— Вы все еще ищете убийства? Вскрытие ничего не дало бы. Долговременный прием хлорида калия мог вызвать поражение желудочно-кишечного тракта. Если лекарство прописал врач, то это врачебная ошибка, а не убийство. Но если доза была разовая, она могла создать видимость того, что сывороточный калий был выработан самим организмом. Это хитроумный способ, который я определить не смогу. В любом случае, высокое содержание калия было только способствующим фактором. Мне не нужно вскрытие, чтобы назвать вам убийцу Пола Даниловича.

— Я жду.

— Это же ясно как день, — ухмыльнулся О’Мэлли. — Его прелестная жена. С таким уровнем калия в крови сердце просто не выдержало нагрузки. Грубо говоря, она затрахала его до смерти, — он усмехнулся своей мерзкой шутке. — Насколько я знаю, закон не считает такие убийства уголовно наказуемыми.

Он, конечно, прав, подумал Росток. Даже если убийство было преднамеренным и совершенным с полным осознанием того эффекта, который половой акт окажет на человека с ослабленным сердцем, никто за всю историю судебного дела не был обвинен в убийстве с помощью секса. Он не был уверен, что все случилось именно так; однако если догадки Ростка были верны, то он имел дело с идеальным преступлением.

30

Инстинкты Робин Кронин советовали ей не открывать дверь.

Просто развернуться и уйти от этой комнаты как можно дальше. Забыть о данном ей задании и о причине, по которой она вообще пришла работать на «Канал 1». Просто убираться отсюда к черту.

Но опять, в который раз за свою карьеру на телевидении, она проигнорировала инстинкты. Сказала себе, что сейчас время спокойствия и логики, а не эмоций.

Робин опоздала на совещание — весь персонал уже собрался. Как только она распахнула дверь, ее встретил поток теплого воздуха и едкого дыма. На секунду она задержалась в дверном проеме, позволяя глазам привыкнуть к тусклому свету. В зале для конференций, который консультант по рейтингам превратил в свой личный офис, отсутствовали окна. В помещении было темно, горела только маленькая настольная лампа с зеленым абажуром, да светился раскаленный переносной обогреватель в углу. Кондиционер не работал: консультант отключил его, как только получил офис. Джейсон, Мэри Пэт, Ли, Дон и операторы сидели за столом, отчаянно потея. Красное мерцание обогревателя отражалось в каплях пота, покрывавшего их лица.

Единственным человеком в зале, чувствовавшим себя комфортно, был консультант по рейтингам.

Он сидел во главе длинного стола, теперь служившего ему рабочим местом. Это был иссушенный возрастом старик в теплой твидовой куртке, надетой поверх свитера. Несмотря на духоту воздух в комнате, он, казалось, дрожал от холода.

— Закройте дверь, — дребезжащим голосом приказал он. — Сквозит.

Робин сделала, как ей сказали, и нашла себе место у стены. Света маленькой настольной лампы хватало ровно настолько, чтобы рассмотреть консультанта. Его щуплое тело было почти полностью скрыто за кипой компьютерных распечаток и профессиональных книг. Седые волосы нечесаными прядями свисали поверх ушей. У него было бледное морщинистое лицо, кустистые брови и впалые щеки. Скрученными от артрита пальцами он обхватил чубук старой курительной трубки, словно пытался согреться от нее.

— У меня был телефонный разговор с моим человеком в офисе коронера, — объяснила она.

— Он знает о руке?

— Очевидно, да.

— Плохо. Очень плохо. Не знаю, сколько еще мы сможем держать это в тайне.

Консультант достал трубку изо рта. Его табак не давал того ароматного дыма, который предпочитали большинство мужчин. Дым был едким и густым и напоминал Робин гниющие осенние листья. Она достала из сумки платок. Больше всего ей хотелось уйти и вернуться в прохладный и сладкий воздух кондиционеров, работавших во всех остальных помещениях офиса.

— Что вам удалось выяснить в Миддл-Вэлли сегодня утром? — спросил консультант. — Вы видели руку?

— Да. Ее держат в морозильнике, в полицейском участке.

Консультант хохотнул:

— Они, наверное, думают, что так она лучше сохранится. Вы хорошо ее рассмотрели?

— Да, после недолгих пререканий с шефом полиции. Росток очень упрям, как вы и предупреждали. Но когда я пригрозила, что выйду со своим репортажем в эфир, он, наконец, достал кисть и показал мне.

