Потом долго смотрел в подзорную трубу, как уходят от Плевны русские полки. Оторвавшись, сказал:

– Они ещё вернутся, но теперь уже большими силами. Надо крепить высоты.



Под Плевной гремели пушки и в пороховом дыму сходились в штыковой атаке батальоны, а в Казанлыке мирно грело солнце и усталые от штурма Шипкинского перевала солдаты блаженствовали на отдыхе. Весело горели дрова в полковых кухнях, топились бани.

Дав Передовому отряду перегруппироваться, Гурко планировал новое наступление на юг. Требовалось получить данные разведки, устроить демонстрацию к Старой Загоре.

В Казанлык подтянулось болгарское ополчение. Шли с песней:



Ой вие, болгари-юнаци,
Вие вов Балкана сте родени!



Поручик Узунов не скрывал удовлетворения. Он снова со своими дружинниками, у генерала Столетова. За обедом Кесяков обратился к офицерам:

– Господа, я часто спрашиваю себя: что сталось бы с нами, болгарами, если б не Россия?

– Поздно уже, да… – Игорёк крутил головой, отыскивая нужный дом. – Но и упускать такое… никак! Эх, ну и где же этот самый номер…

За столом затихли, а подполковник продолжал:

– Да вот же, прямо под носом!

– Физическое истребление нашего народа и нашей культуры… Да-да, именно физическое. И не только болгар, но и других балканских народов.

– Не злись, ну чего ты? Пошли лучше!

– Вы правы, Костаки, – поддержали Кесякова за столом.

Опять проходные дворы, узкие двери, чёрная лестница и старая квартира. Условный стук и условные фразы.

– Когда нам трудно, мы знаем: есть держава, готовая подать нам свою братскую руку. Зовётся эта держава – Россия. Она наша совесть, будущее независимой Болгарии. И будет проклято имя того, кто предаст забвению великодушие народа российского.

Только на сей раз Юлька чуть не лишилась дара речи, только пялилась, выпучив глаза.

Выпив ракии[54], принялись шумно вспоминать Петербург, товарищей по службе. Завели речь об ополчении. Полковник Вяземский сказал:

– Спасибо, догогой Игой, – человек немилосердно картавил. – Спасибо. Очень важные, агхиважные сведения! Бегите, тогопитесь! Мы пгимем мегы.

– Считаю за честь приложить руку к возрождению войска болгарского. Наша наипервейшая задача – создать офицерский корпус.

И они побежали.

– Позвольте, – вставил командир третьей дружины капитан Попов, – необходимо создать из дружинников регулярные воинские части. Наше ополчение – ядро будущего болгарского войска, а в нём вечно должны жить славные традиции войников, которые сегодня вместе с русскими солдатами сражаются за свою отчизну.



– Славно сказано, други, – поддержал Попова подполковник Кесяков. – Мы, болгары, боролись против османов, страстно желая свободы отечеству. Члены организации «Молодая Болгария» мечтали о счастье и свободе для своей страны. Но враг оказывался сильнее нас, и каждое наше выступление мы оплачивали дорогой ценой, кровью. Десятки тысяч болгар погибали под ятаганами головорезов-башибузуков. – Кесяков пристукнул кулаком по столу. – Но самое страшное, други: турки увозили в гаремы наших невест, красавиц, они рожали османам сыновей, воинов. Воспитанные в турецком духе, они, по крови болгары, беспощадно расправлялись с болгарами…

– Ну вот. Теперь ты тоже можешь говорить: «Я Ленина видела!» Юлька! Да чего с тобой?

– Друзья, кого я вижу? Капитана Николова! – вскричал доктор Мирков, врач ополчения. – Как объяснить ваше отсутствие?

– Игорёха… это ж и впрямь он… Ленин… Который всегда живой…

– Детали службы, доктор. – Райчо повернулся к Кесякову: – Господин подполковник, я слушал вас и полностью с вами согласен. Болгарский народ всегда с надеждой смотрел на Россию. В ней мы находили приют в тяжкую годину, ждали и верили: российский солдат принесёт освобождение Болгарии.

– Юлька! Да забудь ты! Это у нас он «всегда живой» и в Мавзолее… а тут он просто человек.

– Господа, – вставил прапорщик Вылков, – мне думается, нас хотят использовать в этой войне как подсобников.

Они сломя голову торопились на вокзал. Пришлось заплатить извозчику, и то выходило это отнюдь не скоро. Белые ночи уже наступали, сумерки подкрадывались медленно, но всё равно подкрадывались.

– Мы этого не допустим, – решительно возразил Райчо. – Болгарские войники должны с оружием в руках освобождать свою родину.

– Ты подумай лучше, мы ж теперь их самую главную ухоронку знаем! Константину Сергеевичу скажем! Юлька! Да Юлька же!..

Взгляд Николова упал на Узунова. Райчо направился к нему:

В поезд Игорьку пришлось её чуть ли не запихивать.

– Поручик, позвольте сесть с вами. Я привёз вам поклон от тётушки Параскевы. – И, склонившись, шепнул: – А особо от Светозары.

