Не обратив никакого внимания на эту реплику, Загорский продолжал свой монолог.

— Далее вы поняли, что за дело берусь я, и предпочли на всякий случай наш поезд покинуть, рассчитывая сесть на один из следующих составов и без всяких приключений добраться до Владивостока. Но вам опять не повезло — я к тому времени отыскал вашего связного в городе, господина Зильбера. Тут, однако, не повезло мне. О том, что я готовлю засаду, вы узнали благодаря лапшичнику Ли. Я проследил за вашим агентом, но вы успели убить его прежде, чем я до него добрался. Пылая яростью и жаждой мести, вы решили украсть маленькую дочку Зильбера с тем, чтобы он не сболтнул нам лишнего.

— Это не я, — буркнул Шиманский.

— А кто? — статский советник глядел на него не отрываясь.

Поняв, что случайно себя выдал, капитан умолк и отвернулся.

— Я, заметьте, ничего не сказал о японском агенте Пятнадцатом, который из-за вас вынужден был покончить жизнь самоубийством, о несчастной старухе-нищенке и о прочих ваших подвигах. Я разговариваю с вами, чтобы вам стала окончательно ясна безвыходность вашего положения. Тем не менее есть возможность облегчить вашу участь. Но для этого вы должны быть со мной откровенны и ответить на все мои вопросы.

Шиманский пробурчал, что для начала пусть-ка господин статский советник сам ответит на вопрос, как он его обнаружил в лазарете — не случайно же он сюда попал, в самом-то деле. Загорский кивнул.

— Всех деталей я вам рассказывать не буду. Скажу только: я точно знал, что вы в Порт-Артуре. Я взялся за ваши поиски со всем возможным усердием, однако нигде не мог найти даже ваших следов. Я понимал, конечно, что вы наверняка узнаете о моем появлении в городе и не захотите лишний раз рисковать. В сложившемся положении у вас было две возможности: спрятаться на время или попытаться меня убить. И вы, как человек незаурядный, решили воспользоваться сразу обеими.

По мнению Нестора Васильевича, Шиманский решил поначалу спрятаться. Но как спрятаться достаточно надежно и в то же время так, чтобы мимо него не проходила ни одна новость? Немного подумав, статский советник пришел к выводу, что для этого идеально подходит военный госпиталь. Можно было симулировать небольшое ранение и отлежаться несколько дней в лазарете. Так господин Шиманский и поступил. После того как Загорский обнаружил, где именно скрывается шпион, он мог бы явиться к нему сразу. Однако у него не было никаких доказательств того, что Шиманский — это именно Шиманский.

— Кроме того, я понял, что долго взаперти вы не выдержите, ведь вы явились сюда с совершенно конкретной целью. Я предположил, что терпение у вас рано или поздно кончится и вы все-таки захотите меня убить. Правда, сделать это было нелегко, я все время находился на людях, и к тому же меня сопровождал мой помощник. В этих условиях убить меня было весьма затруднительно. Тогда я решил немного облегчить вам задачу, так сказать, поработать наживкой. Я громогласно сообщил окружавшим меня инженерам, что вечером собираюсь отправиться на позиции, и даже указал, на какую именно батарею. После этого задача ваша серьезно облегчилась. Однако я вовсе не собирался стать легкой мишенью. И потому, когда я заметил, что в меня собираются выстрелить, я пошел на небольшую хитрость.

Статский советник посмотрел на Шиманского и улыбнулся — нос того торчал из бинтов, как вороний клюв.

— Да, — продолжал он, — вы должны были застрелить меня, но промахнулись. Точнее, чуть не промахнулись. В тайной науке некоторых школ ушу есть раздел борьбы с огнестрельным оружием. Самым трудной его частью считается не умение увернуться от пули, а скорректировать выстрел. Это означает вовремя сдвинуться с линии прицела так, чтобы пуля не поразила жизненно важный орган. То есть стреляете вы, скажем, в сердце, а попадаете в руку. Признаюсь вам, это очень сложная и очень рискованная техника.

— К чему же такие сложности? — язвительно осведомился Шиманский. — Можно было бы сразу явиться ко мне в лазарет и арестовать меня.