— Опишите ее.

— Для меня все это было отвратительно, хотя ничего необычного я не увидела. Правая кисть. Довольно большая — очевидно, принадлежала крупному человеку. Фермеру или разнорабочему. Пальцы толстые, но, что удивительно, мозолей нет. Разрез у запястной кости сделан чисто; следов раздражения я не нашла. Я, конечно, не специалист по человеческим кистям, но трупы мне уже приходилось видеть. Я бы сказала, что рука пролежала в сейфе не больше суток.

— А что кровь? Она была еще свежей?

— Сложно сказать — кисть была заморожена.

— Почему полицейский не отослал ее коронеру?

— Он сказал, что хочет продолжить расследование. И что ему не нужна огласка. Он старается сохранить историю в тайне, чтобы избежать лишнего внимания со стороны прессы; боится, это встревожит горожан, большинство из которых русские — а они очень суеверны.

— Довольно мудро с его стороны. По крайней мере, мы можем надеяться на его молчание. Полагаю, он приветствовал ваше предложение отложить выход в эфир?

— Он думает, что это его идея, — улыбнулась Робин.

— Очень хорошо, — сказал консультант. — Отлично сработано.

— Мы договорились, что я жду трое суток.

— И он согласился информировать вас обо всех результатах?

— Да. Хотя я, по правде сказать, не понимаю, почему мы тратим столько времени и сил. Разве это какая-то сенсация? Зачем нам эксклюзивные права на эту историю? Джейсон всегда называл такие репортажи «жутиками» и, вместо того чтобы откладывать выход в эфир, ставил его в полдень.

В первый раз она набралась смелости поспорить с консультантом. Перед его назначением они получили письмо из холдинговой компании, которая владела целой сетью станций, «Канал 1» был самой маленькой из них. Согласно письму, старик получал полный контроль над распределением новостей. Он был ветераном новостного дела и сейчас работал в качестве специалиста по подъему рейтингов. На его счету числилось несколько возрожденных отделов новостей в Нью-Йорке, Сиэтле, Бостоне и других крупных городах.

— Именно поэтому Джейсона сняли с поста, — сказал консультант. — Боюсь, вам еще предстоит многое узнать о том, что такое хороший репортаж и как его подать.

Она попыталась найти поддержку в глазах Джейсона, но тот отвел взгляд.

— Это же не настоящие новости, — настаивала Робин. — Это любопытная история. Загадка. Но не настоящие новости.

— Необычность истории в том, что кто-то умер, а полиция, судя по всему, не может опознать жертву. Либо не хочет. Когда вы разговаривали с этим Ростком, он изложил какие-нибудь догадки насчет того, где и как умер хозяин руки?

— Вы делаете поспешные выводы, — сказала Робин. — Если нашли руку, это еще не значит, что человек мертв.

Она видела, как консультант злится. Он втягивал воздух короткими рывками, пока чаша его трубки не раскалилась докрасна. Его руки, похожие на корни, сжимали ее, наслаждаясь жаром.

— Думаете, кто-то просто забавляется? — прорычал он. — Вы не знаете, ни почему это произошло, ни какие ужасные события это за собой повлечет. Ваша работа — искать новости, а не оправдывать их и не принижать их значимость.

— Хороший репортаж основывается на фактах, — сказала она. — А не на домыслах.

— У нас есть факт — человеческая рука. И этого достаточно.

— Но это все, что у нас есть. Остальное — просто предположения. Не новости, а обыкновенные догадки.

— Вы неправы. Мы знаем, что произошло некое злодеяние. И вскоре нам, возможно, придется поделиться этим фактом со своими зрителями и предупредить их, что настоящее зло еще грядет.

Он глубоко затянулся, так, что искры разлетелись от трубки во все стороны, наполняя темный воздух комнаты едким запахом дыма. Робин кашлянула в носовой платок. Она чувствовала, как щеки горят от жары.

— Откуда вам знать, что происходит? — с вызовом спросила она. — Вас не было в Миддл-Вэлли, вы не беседовали с его жителями, в отличие от меня. Вам неизвестно о руке ничего, кроме сведений от вашего загадочного источника.

— Но я знаю зло — глухо проговорил консультант. — Я знаю, что зло способно поднимать рейтинги. Если бы вы изучали их так же, как я, то знали бы, что именно одержимость злом тянет людей к экранам.