А в Гатчино, прямо на станции, едва сойдя на перрон, Игорёк и Юлька угодили в объятия Матрёны.

Стоян обрадовался:

– Ох! Явились наконец-то! Слава тебе, Господи! Барышня Ирина Ивановна все извелись! И Костянтин Сергеич с нимя вместе! По всем телефонам звонят, во все звонки! Только что пожарную команду не отправили на розыски! А я говорю, не волнуйтесь, барышня, говорю, я сейчас на станцию сбегаю, одна нога здесь, другая там, вот увидите, встречу их! Беги, говорит барышня Ирина Ивановна, беги, встречай!

– Вы серьёзно, капитан?

– Да чего же нас встречать, – солидно заявил Игорёк. – Что ж мы, от вокзала б не добрались? Тут идти-то пять минут!

– Давай-давай, стрикулист! – прикрикнула Матрёна. – Барышню мою мало что до беды не довели. Куда пропали-то? Что стряслось?

– Настолько серьёзно, что начинаю подозревать, не влюблена ли она в вас, поручик.

– Не ворчите, Матрёна, милая, – попросила Юлька. – Мы не нарочно, честное слово!

– Спасибо, капитан, не знаю, как Светозара, а моё сердце, кажется, осталось в Систово.

– Не нарочно… Барышню мне изводить не могите! А то не погляжу, что гимназисты, хворостиной угощу!

Николов строго глянул на него:

Так, под конвоем Матрёны, они и добрались до квартиры Ирины Ивановны Шульц; выглядела Ирина Ивановна и впрямь не очень, бледная, как говорится, «лица на ней не было»; Константин Сергеевич тоже был здесь, куда-то названивая по телефону.

– Не хочу поручик, пугать вас, но предупреждаю: Светозара не легкомысленная девица, берегите её честь.

Суетни, охов-ахов, восклицаний, всплёскивания руками и прочего хватило бы, по мнению Юльки, на добрый десяток встреч. Однако стоило ей сказать одну короткую фразу: «А я Ленина видела…», как всё разом стихло.

– Я не нуждаюсь в предупреждении, капитан, и не желаю, чтобы вы считали меня вертопрахом.

Игорёк долго и подробно излагал все их приключения.

Райчо сказал, смягчая резкость:

– Вы у них теперь в доверии, раз выдали главную квартиру, – покачал головой подполковник. – И к тому же такие обширные планы… Поистине наполеоновские. Боюсь, что без досточтимой Веры Алексеевны Солоновой нам не обойтись. Как и без бедного Ильи Андреевича. Он, кстати, стал поправляться. Ему наконец-то лучше.

– Нет, поручик, в вас я вижу человека порядочного. А к Светозаре я отношусь, как к дочери.

– Слава тебе, Господи! – Ирина Ивановна широко перекрестилась. – Надо мальчиков обрадовать, они очень переживали.

– Капитан, поручик! – подал голос Вяземский. – О чём вы там шепчетесь?

– Будет для вас, друзья, очень много работы, – обратился подполковник к Игорьку и Юльке. – Революционно настроенные дети, которые смогут не только прокламации из-под носа у шпиков вытащить, – это весьма ценно.

– Обмениваемся новостями, полковник. Друзья, когда я покидал Систово, тётушка Параскева наделила меня прекрасным овечьим сыром, который сварила собственноручно. И, конечно, я привёз изрядный бочоночек доброй сливовицы.

– Нам нужны даты их акции. Хотя бы приблизительные.

– Поберегите её до вступления в Новое Тырново, – предложил Стоян.

– Вряд ли они нам такое скажут… – протянула Юлька.

– До Нового Тырново! – Зашумели остальные.

– Вам – нет. Но если будут доверять вам и вашим делам, то больше откроется и Вере Солоновой.



– Значит, дословно Владимиру Ильичу было передано… – Ирина Ивановна взяла карандаш, принялась расчерчивать какую-то схему, расписывать её строгим каллиграфическим почерком.

«Любезная матушка Росица! От скверной, слякотной весны Санкт-Петербурга, как я вам сообщал, попал я в прекрасный уголок вашей чудесной родины. Воистину, если есть рай на земле, то он находится здесь. Так думал я в тот час, когда попал сюда впервые.

– Что тоннельная группа под угрозой раскрытия. Что квартира «товарища Сергея» «засвечена охранке» и надо срочно менять расположение, – отбарабанил Игорёк.

Цвели сады, и всё в округе зеленело сочно и ярко. Тихо и ровно гудели пчёлы и сладко пахло мёдом.

– Вот-вот. «Тоннельная группа». Эх, эх, дура-девка, всё выболтала, – усмехнулся Две Мишени. – Как будут говорить в грядущие времена и в ином потоке, «болтун – находка для шпиона». Ну или разведчика, как в нашем случае.