— Как я уже говорил, у меня, во-первых, не было достаточно доказательств того, что вы — это вы. А кроме того, я не хотел сразу являться к вам потому, что боялся спугнуть одну милую даму… — Тут Загорский посмотрел в сторону двери и повысил голос. — Анастасия Михайловна, что же это вы все прячетесь снаружи? Прошу вас, заходите, порадуйте нас вашим присутствием.

Дверь скрипнула, приоткрылась и впустила внутрь мадемуазель Алабышеву. Правой рукой она держала на мушке револьвера статского советника, левой заперла дверь. Узнать ее было нелегко — она оделась как сестра милосердия, наряд унифицировал ее внешность, делал почти неотличимой от других женщин в лазарете. Волосы ее были запрятаны под белый платок, только чуть раскосые глаза сияли черным огнем, да рот кривился в презрительной усмешке.

— Надеюсь, наш несколько отвлеченный вид вас не смутит, — доброжелательно продолжал Нестор Васильевич.

— Ничего, я и не такое видала, — отвечала Алабышева, не спуская настороженных глаз со статского советника.

— Анастасия, зачем? — простонал Шиманский.

— Молчите, болван, — сказала барышня. — Он все равно обо всем догадался.

— Откуда? — удивился капитан.

Алабышева скроила гримаску.

— Вы не знаете, кто перед вами. Это краса и гордость русской разведки, Нестор Васильевич Загорский. Девять из десяти русских авантюр на международной арене удались только потому, что в них принимал участие господин статский советник.

Нестор Васильевич слегка склонил голову и сказал, что, ей же богу, он не заслуживает столь лестной оценки. Анастасия отвечала, что заслуживает вполне, вот только пусть это его не радует. Его высокая репутация на этот раз сыграла с ним дурную шутку — его придется убить. Она бы, может, и предпочла этого не делать, но, если оставить его в живых, задание они выполнить не смогут…

— Сидеть! — рявкнула она, заметив, что Загорский пошевелился. Браунинг ее по-прежнему глядел ему прямо в лицо.

— Я сижу, — смиренно сказал статский советник. — Мне бы только хотелось узнать перед смертью, какое такое задание хотели вы выполнить в Порт-Артуре, Наситя-сан? Я правильно произнес ваше имя или по-японски оно звучит как-то иначе?

Барышня поглядела на Шиманского:

— Вы видите, он все знает.

— Но откуда? — Шиманский недоуменно поднял брови.

— Долгий разговор, — отвечал Нестор Васильевич.

— Ничего, мы не торопимся. — И госпожа Алабышева, или как там ее звали по-настоящему, выразительно повела пистолетным стволом.

Статский советник пожал плечами: если барышне будет угодно, он готов. Он и сам поначалу почти поверил в сказку о русской девушке, полюбившей экзотического японского джентльмена. Да и кто бы не поверил — Камакура, прикрываясь ей, едва не перерезал невесте горло.

При этих словах Наситя-сан инстинктивно коснулась левой рукой тонкого, почти неразличимого шрама на шее.

— Позже, уже догадавшись, что госпожа Алабышева шпионка, я понял отчаянный жест ее жениха, — продолжал Загорский. — Она была так глубоко законспирирована, что он и сам не знал, кто она такая. О ее истинном лице было, вероятно, известно только военному атташе полковнику Акаси. Даже сам Камакура думал, что невеста его — честная русская девушка, и потому без сомнений готов был ей пожертвовать.

Наситя-сан презрительно повела плечиком: он дурак, этот Камакура.

— Дурак он или нет, но до вашей хитрости и изворотливости ему, конечно, далеко, — согласился Нестор Васильевич. — Повторюсь, я далеко не сразу понял, с кем имею дело. Хотя мне показалось удивительным, что вы явились в дом жениха перед самым венчанием — в России это категорически не принято. Впрочем, я списал эту странность на эмансипацию и современные свободные нравы.

Тут Загорский бросил быстрый взгляд на Шиманского, убедился, что тот сидит спокойно, и продолжал.

