очень скоро был подан обед: нежный суп-пюре из кабачков с крутонами и плавленым рокфором, затем фрикасе из барашка с отварным картофелем и вино из собственного погреба – «Шато Марго» урожая 2005 года, одно из самых лучших. Баранина прямо-таки отпадала от костей, а ядреный томатный соус с шампиньонами и маринованным луком приятно отдавал розмарином. Не иначе как Андреа посыпала старые знакомые рецепты волшебной пыльцой.

Тем не менее он молча сидел в своем кресле (остальные сидели на стульях), в центре длинной стороны стола, а вовсе не у торца, как думают в народе. Что народ несведущ, удивляться не приходится, куда хуже ощущение, что собственная семья вышла из-под контроля.

На протяжении всего обеда Александра на него даже не взглянула. Теперь Улав решил использовать шанс похвалить вино, благо его статус истинного ценителя неоспорим.

– Это бургундское и это бордо поистине не чета народному варианту из дьюти-фри. Александра, поможешь мне принести из погреба еще несколько бутылок?

Это был не вопрос, а приказ, и она встала, с виду неохотно. Они прошли по коридору в башню и по винтовой лестнице спустились в цокольный этаж. За дверью подвала еще одна лестница, деревянная, скрипучая, вела в винный погреб. Внизу пахло сыростью и гнилью. Тусклая лампочка раз-другой мигнула и зажглась, в слабом желтоватом свете вокруг пролегли густые тени.

Улав поднял к свету бутылку коньяка, открыл и сделал большой глоток прямо из горлышка. Терпкий вкус лозы огнем обжег горло. Он протянул бутылку дочери.

– Мы же пришли за вином, – неуверенно сказала она.

– Расскажу тебе одну вещь, Александра, о которой никогда и никому не говорил, – тихо сказал в полумраке Улав. – Наши с моей мамой отношения испортились как раз из-за ее рукописей. Она ставила себя превыше семьи.

– Война давно кончилась, папа. Свидетели эпохи ушли.

Улав взвесил на ладони бутылку с коньяком, посмотрел в лицо дочери, наполовину скрытое тенью.

– Какая опасность заставила тебя тогда объявить Веру недееспособной? – спросила Александра.

Значит, ей известно про опеку. Из прачечной ровно тянуло сквозняком. Улав не шевелился.

– Почему ты никогда не говорил мне об этом? – продолжала она. – Почему я, архивариус, ни черта не знаю о том, что скрыто в архивах?

– Вряд ли ты можешь себе представить, – медленно проговорил он, – каково это, когда человек, которому природой назначено присматривать за тобой, сам нуждается в защите. В основе твоих разысканий полное отсутствие историзма. Ты смотришь на людей прошлого собственными, нынешними глазами.

– Ты уходишь от темы…

Он резко перебил:

– Дай мне сказать. Положения закона об опеке четко и ясно гласят, что назначенный опекун, то есть я, обязан воспрепятствовать доступу и знакомству других с тем, что известно ему самому. Обязанность хранить тайну действует и по окончании срока опеки. Закон был на моей стороне.

– Я вообще-то недавно перечитала закон, – ответила Александра. – Он однозначно предусматривает, что разрешается поставить других в известность, в пределах, необходимых с точки зрения интересов подопечного. А кроме того там сказано, что обязательство хранить тайну не распространяется на детей и внуков.

Улаву хотелось рассказать в ответ так много – о Вере и ее книге, о Джонни Берге и САГА, но как раз в эту минуту он ничего толком сформулировать не мог. Долго смотрел в темноте на дочь – черты матери, смесь чего-то очень узнаваемого, самого близкого и одновременно чужого.

– Кому известны детали? – спросила Саша. – Семье Греве? Юхану Григу? Он не подходит к телефону.

Улав понимал, дочь не отступит. Значит, надо как можно скорее съездить к Григу.

– Юхан болен, – сказал он. – Но ты все же попытайся с ним поговорить.