Теперь прекрасная пора сменилась неимоверной летней жарой, даже в лесах или у воды изнуряющей до болезни. Хочется хотя бы чуть-чуть петербургской прохлады…»

– Мы знаем, что эсдеки сменили тактику после арестов Бешанова и Корабельникова, – заметила Ирина Ивановна. – Это, по их мнению, должно было усыпить бдительность Охранного отделения, дать время подготовить нечто по-настоящему масштабное, огромное, что нивелировало бы все их последние неудачи. И их, и БОСРа.

Стоян снял мундир, вытер лоб, снова взял перо:

– Знаете что, Ирина Ивановна? Мне кажется, что в квартирку эту стоит наведаться. Туда, где «Ленина видели».

«Совсем недавно с помощью ополченца, преданного дружинника, мне удалось побывать в вашем родном селе. Оно, дорогая матушка, всё такое же маленькое и каменистое. По-прежнему молодые девушки ходят с кувшинами к прозрачному и холодному роднику, а по вечерам поют песни, такие же красивые, как и они сами. Песни всё больше печальные, думаю, оттого, что тяжело сложилась жизнь у этого трудолюбивого и доброго народа.

Ирина Ивановна с сомнением покачала головой.

Я спрашивал, не помнит ли кто вас, матушка, но всюду встречал отрицательный ответ. И только одна из старух вспомнила юную Росицу, которую гвардейский офицер увёз в Россию.

– Если эсдеки подняли тревогу, там, скорее всего, никого уже нет. Или остались те, кто ничего не решает и ни на что не влияет.

И когда я назвался внуком той Росицы и гвардейского офицера, радости не было предела. В тот вечер у меня перебывало в гостях всё село и меня звали к себе. Я сердцем понял, что все они – мои родственники…

– А если нет? Если они все там?

От Василька получил письмо, описывает свою поездку на Кубань, к казакам…

– Первое, что они сделают, получив сообщения о провале надёжной, как казалось, явки, – это покинут те, где они сейчас. У них тут, как мы знаем, целая сеть.

И вот ещё о чём хочу известить вас, матушка Росица: за Дунаем, в Систово-городе повстречал я юную, чистую, как светлый день, Светозару…

Подполковник остановился, задумался.

Любовь ли это, пока не знаю. Но когда я думаю о Светозаре, у меня тепло и ласково делается на душе. Я слышу её звонкий, как ручей, голос, вижу ясный взгляд голубых глаз и большие, чёрного бархата ресницы. Она добро улыбается, и мне хочется, чтобы у неё родилось обнадёживающее меня чувство…

– Я бы не отказывался окончательно от этой идеи. Главарей необходимо найти и…

Баталии наши проходят успешно, и генерал Гурко готов вести нас вперёд. И хотя ополченцы ещё не побывали в настоящем деле, это смелые люди, почти все принимавшие участие в восстании против турок. Асен, например, из города Карлово. Помните, о военном наместнике этого города Тосун-бее газеты писали как о самом жестоком османе? Если Асену удалось покинуть Карлово, то многие его близкие погибли от ножей башибузуков».

– Мы их уже нашли один раз, – негромко возразила Ирина Ивановна. – И никто не знает, помогло это или нет. Вот Юля и Игорь свидетельствуют, что ничего не изменилось в их мире – по прошествии стольких месяцев!



– Дед говорит… – обиженно перебил было Игорёк, но Ирина Ивановна его остановила:

Удивления достойно то спокойствие, с каким встретили в ставке главнокомандующего неудачу под Плевной. Получив телеграмму Криденера, начальник штаба Непокойчицкий потряс седой головой:

– Да-да, я помню. Но сколько времени может потребоваться для изменений? Год? Два? Пять? Десять? Целая человеческая жизнь? Мне кажется, что гораздо более надёжно будет встретить их там, куда они явятся сами.

– Как отошли, так и воротимся.

Аристов помолчал, размышляя.

А великий князь Николай Николаевич развёл руками:

– Конечно, гоняться за эсдеками по всему Петербургу и окрестностям – занятие не слишком привлекательное. Что ж, попробуем иной манёвр…

– Две тысячи, скажу вам, многовато, но в бою жертвы неизбежны. Постараемся к 30 августа овладеть Плевной, поднесём подарок государю к дню рождения.

– Кроме того, Константин Сергеевич, убийство безоружных…

Прибыв в Главную квартиру императора, Николай Николаевич был невозмутим и спокоен. Царь дожидался его в присутствии военного министра, канцлера, свитских генералов.

– Они не безоружны, Ирина Ивановна. Помните, с чего всё началось? Как они отстреливались – как нам Фёдор рассказывал?

– Дорогой брат, – сказал великий князь. – Я понимаю ваше огорчение, но на войне всякое бывает. Тем более под Плевной действовали наши малые силы. Теперь пошлём на Османа барона Криденера.

– Помню. Но то были боевики, особая группа. Товарища Бешанова нам удалось упечь в места весьма отдалённые в том числе и за это. Нет, Константин Сергеевич, нам до последнего надо оставаться теми, кто мы и есть. Не перенимать их образ мыслей. Не становиться как они.