— Меня, конечно, насторожило, когда я увидел, что вы, Анастасия Михайловна, едете в одном поезде со мной — такие совпадения возможны, но крайне редки. Однако рядом с вами ехал переодетый в штатское жандармский офицер Белоусов — этих господ я видел немало и распознаю их за версту. Я решил, что вас, очевидно, завербовал глава нашей контрразведки полковник Лавров и направил с определенной миссией во Владивосток. Однако вам, японской шпионке, такой провожатый был совсем ни к чему, ведь вы не собирались исполнять задание русской разведки, у вас было свое дело.

Тут он прервался и попросил позволения поправить раненую руку, она висела как-то неудобно. Однако Алабышева ему этого не позволила.

— Разумно, — согласился статский советник, — от такого человека, как я, можно ждать чего угодно. Итак, продолжим. Белоусов мешал вам, и Белоусов пропал из поезда. Тут надо заметить, что здесь вы сделали очень верный шаг — сразу же обратились ко мне за помощью. Конечно, в полицейских романах первым проверяют свидетеля, но вы тут выглядели не свидетелем, а потерпевшей. Кроме того, вы сразу отвлекли мое внимание, намекнув на некоего странного человека, которого узнал Белоусов. Вы даже опознали этого человека по фотокарточке — им оказался присутствующий здесь господин Шиманский. Конечно, если бы я писал полицейский роман, девять из десяти читателей тут же закричали бы, что мадемуазель Алабышева и есть настоящая шпионка. Притом что проницательных этих читателей каждый день надувают в булочной, а у них не хватает ума просто пересчитать сдачу. Однако в действительности — повторяю, в действительности, а не в романе — все далеко не так очевидно. Вы ловко поставили под подозрение господина Шиманского, который тем временем бесследно исчез из поезда…

Алабышева глядела на статского советника с каким-то странным выражением на лице: это была диковинная смесь презрения и интереса. Нестор Васильевич улыбнулся и продолжал как ни в чем не бывало.

— Впрочем, одной интриги вам показалось мало, и вы решили разделаться также и со мной. Когда вы бесследно исчезли из своего купе, я в первый миг подумал, что демонический господин Шиманский выкрал вас через открытое окно. Конечно, в одиночку сделать это было немыслимо, но я не исключал, что у него есть напарник. Так оно впоследствии и оказалось, только я не сразу понял, кто именно является этим напарником. Так или иначе, надеясь спасти вас и схватить Шиманского, я сгоряча полез на крышу вагона. И тут господин Шиманский сорвал сигнальный шнур, из-за чего машинисту пришлось экстренно тормозить. Расчет был верный: любой человек, упав с поезда на скорости сорок миль в час, неминуемо разобьется. Однако вы не учли одного — за мной приглядывал мой помощник Ганцзалин. Именно он спас меня если не от верной смерти, то как минимум от тяжелых увечий. И вот вам картина. Мы с помощником ошарашены, растеряны, почти похоронили вас — и тут вы появляетесь из уборной как бог из машины, а точнее, как черт из табакерки. Наше купе было иначе устроено, чем ваше, и мы попросту не заметили туалетную комнату, замаскированную зеркалом. Вы, конечно, рассчитывали, что я вывалюсь из поезда, и тогда ваше предприятие вполне бы удалось. Но когда я спасся, вам пришлось срочно что-то придумывать. Версия, что вы просто зашли в уборную, выглядела бы правдоподобно, если бы не настежь открытое окно в купе. И то и другое вместе выглядело как-то избыточно. Нет, вам, конечно, могло сделаться дурно, и вы решили подышать свежим воздухом, но зачем открывать окно настежь? И зачем, не закрыв его, прятаться в уборной? Именно в этот момент я понял, что на вас следует обратить особое внимание — но сделать это так, чтобы вы не заметили…

Голос у статского советника неожиданно сел. Он покашлял немного, вид у него стал озабоченным.

— Горло пересохло, — сказал он, — если позволите, я попью воды.

— Сидеть, — велела барышня. — Виктор, налейте нашему другу воды. И проследите, чтобы он случайно не откусил кусок от стакана.

— Вы думаете, я хочу покончить жизнь самоубийством? — догадался Нестор Васильевич. — Ей-богу, у меня даже мысли такой не было, я ведь не японский самурай.

— Пейте, — прервал его капитан, который, несмотря на бинты, весьма споро налил ему воды в стакан и теперь держал перед его лицом.