* * *

Было темно и валил снег, когда Джонни почти бегом пересек улицу Кристиана IV и нырнул под маркизу отеля «Бристоль». По красной дорожке прошел в декорированный золотом холл с широкими мавританскими колоннами.

Х.К. по обыкновению сидел в дальней нише слева от бара и нарочито неспешно прихлебывал из бокала белое вино.

– Лучший столик в Библиотечном баре, – сказал он, – только у семейства Григ да у меня есть секретный номер, чтобы его заказать. Выпьешь бокальчик?

– Я за рулем, – ответил Джонни. – Ты же сказал, что-то спешное.

– Сперва расскажи, как идут дела, – сказал Х.К., который явно решил еще помучить его.

– Идут день за днем, а курю я всего одну сигарету вечером, – ответил Джонни. – Прогулялся в парке с Сашей Фалк. Мимо могилы Большого Тура, виллы судовладельца Мейера, где был арсенал Stay Behind, и кладбища брошенных памятников.

– Отлично, – кивнул Х.К. – Устроил ей небольшую одиссею по современной норвежской истории. И как впечатление?

– Умная, но вроде немножко одинокая, – сказал Джонни. – Хотя это неудивительно, когда имела несчастье родиться в семье миллиардеров слишком умной. После она прислала мне несколько мейлов, на которые я не ответил.

Х.К. коротко хохотнул:

– Еще лучше. Самый старый трюк на свете.

– Почему ты хотел встретиться?

– Прошлый раз я упомянул, что в семидесятом участвовал в расследовании по делу вдовы Линн. А ты рассказал мне, что был в «Издательстве Григ».

Он достал из папки бумагу, скользнул взглядом по бару: зажиточные дамы из окрестных вилл, официанты и пианист, который негромко играет джаз.

Джонни наклонился над столом, поближе к документу.

Х.К. поднял палец.

– Спокойно, Джонни. Щекотливые документы, как тебе известно, имеют неприятную тенденцию исчезать из архивов. Не спрашивай, как он попал ко мне, но перед тобой имя источника службы безопасности по делу семидесятого года против Веры Линн. Насколько я могу судить, похоже, что совесть у означенного лица нечиста. – Он кокетливо приподнял брови. – Делай с этим что хочешь, может быть, наведаешься к нему. Источник жив, хотя сильно хворает, так что я бы действовал быстро.

* * *

Найти виллу Юхана Грига не составило труда. Джонни свернул на подъездную дорожку меж двумя темными стройными елями. Под колесами захрустел гравий. Он остановил машину, вышел и направился к крыльцу. Здесь все еще высились сугробы. За четким силуэтом швейцарского коттеджа из темного мореного дерева виднелись огни центра Осло.

Секунду-другую Джонни медлил, потом нажал на звонок.

Никто не открывал. В окне справа от входа было темно, как и в круглом окошке наверху, под коньком. Джонни не сомневался, Григ дома, проблема лишь в том, один ли он.

– Кто там? – спросил голос за дверью.

– Джон О. Берг, биограф Ханса Фалка…

Дверь приоткрылась, в щели возникло лицо издателя, бледное и смущенное.

– Впустите меня? Я все объясню.

Старый издатель нерешительно отворил дверь. Вязаная кофта в пятнах, мешковатые костюмные брюки, на вид дряхлый старик. Нетвердой походкой он двинулся по коридору, увешанному рамками с почетными грамотами и фотографиями его самого в компании писателей и иных персон из мира культуры. У одного из снимков, явно сделанного в ресторане «Гранд», Джонни приостановился. Молодой Григ и Вера Линн. Подошел ближе. Снимок был датирован декабрем 1969-го.

– Первые годы вы входили в правление САГА? – спросил Джонни.

– Да, потому что хорошо знаю семью. Видите ли, все это коренится далеко в прошлом. Мой отец близко дружил с Туром Фалком, и мальчишкой я проводил много времени в Редерхёугене с Улавом. Мы бегали по туннелям под холмом, сущий рай, а родители тогда не боялись за детей так, как сейчас.