– Генерал-лейтенант упустил момент. Почему его не было там, когда солдаты Шильдер-Шульднера прорвались в город и почти овладели высотами? – вмешался в разговор Милютин. – Введи он в бой резервы, и над Плевной сегодня развевался бы наш флаг. Вообще, как-то странно, что генералы упускают победы.

– Плевна будет взята, – резко ответил великий князь. – Штаб готовит новый план.

– Если враг стреляет тебе в спину, очень… неразумно призывать его соблюдать строгие правила чести и дуэльного кодекса.

– Упускаем время. Дали возможность Осман-паше укрепиться. Надеюсь, ты исправишь положение? – спросил Александр брата.

– Без сомнений, Константин Сергеевич. Но пусть это останется нашим последним резервом, не так ли?..

– Непременно, ваше величество. И в ближайшие дни.

* * *

– Помилуйте, но нам не следует забывать политику и печать, – подал голос Горчаков. – По поводу нашей плевненской неудачи лорд Биконсфилд уже откупорил шампанское, а рейхсканцлер Бисмарк отправился стрелять дичь.

– Вот теперь они мне дали настоящее задание. – Вера протянула брату исписанный мелкими, но очень чёткими строчками листок.

– Я несу ответственность за Россию и армию, следовательно, мне необходимо лично побывать среди солдат, – заметил император.

Испытания шли своим чередом, кадеты почти не ходили в отпуска, все погрузившись в зубрёжки и «самопроверки», когда устраивали с товарищами импровизированные «экзамены» друг другу.

– Чуть позже, ваше величество, – великий князь даже привстал от неожиданности.

– Все явки сменены. Руководство партии покинуло город. Прячутся по окрестностям, как правило в Финляндии. Где точно – мне установить не удалось, к подобным секретам не допускают. А им теперь нужны верные сведения по гвардии, расположению караулов, дежурных смен и прочего. Ещё и настроения в полках хотят, «хотя бы в Туркестанском», где папа́.

– Ты считаешь положение на фронте столь сложным и опасным?

– Скажем Константину Сергеевичу и Ирине Ивановне, они подскажут, что эсдекам передать!

Вера кивнула.

– Нет. Но это будет сковывать деятельность Ставки.

– Хорошо, что они знают, – вдруг призналась она. – Знаешь, словно и впрямь плечо подставили. Не так тяжело тащить теперь. Вы мне все так помогаете!.. И ты, и Петя, и ваши учителя… Повезло тебе у таких учиться. Надо мне как-то глубже к эсдекам втереться. Об облаве какой-нибудь предупредить, что ли…

– Условимся. Ставка в Тырново, а Главную квартиру переносим в Бялу. И незамедлительно.

– А может, и предупредим!

– Но как? Армия с гвардией в облавах не используются. Сейчас не пятый год и даже не эта зима.

– Попробуем узнать через Константина Сергеевича…



Великий князь рассмеялся:

Две Мишени замысел одобрил. И спустя недолгое время на самом деле передал, что его неизвестные «друзья» в Охранном отделении отправляют сколько-то жандармских патрулей проверять «ставшие известными адреса, по которым возможно нахождение инсургентов».

– В Бялу, в полевой госпиталь просится и баронесса Юлия Вревская. Она служит в Яссах, в 45-м военно-эвакуационном госпитале сестрой милосердия.

Передать весть опять отправились Юлька с Игорьком. Сама Вера, по легенде, так часто и так свободно отлучаться не могла – выпускные экзамены в гимназии не шутка.

Император поднял брови:

Опять пришлось тащиться через весь город, в Лесной, на единственно известную Вере (и им) явку, что оставалась действовать. Людей, там живших, – добропорядочного доктора-вдовца и его взрослую дочь-курсистку, ни в каких манифестациях и сходках никогда не участвовавшую, никаких прокламаций никому не раздававшую, – ни в чём заподозрить было нельзя.

– Жена покойного барона Ипполита Александровича? Грациозна и недурна. У неё какая-то связь с сочинителем Тургеневым… Мда-а, горький урок старикам – не жениться на юных созданиях. – Император фыркнул.

– Умно, – с видом знатока рассуждал Игорёк. – Держат «чистую» квартиру. Которую невозможно «провалить», только если кто-то сдаст. А если и сдаст, то доказательств никаких. Присяжные наверняка оправдают.

Неловкая шутка Александра покоробила Милютина. Он глянул на Горчакова. Министр иностранных дел смотрел в окно.

«Двадцатка» медленно ползла по городу (благо кольцо имела как раз у Балтийского вокзала и дальше шла через весь Петербург к Политехническому институту), было время поговорить.

Александр поднялся.

– И физик этот приезжает. Федя с Петей чуть не до потолка прыгают.

– Как бы ты меня ни убеждал, – император обратился к брату, – я должен своими глазами увидеть, как идёт подготовка к взятию Плевны. – И уже ко всем присутствующим: – Прошу к столу…

– Ага, представляешь, уверены, что он от нас!