Загорский попил воды прямо из рук Шиманского и, кивком поблагодарив его, продолжил свой рассказ.

— Я сделал вид, что принял ваше поведение за чистую монету, и даже Ганцзалину ничего не сказал о своих подозрениях. Он, стоит заметить, почти сразу распознал в вас шпионку, но я сказал, что вы работаете на русскую контрразведку. Мне нужно было, чтобы мой помощник относился к вам чистосердечно, иначе вы могли бы что-то заметить. Полагаю, впрочем, что вы все-таки почувствовали что-то новое в моем к вам отношении…

— Да, я почувствовала, — сказала Алабышева. — Именно поэтому решила сойти с поезда. Как говорят у вас в России, береженого Бог бережет.

— Золотые слова, — кивнул статский советник. — Именно, как говорят «у нас в России». Приняв за рабочую версию тот факт, что вы, вероятно, агент японской разведки, я не мог взять в толк, что заставило провинциальную русскую барышню вполне тургеневского типа пойти на измену родине? Возможно, сильная обида, чувство оскорбленного достоинства, ощущение, что отчизна обошлась с вами несправедливо? Или, может быть, виной всему стала сильная любовь к Камакуре и увлечение Японией, которую вы стали воспринимать как свою настоящую родину? Чтобы я мог эффективно вам противостоять, этот вопрос требовал немедленных разъяснений. На ближайшей же станции я отбил шифрованную телеграмму своему патрону, где попросил навести о вас и вашем прошлом самые подробные справки. Расследование, которое было предпринято по просьбе моего шефа, потребовало нескольких дней. Однако мы с помощником все равно ехали во Владивосток, так что время у нас было. Дней через десять где-то на подъезде к Байкалу меня нагнала шифрограмма его превосходительства.

По словам Загорского, в истории мадемуазель Алабышевой было ясно и безупречно все, начиная от раннего детства и заканчивая ее переездом в Петербург. Братьев и сестер у нее не было, мать ее умерла родами, воспитывал маленькую Анастасию отец, Михаил Артурович Алабышев. Только один эпизод в биографии Алабышевой показался Нестору Васильевичу подозрительным. Перед отъездом дочери в столицу Михаил Артурович заболел и скоропостижно скончался от болезни сердца. После этого Анастасия Михайловна пропала на несколько дней и обнаружилась уже в Санкт-Петербурге.

— И еще одно, — сказал Загорский. — Спустя пару недель после отъезда Анастасии Михайловны в местной реке всплыл труп молодой женщины. Однако труп был без головы, а тело — настолько изуродовано, что установить личность погибшей не представлялось возможным.

Алабышева небрежно ухмыльнулась.

— И вы, конечно, предположили, что я убила несчастную барышню и выдала себя за нее. Браво, какая дедукция! Вот только зачем бы мне это делать?

— Затем, что мы зря клепали на несчастную Настю Алабышеву. Она не изменяла родине. Впрочем, вы, позаимствовав ее личность, тоже родине не изменили. Хотя бы потому, что у вас с ней разные родины. Она — русская, а вы — японка. Правда, не чистокровная. Отец ваш или мать были иностранцами. В вас, конечно, осталось кое-что азиатское, но в России это не страшно, Россия — страна азиатская, здесь много восточных народностей. Правда, я бы на вашем месте не стал говорить о татарских корнях, а скорее о бурятах или калмыках. Но татары русскому человеку привычнее, они почти свои. Не зря говорят: ковырни русского — увидишь татарина. Среди русских дворян много людей татарского происхождения, а пойди еще найди дворян среди бурят или калмыков.

— Итак, вы поняли, что я не просто шпионка, но шпионка японских кровей, — прервала его барышня. — Что было дальше?

— Дальше была рутина сыскного дела, она вам вряд ли будет интересна. Я шел по вашему с господином Шиманским следу. Хотя и тут, признаюсь, я не сразу понял, что в вашей паре вы ведущая, причем не только в интеллектуальном, но и в волевом вопросе. Что-то мне подсказывает, что наиболее отвратительные и жестокие преступления, которым я стал невольным свидетелем, лежат на вашей совести, а не на совести господина революционера.