Консультант на время забыл о трубке. В его зрачках отражалось красное сияние обогревателя, стоявшего в углу. «Но это невозможно», — вдруг подумала Робин. Обогреватель находился у него за спиной и не мог отражаться в зрачках. Она протерла глаза, пытаясь избавиться от наваждения. Должно быть, дело в жаре, решила она. Красное сияние не пропадало.

— Вспомните самые громкие репортажи своего поколения — те, о которых говорят до сих пор, — продолжал он. — Всемирный торговый центр, Оклахома-Сити[22], этническая зачистка в Косово, убийство Кеннеди, и еще раньше — Гитлер, Холокост, Нагасаки… Все это — примеры темной стороны человеческой истории. Люди очарованы злом. Как бы это ни пытались отрицать, но самые успешные репортажи — те, в которых освещается тема врожденного порока.

В комнате повисла мертвая тишина.

— Можете посмеяться и сказать, что старый дурак чересчур драматичен, — на несколько мгновений он оторвал взгляд от нее и обвел всех присутствующих красными глазами. — Но именно осознание этой простой истины сделало меня одним из самых успешных консультантов по рейтингам в США. И я здесь, чтобы применить свои знания.

Робин слабо кашлянула и закрыла рот рукой, надеясь предотвратить попадание дыма в легкие. Старик сердито посмотрел на нее. Черт, промелькнуло у нее в голове. Он решит, что я над ним смеюсь.

— Прошу прощения, — извинилась она.

Вместо ответа он выпустил дым в ее направлении. Она почувствовала, как по спине поползли капли пота, пропитывая блузку стоимостью 70 долларов.

— Сначала вам не понравятся мои методы, — сказал он. — Но потом вы увидите, как растут рейтинги, и примете мою точку зрения… да, примете.

Ей не нравилось, что его улыбка была обращена к ней. Он улыбался и втягивал дым с таким видом, словно эта субстанция с ужасным запахом придавала ему сил.

— А вы, мисс Кронин, — продолжал он, — можете стать знаменитой. Если разберетесь с этой историей, как я сказал, то отделы новостей всех трех телевизионных сетей страны[23] захотят иметь такого репортера, как вы. Разве вы не хотите работать на высоком уровне?

Что она могла на это ответить?

— Хочу.

— Вот и хорошо. Теперь, когда мы знаем, где находится рука, остается найти способ заполучить ее.

— Что? — она не поверила своим ушам.

— Мне нужна эта рука, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы достали ее, — он извлек из-под стола контейнер из нержавеющей стали и толкнул его к ней, — и принесли мне ее в этом контейнере.

31

Только оказавшись в офисе Джейсона, она позволила себе выплеснуть гнев.

— Он ненормальный! — закричала она. — Абсолютно чокнутый! Что он там говорил: «зло поднимает рейтинги»?! А вы все сидели с такими лицами, словно поддерживаете его! Никогда ничего подобного не видела.

— По-моему, ты принимаешь все слишком близко к сердцу, — сказал Джейсон.

Джейсон был высоким стройным мужчиной с волосами песочного цвета и широкой ухмылкой, перекашивающей рот. Он носил гофрированные хлопчатобумажные брюки, кожаные туфли от «Гуччи» и часы «Ролекс». Джейсон постоянно сутулился, словно старался казаться не слишком высоким. Все работники канала негласно сходились в том, что он слишком мягкотел для должности директора по новостям. Джейсон чересчур легко поддавался манипуляциям — Робин заметила это еще при первой встрече, когда активными взмахами ресниц убедила его взять ее на канал, невзирая на возражения Ли Монтгомери. Благодаря Джейсону до сегодняшнего дня она довольно часто появлялась в выпусках новостей. Но теперь, похоже, именно из-за его слабоволия ее карьерным планам суждено было рухнуть.

— Разве тебя не волнует, что этот психопат заведует новостями? — спросила она. — Знаю, у нас проблема с рейтингами, но. Господи, этот старик как будто бы вышел прямиком из фильма ужасов. У него постоянно включен обогреватель, дверь заперта, шторы задернуты, да еще его гребаная трубка… Не знаю, как мне теперь отмыть эту вонь с одежды.

— Он пожилой человек, — сказал Джейсон. — У него, может быть, проблемы с кровообращением. Например, атеросклероз, как у моего отца. В нашем доме всегда было так жарко, что мы с трудом засыпали даже зимой.