Реплика Горчакова о лорде Биконсфилде, откупорившем бутылку шампанского, и Бисмарке, отправившемся стрелять дичь, имела под собой основание.

– А я вот нет. Я ж у деда на работе бывал, его отдел видел. Не помню такого.

Треволнения, доставленные победами русского оружия в русско-турецкой войне, вызвали всеобщее замешательство в Европе.

– Тю! – отмахнулась Юлька. – Ты ещё маленький мог быть. Не помнить.

В палате лордов лорд Дерби, размахивая тяжёлой тростью, брызгал слюной:

– Мог, – не стал спорить Игорёк. – Но от деда бы слышал. А он о таком ни разу не упоминал.

– Под угрозой мощь Британской империи. Штык русского солдата ещё немного и упрётся в Стамбул. Русские проникли в Туркестан, мы позволяем им прикоснуться к жемчужине британской короны – Индии.

– Всё равно, – не соглашалась Юлька. – Николай Михайлович не мог тебе дотошно всех и вся перечислять!

Лорд Биконсфилд совещался с королевой Викторией.

Игорёк только фыркнул.

Англия ограничилась военной демонстрацией и усилением активности британского посла в Стамбуле.

– Вот поглядим на этого физика сами и разом всё поймём. Скажем ему этак: «А если не будете брать, отключим газ!» Или «Дичь никуда не улетит, она жареная», или, там, песню про зайцев…

И вдруг, после разуверений в возможности сопротивления Порты, первая удача Осман-паши. А вслед за ним переходит в наступление армия Сулейман-паши.

– На зайцах непременно расколется! – авторитетно заявил Игорёк.

Европейские газеты (а на театр военных действий были допущены тридцать корреспондентов от сорока пяти газет мира) запестрели бойкими статьями. Прикомандированные к русской ставке английские и французские корреспонденты (шпионы по совместительству) французским «Наполеоном» и английским виски развязывали языки высшим штабным офицерам. Военная тайна переставала быть тайной.

Так или иначе, но они добрались до конспиративной квартиры, вернее домика. Мария, дочь хозяина-врача, их явлению крайне удивилась, однако, выслушав сообщение, аж схватила их обоих за плечи.

Посол Британии Лайард щедро информировал о всех задуманных операциях штаба Дунайской армии.

– Вы такие молодцы! Мы пошлём весть немедля. Вижу, вам и более серьёзные дела можно поручать…



– Нам-то? Нам всё можно, – солидно сказал Игорёк. – Мы в любую дырку пролезем, в любую щель…

Главная квартира императора в дни переезда напоминала кочующую орду. Разве что не гнали гурты скота и не скрипели кибитки.

– Да-да, – задумалась Мария. – Надо подумать… Я передам.

Государев поезд растянулся на версту. Коляски императора и многочисленной свиты, усиленный конвой из казаков лейб-гвардии с Дона и Кубани, уланы и драгуны пылили по дорогам Румынии и Болгарии.

И она действительно передала, потому что два дня спустя, пока Фёдор с Петей потели на очередном экзамене, от Веры Солоновой пришла короткая записка из всего лишь трёх слов:

За государем следовали адъютанты в генеральских эполетах, первые чины двора, обер-гофмейстеры, обер-егермейстеры, вторые чины двора, гофмаршалы, гофмейстеры, камергеры, врачи и огромный штат лакеев и слуг. Катились экипажи военного министра и министра иностранных дел. Оторванные от своего аппарата, лишённые своевременной информации и возможности оперативно вмешиваться в дела министерств, они нередко просто присутствовали при Александре Николаевиче. Обоз в триста телег, гружённый всяким, так необходимым для его величества и свиты, скарбом, тянули тамбовские битюги. А чтобы не скрипели колёса, везли в обозе для смазки ступиц несколько бочонков дёгтя.

«Я зайду вечером».

А спросить у российского императора любопытства ради: что погнало его из петербургских дворцовых палат в столь далёкий и лишённый комфорта вояж? Ему, государю, из Санкт-Петербурга следить за военной кампанией… Но царствующая особа взглянула бы на дерзкого недоумённо. Он император, и его присутствие, как он мыслил, положительно влияет на ход войны. И к славе, добытой российским оружием, он имеет непосредственное отношение.



Никто не пытался разубедить в этом российского самодержца. А когда главнокомандующий при всей своей посредственности утверждал, что чувствует ответственность за безопасность царствующего брата, он, мягко говоря, лгал. Императору ничто не грозило ни в Румынии, ни в Болгарии. Его Главная квартира менее чем на семьдесят вёрст к фронту не приближалась, исключая поездку царя под Плевну, и охранял его надёжный караул. Александр Николаевич, по признанию честных людей, был в действующей армии просто лишней фигурой, подчас удобной для главнокомандующего. Великий князь Николай Николаевич нередко валил на державного брата свои промахи как военного специалиста…

– Они готовы. – Вера сидела в большом кресле у Ирины Ивановны Шульц, комкала платочек в кулачке. – «Тоннельная группа» готова. Но они хотят дополнительной разведки. Для этого мне поручено привлечь мадемуазель Юлию и господина Игоря. Они не должны вызвать подозрения. Задача – проверить входы тут, тут и вот тут…

И хотя стоит его имени собор в Плевне, но не только Александру возводил этот храм народ болгарский. Героев российских поминая, укладывали строители кирпич к кирпичу…

Она положила на стол грубовато вычерченную схему Гатчино.