Наситя-сан засмеялась. Как могла она, хрупкая женщина, быть источником жестоких преступлений? Это ведь противоречит самой женской природе, которая суть не что иное, как материнство и доброта.

— О, женщины иной раз бывают гораздо более жестоки, чем мужчины, — отвечал Нестор Васильевич. — И вы это прекрасно знаете.

Он перевел взгляд на Шиманского. Лицо того было по-прежнему скрыто под бинтами, только ноздри нервно шевелились. Загорский осуждающе покачал головой.

— А вы, милостивый государь, в своих поисках справедливости зашли слишком уж далеко. Я не виню вас в том, что вы ищете для Польши независимости: возможно, ваш с Россией союз не самая благоприятная для поляков форма существования. Но все же пока Польша — часть России. А вы, получается, предали ее, стакнувшись с Японией, шпионя в ее пользу и ради этого убивая своих же соотечественников… Никакими соображениями нельзя оправдать подобное поведение.

— Я не с Россией борюсь, — вспыхнул поляк, — я борюсь с российским самодержавием. Это жестокая, отжившая свое форма государственного устройства. Японцы предложили нам помощь в нашей борьбе, и мы не оттолкнули дружескую руку. Не только мы — многие угнетенные народы в составе Российской империи мечтают отделиться от вас: финны, грузины, армяне — куда ни ткни, везде есть национально-освободительные движения. Да что грузины с финнами — даже ваши русские социал-демократы спят и видят, как бы разнести империю в клочья. Вы, может быть, не знаете, что они готовят вооруженное восстание. Уже очень скоро — в конце этого года или в начале следующего — в России произойдет революция, и самодержавие российское рухнет окончательно и бесповоротно.

— Так оно и будет, — заметила Алабышева, — вот только, к сожалению, господину Загорскому увидеть это не суждено. Он и до завтрашнего дня не доживет, его жизнь закончится прямо сейчас.

Загорский перевел глаза на Шиманского: он тоже так полагает?

— Лично вам я не враг, — хмуро ответил революционер, — но вы сейчас олицетворение русского самовластия. И если вас оставить в живых, вы не дадите нам завершить нашу миссию…

— Таким образом, властью, данной мне японским генеральным штабом, я приговариваю вас к смерти, — заключила Алабышева. — Прощайте, господин статский советник, надеюсь, в вашем русском аду для вас найдется достаточно жаркая сковородка.

И она снова подняла браунинг, который опустила в начале разговора.

— Секунду, — проговорил Нестор Васильевич, — еще секунду. Если бы вы присутствовали при нашем с паном Шиманским разговоре с самого начала, вы бы узнали, что я попал в эту палату не случайно. Собственно говоря, я хотел сюда попасть. Потому что знал, что меня тут ждет. А поскольку я знал это, я имел возможность подготовиться…

Продолжая говорить, Загорский выбросил вперед здоровую руку. Метательный нож с быстротою молнии прорезал воздух и вонзился в плечо шпионке. Она тихонько вскрикнула и уронила браунинг на пол.

Шиманский метнулся было к Загорскому, но застыл, увидев направленный на него пистолет.

— Спокойно, — сказал Загорский, — спокойно. Я не хочу вас убивать, вы слишком много знаете не только о японцах, но и о русских революционерах. А эта тема интересует меня чрезвычайно…

Глава пятнадцатая. Заманчивое предложение

Сидящий в коляске рядом с генералом Стесселем начальник жандармской команды Владивостока князь Микеладзе со своим застывшим смуглым лицом и выпяченной вперед бородой походил на какое-то древнее языческое изваяние.

Вероятно, таким идолам они молились у себя на Кавказе, пока не стали христианами, думал Стессель. Князь молчал и не двигался — то ли от гордости, то ли от смущения. Смущаться было чему: по его недосмотру едва не ушли два опасных японских шпиона, один из которых к тому же оказался поляком, а другой — барышней и двойным агентом.

Стессель хмуро прокашлялся — неподвижность князя начала его раздражать.

— Что же, — сказал он хмуро, — кто в конце концов схватил шпионов?

— Статский советник Загорский, — ответствовал князь.