В стену кабинета Джейсона были вмонтированы мониторы, каждый с собственным видеомагнитофоном. Последние были, запрограммированы на запись всех выпусков новостей, включая «Горячие Новости», с шести местных телеканалов. Джейсон нажал одну кнопку, и все мониторы начали транслировать вечерние новости предыдущего дня.

— Но он странный, Джейсон. У меня от него мурашки по коже.

— Не спорю, он ведет себя необычно, — Джейсон вытянулся во весь свой стадевяностосантиметровый рост на диване из испанской кожи. Его ноги, слишком длинные для дивана, свисали через ручку… Он сцепил руки за головой, укладывая плечи на кожаную Подушку. — Я тоже не так представлял себе консультанта по рейтингам. Раз он позволяет себе такие странности, то должен превосходно справляться со своей работой.

На верхнем правом экране появился и теперь полупрозрачно исчезал логотип «Горячих Новостей», уступая место седоволосому Ли Монтгомери. Ведущий сидел за столом в студии, держа в руках чистые листы бумаги. Ли поднял взгляд и изогнул левую бровь, изображая удивление при виде камеры, после чего улыбнулся и начал читать текст с телепромптера[24]. Оптика телевизионной камеры, как всегда, льстила его лицу. Все на канале знали, что камера любит Ли.

— То есть, ты просто смиришься с этим? — спросила Робин. — Не будешь звонить наверх, протестовать? а.

— А это поможет? Он уже здесь — ты сама видела 5 письмо. Он официально назначен на эту должность — по крайней мере, на время. На твоем месте, я разговаривал бы с ним поосторожнее. Похоже, он не любит, когда с ним спорят.

Все это время Джейсон не отрывал взгляда от мониторов. Черт, подумала Робин, да он постоянно на них смотрит! Словно они могут рассказать, почему падают рейтинги «Канала 1».

— Это не человек, а катастрофа, — не унималась Робин. — Он разрушит канал до основания.

Она демонстративно встала между Джейсоном и мониторами.

— Робин, дорогуша, дай старику шанс. Иногда он дело говорит.

— То есть, ты на его стороне?

Джейсон сел, чтобы лучше видеть мониторы.

— У него определенно есть опыт. Он был иностранным корреспондентом в «Геральд Трибьюн» в 30-е годы, потом перешел на радио. Делал репортажи о Второй Мировой для «Голубой сети» [25]. Да что там, он вел репортаж из разбомбленного бункера Гитлера в 1945 году. Он должен знать, как подать историю. Все-таки у ребят наверху есть мозги. Они не прислали бы его сюда, не будь уверены, что старик изменит ход дел.

Она подошла к нему ближе, закрывая весь обзор.

— Кровь и кишки, — сказала она. — Все, что ему нужно.

Джейсон протянул руки, обнимая ее за талию. Она постаралась не вздрогнуть, wfe’ — Зритель любит такое в новостях, — ответил он. — Да, это нездоровое увлечение. Но по этой же причине водители тормозят на шоссе поглазеть на аварию. Знаешь, как «Нэйшнл Инкуайрер» достиг того уровня, на котором он сейчас?

— Если бы я хотела работать в «Нэйшнл Инкуайрер», пошла бы туда. И была бы там самым охренительным журналистом из всех.

Он привлек ее к себе.

— Не сомневаюсь. Ты отличная репортерша, Робин, и у тебя великое будущее. Поэтому я думаю, что тебе стоит поехать в тот городок и показать нашему консультанту, чего ты стоишь. Это твой шанс. Ему нужна кисть — так добудь ее.

Она пыталась сопротивляться и вырваться из его объятий, но Джейсон был слишком сильным. Он прижал ее к себе, как делал это много раз. Тепло его тела растопило ее злобу. Робин позволила себе расслабиться и прильнула к нему, Положив голову ему на грудь, она вдохнула знакомый запах его тела, и ей стало уютно и спокойно.

— Он пугает меня, Джейсон, — уже тише сказала она. — Не знаю почему, но я боюсь.

— Ты же у меня крепкий орешек, крошка. Справишься.

Она ощущала на своих волосах его теплое дыхание.

— Никогда не встречала таких странных людей, — сказала она.

Джейсон поцеловал ее в макушку.