Александру II курили фимиам, славословили царя освободителя, преобразователя. По заслугам ли? Не будем судить. Царь не страдал умственной неполноценностью, наоборот, он, человек незаурядный, владевший несколькими языками, хорошо знавший государственное право и финансы, получил от отца своего, императора Николая I, огромный, давший основательную течь корабль, именуемый Россией. Он окружил престол людьми недюжинного государственного ума и нашёл в себе силы удерживать корабль на плаву, занимаясь при этом его капитальным ремонтом. В том ему надёжной опорой были Горчаков и Рейтерн, Милютин и иные сановники.

– Ими обнаружены: переход из подвала дома на Люцевской, возле комендантского управления, система ходов возле Приоратского замка. Однако, как видно, до конца они не уверены; вот, всё, что пунктиром, – только лишь «предположительно». Они почти уверены в этом «предположительно», но именно что «почти». Игорь и Юлия должны пройти, убедиться, что всё открыто и чисто. А в самом корпусе должны проверить Фёдор и Петя.

Российская действительность требовала реформ. Необходимость их неожиданно обнаружилась в Крымскую войну, ускорившую процесс перехода России к буржуазному укладу жизни.

– А если они не смогут? Или привлекут к себе внимание? – покачал головой Две Мишени. – Я бы на их месте рискнул.

Поднимался на борьбу работный люд, крестьяне пускали помещикам красного петуха. Этапы ссыльных звенели кандалами по дорогам европейской и азиатской России. Родилось тайное общество «Земля и воля». Народники готовились к террору.

– Опасаются после последних провалов, очень, – пояснила Вера.

Весьма возможно, отправившись на Дунай, царь сам, не ведая того, задержал свою смерть.

– И двое детей должны их уверить в исполнимости задуманного? – задумалась Ирина Ивановна. – Что-то здесь не так. Как есть не так. Проверка? Ещё одна?

На «царский валик», как называли солдаты высоту, из которой император наблюдал за боевыми действиями под Плевной, Александр II прибыл с многочисленной свитой. Между Тучинским оврагом и деревней Радищево с колясок пересели в сёдла, добрались до высоты. Государю поставили походный стульчик, подали подзорную трубу. Он внимательно всматривался в плевненские укрепления, хмыкал, качал головой, наконец сказал, ни к кому не обращаясь:

– Мы пройдём, – подал голос Игорёк. – Что нам стоит? Подумаешь, подвалы!

– Фортеция знатная. – Обернулся к Милютину и главнокомандующему: – Дмитрий Алексеевич, странно, как Осману удалось в столь короткий срок возвести этакие сооружения. Видели, две новые линии редутов, экий высоченный бруствер, траншеи, блиндажи, батареи, окопы?..

Юлька промолчала. Подвалов и темноты она боялась до сих пор. Как-то, в четвёртом классе, они с компанией полезли в подвал дома во дворе школы, в старое бомбоубежище. Было там темно, глухо, пусто, но что-то и витало под старыми сводами, и когда кто-то из мальчишек вдруг завопил «привидение!» – Юлька сама не помнила, как оказалась на улице, вся дрожа.

– Ваше величество, Осман-Нури-паша – лучший из лучших генералов Порты. Я придерживаюсь правила: противника лучше переоценить, нежели недооценить.

– Скорее всего, они разом проверяют и путь, и вас, – наконец заключил Две Мишени. – Не удивлюсь, если за вами тремя станут следить. Удвойте осторожность!

– Что ты скажешь, брат? – Царь перевёл взгляд на великого князя Николая Николаевича.

– Как именно им «удвоить»? – заспорила Ирина Ивановна. – Как раз наоборот. Они – обычные дети, сочувствующие революции. Ничего необычного в их поведении быть не должно. В подвалы заглянут. Но не больше! А насчёт слежки… это мы ещё посмотрим, кто за кем следить станет.

Главнокомандующий предпочёл отмолчаться… К высоте подкатил громоздкий фургон. Проворные лакеи накрыли здесь же царский столик на три куверта[55]. За обеденным приготовлением следил ведавший царской охотой генерал.



Александр II от ухи из форели отказался, но охотно пропустил стопку анисовой водки:

А на следующий день в корпус вернулся Илья Андреевич Положинцев. Бледный, исхудавший, опирающийся на палочку, но, несмотря ни на что, бодрый.

– За удачный штурм Плевны! Как, Дмитрий Алексеевич?

Кадеты многих рот выбежали встречать его коляску, равно как и офицеры. Илью Андреевича любили все, за исключением разве что штабс-капитана Шубникова, коему приходилось теперь вернуться к преподаванию исключительно химии.