— Это которого едва не расстрелял Фок? — уточнил генерал.

— Так точно, ваше превосходительство.

Стессель умолк, раздражаясь все больше и больше. Спасибо Фоку: хороши бы они были, расстреляв столичного разведчика только потому, что генералу что-то помстилось.

— Ну а где же сам статский советник?

Микеладзе отвечал, что господин Загорский вместе со своим помощником еще ночью изволили отбыть в Санкт-Петербург. То есть как это — изволили, удивился Стессель. Город в тесной осаде, как они пробрались наружу?

— Не могу знать, — отвечал князь. — Вероятно, так же, как до этого пробрались в Порт-Артур.

Генерал хмыкнул: весьма оригинальный господин этот статский советник — он даже не захотел нанести визит ему, Стесселю. Микеладзе кивнул. Господин Загорский заявил, что крайне торопится в столицу в связи со вновь открывшимися обстоятельствами. Допросив задержанных по всей форме, он отбыл из жандармской команды по своим делам.

— Ну и как себя ведут наши шпионы?

Шпионы вели себя весьма похвально. В особенности же шпионка, Наситя-сан. Насколько мог судить князь, она выдала агентурную японскую сеть как в Порт-Артуре, так и во Владивостоке. Однако сегодня около полудня она потребовала разговора с Загорским. Узнав, что статский советник находится вне зоны досягаемости, она сказала, что у нее есть еще кое-что, что она хотела бы довести до сведения властей. Однако, по ее словам, сведения эти такой важности, что доверить она их может только самому генералу Стесселю.

— Ну, это я уже слышал, — хмыкнул генерал. — Одного не понимаю, зачем мне ехать к вам? Почему нельзя было привезти ее прямо ко мне домой?

— Во избежание нежелательных эксцессов, ваше превосходительство. Ранее уже едва не случился прецедент…

Генерал отмахнулся: ну, хорошо, хорошо! Он все понимает.

Они вышли из коляски и проследовали прямо на гауптвахту. Генерал поежился, проходя по длинному сырому коридору, ведущему, кажется, в какие-то адские закоулки пространства — однако неприятная тут у них атмосфера. Микеладзе, конвойный и генерал остановились возле железной двери.

— Вы со мной, полковник?

— Как прикажете, ваше превосходительство, однако… — Микеладзе замялся.

Стессель поглядел на него строго — что «однако»? Оказалось, что шпионка требовала рандеву с глазу на глаз.

— Вот как? — сказал генерал, приосаниваясь. — Что ж… Надеюсь, вы ее обыскали на предмет оружия? Иначе мне придется обыскивать ее самому, а это, видите ли… Вера Алексеевна будет сильно недовольна, если узнает.

И хохотнув коротко, следом за конвойным вошел в комнату.

Мадемуазель Алабышева сидела на длинных, грубо сколоченных нарах и смотрела куда-то в пустоту. Она по-прежнему была в облачении милосердной сестры и выглядела очаровательно как никогда.

— Мадемуазель, — деревянным голосом произнес Микеладзе, — к вам с визитом его превосходительство генерал-адъютант Стессель.

— Я рада, — тихим голосом произнесла Алабышева, глядя на генерала черными своими, словно южная ночь, глазами. — Прошу садиться, генерал. Мне много что есть вам рассказать.

Стессель поискал глазами, куда бы сесть. Конвойный быстро принес откуда-то стул, и генерал тяжело на него опустился.

— Я вас слушаю, сударыня…

Но сударыня почему-то смотрела не на него, а на Микеладзе.

— Полковник, у нас был уговор.

— Я не могу, — неожиданно скрипучим голосом отвечал князь. — Это против правил.

— В таком случае разговора у нас не выйдет, — мягко, но решительно заявила барышня и отвернулась к серой пузырчатой стене.

— Ну-ну, — примирительно заговорил Стессель, — что же это, выходит, я зря сюда ехал? Давайте, князь, все-таки будем рыцарями, уважим просьбу очаровательной узницы.

Полковник хмуро затоптался на месте, глядя себе под ноги. В конце концов, время было военное, и генерал мог просто ему приказать. Пока только просил, но мог и приказать. И выйдет тогда неудобно и нехорошо, особенно перед подчиненными…

— Что ж, — вздохнул Микеладзе, — как вам будет угодно, генерал. Однако я снимаю с себя всякую ответственность.