– Пожалуй, то, что Вера Линн издавала свои романы у Грига, несколько попахивало… кумовством?

Юхан засмеялся.

– Да ведь издательское дело сплошь кумовство, разве нет? Все всех знают. К тому же, могу вас заверить, романы Веры удовлетворяли тем строгим критериям качества, какие предъявляло издательство. Блистательная писательница, сегодня мы бы продавали ее книги за рубеж и на телевидение, за большие деньги. Так или иначе, когда мой отец в конце шестидесятых вышел на пенсию и издательство перешло ко мне, было вполне естественно, что мне предложили войти в правление.

Он провел Джонни в гостиную с панорамным окном, выходящим на неосвещенный сад, окаймленный темными елями. Джонни учуял какой-то слабый запах, словно от фекалий и рвоты, и заметил передвижной столик с бумажными стаканчиками и лекарствами. На столе тоже лежали лекарства и ампула кортизона.

– Скоро придет соцработница, – сказал Григ, – так что времени у нас не очень много.

– Вы знали Ханса в то время, когда вошли в правление САГА?

– Нет, он был тогда слишком молод. Но я его помню: весьма незаурядный и дерзкий бергенский юнец, уверенный, что он по всем вопросам прав. Да он и сейчас такой.

Григ сухо хохотнул и закашлялся.

– В семидесятом, когда Вера работала над своей книгой, они с Хансом много разговаривали, – сказал Джонни.

Судя по выражению лица, издатель понимал, что его вот-вот выманят на зыбкую почву.

– Вот как?

– Первый вариант «Морского кладбища» Вера писала в Бергене, в старой семейной усадьбе.

По лицу Грига скользнула тень.

– Раз вы так говорите. Подробности столь далекого писательского прошлого мне, разумеется, неведомы.

– Вы сказали, что Вера Линн была блистательная писательница. В таком случае не странно ли, что «Морское кладбище» отклонили? По крайней мере, так сказал Ханс Фалк.

Дрожащей рукой Григ взял со столика возле кресла стакан с водой, поднес к губам. Теперь он выглядел собранно.

– Вообще-то ничего странного. Вера не была документалисткой. Ее амплуа – романы. А тут совсем другое дело, речь шла о реальных людях, где вымыслу нет места. Пожалуй, мы могли бы издать ее книгу как роман. Хотя – едва ли, в то время судебная система относилась к оскорбительности романов куда строже, нежели теперь, достаточно вспомнить процессы против Агнара Мюкле и Йенса Бьёрнебу. Но Вера не пожелала, для нее это было дело принципа. По ее словам, она хотела изменить историю. Но, увы, она себя переоценила. А что, собственно, известно Хансу?

– Значит, вы не могли выпустить книгу?

– В тогдашнем ее виде не могли. Таково было решение редакции.

– Решение редакции? – повторил Джонни. – В таком случае странно, что тут оказались замешаны спецслужбы.

Григ наклонил голову набок.

– О чем вы?

– У меня с собой письмо, адресованное шефу Полицейской службы безопасности. Речь идет о «Морском кладбище». И там фигурирует ваше имя.

– Это может быть фальшивка, молодой человек.

– Конечно, – сказал Джонни, – хотя информатор у меня хороший, а письмо настолько подробное, что мне показалось необходимым просмотреть документ вместе с вами.

Издатель не ответил, но нижняя губа его чуть подрагивала.

Джонни начал читать:

– «Означенное лицо близко знакомо с писательницей Верой Маргрете Линн и ее местожительством, Редерхёугеном, и с детства знает подозреваемую, ведь Григ часто там играл. Он также прекрасно знает систему туннелей под усадьбой». Вы не согласны?

– Конечно, я знал Редерхёуген, это не секрет.

Джонни стал читать дальше:

– «Во время очередной встречи в Библиотечном баре отеля „Бристоль“ четырнадцатого апреля тысяча девятьсот семидесятого года от информатора получены сведения, что вдовствующая Линн грозила в книжной форме обнародовать обстоятельства касательно оборонительной организации Stay Behind».