– Дай-то Бог, ваше величество.

– Илья Андреевич!.. Ура! Илья Андреевич вернулись! Как вы, Илья Андреевич?.. Мы за вас молились все!.. – неслось и справа, и слева.

– А, Николаша?

– Разнесём, – пробасил главнокомандующий и выпил вторую стопку.

Разумеется, Петя Ниткин и Федя Солонов были в первых рядах. А рядом с ними – Игорёк и Юлька в своих гимназических формах. Юлька краснела – господа кадеты таращились на неё, словно на чудо невиданное; тальминки никогда не появлялись просто так, сами по себе, в корпусе, а иных гимназий в городе не имелось.

Милютин укоризненно взглянул на великого князя:

– Это Ирины Ивановны родственники, – важно объяснял всем Петя, хотя его никто и не спрашивал.

– Поменьше бы потерь.

Илья Андреевич, как мог элегантно, со всеми раскланивался, хотя, чтобы сойти с коляски, ему потребовалась помощь.

Царь усмехнулся:

– Спасибо, спасибо, дорогие мои, – растроганно говорил он, с немалым трудом прокладывая себе дорогу к главному входу. – Ничего, ничего, вот вернулся, да, Божьим соизволением. Не отлита ещё моя пуля… летом отдохну, а уж с осени – добро пожаловать, господа кадеты, добро пожаловать! О, и господина кадета Ниткина вижу! Здравствуйте, Пётр, здравствуйте! В летнем лагере, обещаю, римскую катапульту таки построим, в полный размер, и вы, Пётр, мне в этом поможете…

– Богом определено, кому жить, кому раненым быть, а кому и на поле брани голову сложить.

Петя Ниткин немедля выпятил грудь.

– Согласен, – посмел вставить Милютин, – однако, не промедли мы ранее, сегодня не стояла бы Плевна на нашем пути.

– Не лопни смотри от гордости, – прыснул Федя, не сдержавшись.

– Вы имеете в виду нерасторопность генерала Криденера?

Взгляд Ильи Андреевича скользнул по Игорьку и Юльке, резко выделявшимся в толпе галдящих кадет. Господин Положинцев слегка поднял бровь, как бы несколько удивляясь присутствию тут, в корпусе, постороннего гимназиста и особенно гимназистки, но вслух ничего не сказал.

– Да, ваше величество.

Великий князь промолвил, насупясь:

– Ну что? – прошипел Федя на ухо Игорьку. – Помнишь его? Он оттуда?

– Генерал Криденер ответил за свои действия…

Александр II не стал продолжать разговор, принялся за пышущий жаром бифштекс. Ел не торопясь – отрезая малыми кусочками.

Игорёк досадливо дёрнул плечом.

– В бифштексах англичане преуспели, – заметил он.

– Я его не помню.

Великий князь сказал:

– Что до меня, то я предпочитаю пожарские котлеты.

– Но это ничего ещё не значит! – встрял Петя.

– Уж не для того ль ты, Николаша, в Бухарест наведывался, чтоб отведать сочных котлет? – Царь хитро прищурился.

– Донесли, канальи, – расхохотался великий князь. – Имел грех, встречал петербургских императорских театров прима-балерину Числову. Неравнодушен к балету.

Игорёк кивнул.

– К балету ли? – Царь поднялся, отрезал сухо: – Дальнейшие диспозиции за вами, главнокомандующий, и за штабом Дунайской армии…

Юлька меж тем, беззастенчиво пользуясь привилегиями девочки (было ужасно приятно видеть, как расступаются перед ней кадеты, как изо всех сил стараются не задеть, не толкнуть случайно), оказалась перед самым Ильёй Андреевичем.



– А нам всё равно, а нам всё равно, – вдруг пропела она, – хоть боимся мы волка и сову!..

Приснилось Стояну, будто он в Петербурге, в комнате у бабушки. Графиня Росица грозит пальцем строго: «Сердцем прочувствуй, любовь ли это. Люби, как твой дед, граф Пётр. Он взял меня в жёны, презрев пересуды».

Илья Андреевич вздрогнул.

Бабушка что-то шептала, ласково гладила по голове.

– Дело есть у нас, – продолжала петь Юлька, – в самый жуткий час мы волшебную косим трын-траву!..

Руку бабушки сменила рука Светозары. Светозара как наяву стоит перед ним. Большими глазами, в которых Стоян видит слёзы, она смотрит на него и говорит: «Спрашивал ли ты у меня о моей любви? Готов ли взять меня в жёны?»

Кадеты вокруг примолкли, а потом кто-то из пятой роты очень вежливо поклонился:

Стоян рвётся к Светозаре: «Готов! Готов!»

– Мадемуазель, что это за песенка? Никогда не слышал.

Он просыпается от собственного крика и долго лежит, приходя в себя.

– Да-да, мадемуазель, спойте!

– Как вас зовут, мадемуазель, простите? Я Воронов Леонид, пятая рота!