— Мм мм, мне нравится, — промурлыкала она, теснее прижимаясь к нему. От прикосновений его губ к волосам по телу пробегала дрожь. Он касался какого-то древнего женского нерва, посылавшего примитивные сигналы всему ее телу.

Он вновь поцеловал ее, его губы двигались к ее лбу, кончик языка едва касался чувствительной линии у корней волос. Наконец, он дошел до виска и поцеловал его так воздушно и нежно, что она невольно вздохнула. Подняв голову, Робин потянулась губами к его рту.

Но их взгляды не встретились, потому что Джейсон наблюдал за Ли Монтгомери на мониторах. Очевидно, он не отрывал от них глаз все то время, пока ласкал ее. Злая из-за того, что не получилось завладеть его вниманием полностью, она отодвинулась от Джейсона.

— Эй, Робин, в чем дело?

— Я думала, что могу на тебя рассчитывать.

Он рассмеялся и попытался опять привлечь ее к себе, По она вырвалась из его рук.

— Почему ты не хочешь меня поддержать? — спросила она.

— Ты принимаешь все слишком близко к сердцу, — успокаивал ее он. — Будет у тебя Тот Самый Репортаж, вот увидишь. Просто расслабься и дождись его.

Но момент был упущен. И вместе с ним — Робин понимала это — нечто большее. Она отошла от Джейсона, оказавшись вне досягаемости его длинных рук.

— Но ты не пойдешь Против консультанта, да? — спросила она. — Ни ради меня, ни ради студии, ни даже ради себя.

Теперь Джейсон ничем не мог ей помочь, думала она, так что не было смысла скрывать свое презрение.

— Нам не за что с ним бороться, Робин, — он оставил попытки дотянуться до нее и развалился на кушетке, уставившись в экран. — Я уже бывал в подобных ситуациях. Лучшее, что можно сделать, это плыть по течению, а там — будь что будет. Если старый хрен ошибется, я мигом подсуечусь.

— Ты — допустим, а остальным что делать?

— Робин, признай, наконец, что тебя волнует совсем другое. Ты взъелась потому, что с появлением консультанта тебе почти не дают эфирного времени.

— Поправка: совсем не дают. Ничего. Ноль. Мне это должно о чем-то говорить?

— Старик вроде ясно выразился: ты делаешь все, как надо ему, а он дает тебе шанс прорваться. Почему ты не хочешь ему поверить?

— Потому что он занимается бессмысленными вещами. Утверждает, что вся эта суета вокруг отрезанной руки выльется в большую историю, а сам посылает меня в Миддл-Вэлли без оператора. И требует, чтобы я договорилась с полицией, представляешь? У меня еще репортажа нет, а он хочет, чтобы я пообещала полиции не выходить пока в эфир. Теперь ему нужна эта чертова рука. Не репортаж, а только рука. Как я должна ее добыть? Полицейский даже не отдал ее коронеру.

— Зная тебя, уверен, что ты что-нибудь придумаешь.

— Никуда не денусь, — пробормотала она.

А что если не придумаю, подумала она? Что тогда? Снова начинать на маленькой станции? Потратить еще два года на попытки отвоевать свое место в эфире? Телевидение любит молодость и привлекательность, и Робин не была уверена, что сможет долго ждать пресловутого шанса на прорыв.

Четыре года назад она с отличием окончила факультет журналистики Университета Пенсильвании. Поощряемая вдохновленными профессорами, она начала работать в полной уверенности, что вскоре сделает себе карьеру на телевидении. Профессора постоянно твердили ей, что сейчас для женщин в телевещании наступил золотой век. Они говорили, что мужская монополия на выпуски новостей наконец свергнута, и показывали результаты недавнего опроса, которые свидетельствовали, что отношение количества женщин к количеству мужчин среди репортеров дневных и вечерних новостей — 6:4. А ведь Робин такая образованная и просто создана для объектива камеры! Ее ждет светлое будущее… так ей говорили.

Но профессора ничего не знали о реальном мире. На каждую вакансию, найденную Робин, пробовались девушки в десятки раз привлекательнее ее. Она считала их пустоголовыми блондинками, для которых быть репортером, вероятно, означало то же самое, что быть кинозвездой.

Впрочем, некоторые из них были довольно умны. Робин вскоре поняла, что директоры отделов новостей предпочитают особый тип личностей. Если мужчина принимался на должность ведущего, то обычно это был авторитетный человек с мужественным голосом и спокойным поведением. Рядом с ним должна была находиться улыбчивая блондинка, чаще всего одетая в красный костюм, которая заканчивала выпуск почти флиртующим подмигиванием камере.