Стессель кивнул — всю ответственность он берет на себя. Полковник кивнул конвойному, и они вышли из камеры.

— Ну-с, барышня, — сказал генерал, одобрительно скользнув взглядом по ладной фигурке заключенной, — что вы имеете мне сказать?

Она повернула к нему голову и несколько секунд смотрела прямо в глаза, так, что у генерала даже слегка закружилась голова.

— У меня есть к вам предложение от японского командования, — сказала она вкрадчивым голосом. — Предложение, от которого вы не сможете отказаться…

Эпилог. Уроки истории

Волин отложил последний лист и посмотрел на генерала изумленно.

— И это все? — спросил он.

Воронцов скупо улыбнулся.

— Во всяком случае, все, что посчитал нужным написать Загорский.

— Выходит, Стессель все же принял предложение японского командования?

Генерал покачал головой.

— Сложно сказать. После того как японцы ценой неимоверных потерь взяли гору Высокую, с нее была расстреляна русская эскадра. Во время штурма горы Высокой был убит генерал Кондратенко. Сопротивляться стало совсем трудно, и Стессель все-таки сдал Порт-Артур.

— Стесселя, насколько я помню, потом судили за сдачу крепости, — сказал старший следователь.

— Судили, — кивнул Сергей Сергеевич. — И даже приговорили к расстрелу. Однако позже заменили смертную казнь десятилетним сроком, а вскоре и вовсе помиловали…

— А отряд «Пинтуй», который собрал Тифонтай? — спросил Волин. — По-моему, он еще потом воевал с японцами.

— Воевал, — кивнул генерал. — Вот только это был не тот отряд, с которым шел Загорский. Первый состав отряда погиб под Порт-Артуром — почти все, кроме командира и еще нескольких человек. Но Тифонтай спустя некоторое время снова набрал людей и тоже назвал этот отряд «Пинтуй» — в честь героически погибшего первого. Впрочем, никакие китайские отряды победить нам так и не помогли.

— Но ведь после сдачи Порт-Артура война еще продолжалась, — возразил старший следователь.

— Продолжалась, — согласился Сергей Сергеевич. — Был Мукден, была Цусима, но нам, в конце концов, пришлось отступить. Это была трудная для нас война, и условия, которые нам выдвинули японцы при заключении мира, были весьма для нас оскорбительны. На наше счастье, посредниками в переговорах выступили американцы, которых мы не любим, но от которых, нужно признать, иногда все-таки бывает польза для человечества. Кроме территориальных уступок, японцы требовали от нас и контрибуции в миллиард с лишним иен. Однако тут на них надавил американский президент Тедди Рузвельт. Он заявил, что, если японцы будут настаивать на своем, Америка возьмет в дальнейшем споре русскую сторону. Потерять такого союзника японцы побоялись и при заключении мира вынуждены были удовольствоваться теми территориями, которые мы им отдали сами.

Он задумался на минутку, потом вздохнул и продолжил:

— Но дело, видишь ли, даже не в этом. А дело в том, что мы, во-первых, недооценивали противника, и во-вторых, были слишком беспечны. Мы считали Россию бронтозавром, а Японию — макакой. Мы смеялись и благодушествовали: что может макака против бронтозавра? Даже Загорский пишет, что задолго до войны японцы делали на нашей земле все, что хотели, и чувствовали себя там как дома. А этого никак нельзя было допускать. Конечно, война — это последнее дело, и лучше без нее обойтись. Но если уж взялся воевать, воюй подготовленным. В противном случае никакой гений разведки тебя все равно не спасет. Что же касается дня сегодняшнего, то для того и существует наука история, чтобы мы учились на ошибках прошлого, и в другой раз ни при каких обстоятельствах их не повторяли! Вот так-то, брат Волин, так — и никак иначе…

Воронцов умолк и о чем-то задумался. Молчал и старший следователь. На улице сгущалась ночь, а на стене над ними размеренно тикали огромные часы — история наконец перестала быть прошлым, она, как могучая река, двигалась сейчас мимо них и вместе с ними…