«Бабушка, верно, получила моё письмо, – думает он. – Одобрит ли она меня или пришлёт кучу назиданий?.. Светозара, Светозара, вспоминаешь ли меня?»

Стояну хочется увидеть её, услышать её голос.

– Ю-юля. М-маслакова… – заикаясь, выдала Юлька. Кадет Воронов был высок, строен, очень хорош собой.

«Бабушка сказала: «презрев пересуды»… Не избежать и мне злых языков, если привезу Светозару в Петербург… Пусть позлословят, разве побоюсь я того? Позлословят и примут, как принял свет графиню Росицу…»

Поднялся Стоян, накинул шинель, вышел из палатки. Небо звёздное, с гор и от реки тянет прохладой. Удивительно – днём изнываешь от жары, а ночью свежо. В чистом воздухе пахнет душистой казанлыкской розой и созревающими яблоками. Этот год урожайным удался. И виноград янтарным соком наливается, гнут лозу тяжёлые кисти.

– Вы родственница госпожи Шульц, ведь верно?

Спит Казанлык, спят утомлённые недавними боями солдаты, но бодрствуют часовые и дозоры охранения.

– Д-да…

Не спится и генералу Гурко. Ворочается тревожно. Утром отстучал телеграф просьбу главнокомандующему. Предлагал Иосиф Владимирович, оставив в Казанлыке часть болгарского ополчения, при восьми орудиях двинуться с Передовым отрядом на Адрианополь.

– Быть может, вы с вашим… братом сможете зайти к нам в рекреацию? У нас рояль имеется, песню сыграете!

Исходил Гурко из того, что теперь, когда Шипкинский перевал взят, в Забалканье вступят главные силы. Своему отряду генерал Гурко отводил роль авангарда Дунайской армии.

Юлька обмерла. Играть на рояле она не умела. А здесь-то, если верить той же Чарской, музицировать умели все без исключения гимназистки.

– Кадет Воронов, умерьте прыть. – Ирина Ивановна оказалась рядом. – У вас, если мне не изменяет память, завтра как раз русская словесность, устное испытание? А вы песни петь собрались?

Прежде чем решиться на такой план, Иосиф Владимирович вместе со своим штабом проиграл на карте предстоящий маршрут, возможные столкновения с противником. Наступление на Адрианополь должно было развернуться стремительно, чтобы не дать войскам Сулейман-паши сосредоточиться. Следом пойдут главные силы Дунайской армии, закрепляя успехи Передового отряда.

– Виноват, госпожа преподаватель! – Воронов вытянулся в струнку.

…Пока длился весь этот шурум-бурум, Илья Андреевич успел добраться до главного входа и скрыться в дверях.

Гурко садится, трёт виски. Хорошо задумано, да не так делается. Воистину говорят: человек предполагает, Господь располагает. Ответ главнокомандующего получили в полдень. Великий князь, не одобрив план Гурко, рекомендовал пехоте далее долины Тунджи не ходить, кавалерии – активизироваться.

– Он вздрогнул! Вздрогнул! – горячо шептал Петя Ниткин, пока они все впятером шли к дому Ирины Ивановны. – Мадемуазель Юля, вы – гений!

Пока Иосиф Владимирович разбирался в советах главнокомандующего, из штаба армии пришла новая телеграмма – с приказом на Адрианополь не выступать, ибо неудачная плевненская операция не позволяет главным силам выйти в Забалканье.

– Это мы с Игорем придумали, – смущалась справедливая Юлька. – Просто мне повезло первой возле вашего физика оказаться.

Одновременно штаб армии уведомил генерала Гурко об ожидающемся прибытии в Адрианополь Сулейман-паши.

– Вздрогнул или не вздрогнул – уже не так важно. Важно, дорогие мои, чтобы Илья Андреевич помог бы нам с этими тоннелями.

Напившись ядрёного кваса, что готовил ему денщик, солдат из псковских крестьян, Гурко лёг на жёсткий топчан, укрылся шинелью. Не покидали беспокойные мысли. Осман-паша сковал Дунайскую армию. Десятитысячный Передовой отряд предстал один на один с армией Сулейман-паши. Остаётся не дать Сулейману прорваться через перевалы и соединиться с Осман-пашой.

– И времени терять нельзя, – согласился Две Мишени. – Как бы ни нарушало это все существующие приличия, но к Илье Андреевичу идти надо прямо сейчас.

Размышлял генерал Гурко и не ведал, что султан Абдул-Хамид уже подписал фирман о назначении главнокомандующим всеми балканскими войсками Сулейман-паши.

…Прямо сейчас не получилось, вышло только вечером. Однако делегация собралась внушительная: подполковник, Ирина Ивановна, Вера, Федя, Петя, Игорёк и Юлька.

Иосиф Владимирович думал о том, что, прежде чем закрыть пехотой и артиллерией Шипкинский и Хайнкиейский перевалы и не пустить через Балканы армию Сулеймана, необходимо бросить в рейд Казанский и Астраханский драгунские полки. Они устроят диверсии на железной дороге и проведут разведку.