Учтя все это, Робин перекрасила свои черные от природы волосы, превратившись в блондинку. Она выбрала не просто светлые, а выжженные светлые волосы — ярче, чем у всех девушек, которых встречала на собеседованиях. Она стала иначе использовать косметику — подчеркивать глаза и губы, подражая стилю, общему для всех женщин на телевидении. Десятисантиметровые каблуки и укладка делали ее рост близким к среднему.

Через две недели после перевоплощения она получила первую должность на телевидении. На маленькой станции в городке Олтуна, Пенсильвания, где в основном выполняла закадровую работу. Такое положение ее не удовлетворяло. Ей приходилось постоянно перепечатывать истории из «Нью-Йорк Таймс» или «Уолл-Стрит Джорнал», сжимая их до пяти- и десятисекундных кусочков, которые она затем собственноручно вбивала в телепромптер. Она ходила вместе с оператором и опрашивала семьи жертв катастроф и преступлений, хотя после монтажа все выглядело так, будто вопросы задавал ее напарник-мужчина.

Пару раз, в двух незначительных репортажах, она появилась перед камерой, и этот факт ей удалось использовать при получении работы в городе Донора на юго-востоке Пенсильвании. Проработав там год, она познакомилась с Джейсоном, который пригласил ее на собеседование и взял работать на «Канал 1». Вскоре она начала появляться с небольшими репортажами о погоде и прочих темах, интересных широкой публике, — плюс все те же закадровые опросы. Наконец-то ее дела вроде бы пошли в гору. Она появлялась перед камерой все чаще. Ее новое положение позволило ей без труда влиться в местное сообщество. Она могла пойти куда угодно, заговорить с ближайшим человеком и обнаружить, что люди не только не отвергают ее, но даже уважают. Робин делала себе репутацию местной телевизионной знаменитости. Она трудилась во внеурочное время и по выходным; ей могли позвонить среди ночи с просьбой приехать на место несчастного случая, или пожара, или преступления. Она была счастлива и неизбежно втягивалась в интимные отношения с нанявшим ее человеком. Джейсон обещал, что даст ей регулярное эфирное время, а потом и должность помощницы ведущего. Она же рассчитывала с его помощью перейти на станцию более крупного канала.

Новые перспективы уже открылись перед ней, как вдруг — угрозой ее карьере — явился Гамильтон Уинфилд.

— Не думаю, что команда «Канала 1» должна паниковать, — сказал Джейсон. — Обычно в такой ситуации, как наша, консультанты по рейтингам просто немного помогают станции. Именно этого я и жду от Уинфилда. Пусть изменит лицо наших новостей — может быть, пригласит нового ведущего или сменит декорации для студии, найдет более душещипательные истории. Изменения чисто косметические, но это лучшее, что сейчас можно сделать, — Джейсон усмехнулся, слушая традиционное прощание Ли Монтгомери со зрителями. — На мести Ли я бы очень беспокоился за свое место.

— Ты же сам нанял Ли, — сказала она. — Я думала, вы с ним друзья.

— Конечно, друзья, — Джейсон пожал плечами.

Но сейчас все в руках консультанта. Так или иначе, для тебя это отличная возможность, Робин. Ты всегда хотела стать ведущей. Может, ты и крутовато замахнешься, но попытка не пытка: попробуй понравиться старику, делай, что он скажет, и все может получиться.

— Ты действительно веришь его словам насчет того, как поднять рейтинги?

— Я сам не знаю, чему я верю. Я смотрю записи выпусков новостей уже шесть лет. Смотрю, анализирую и пытаюсь понять, как сделать их лучше, чем у конкурентов. Видишь, куда это меня привело? На последние строчки рейтингов. А теперь какой-то человек со стороны хочет изменить наш формат, даже не проконсультировавшись со мной.

Джейсон встал, отвернувшись от мониторов. Он снова хотел обнять ее, но Робин не далась.

— А, какого черта, — бросил он, — вдруг старик прав? Немного насилия — вот что сейчас нужно «Каналу 1».

Что-то в его голосе напугало ее.

— Чем оно может повредить? — спросил он.

— Не знаю, — тихо ответила она, потирая руки, чтобы прогнать вдруг охвативший ее холод.

Ей не давал покоя Гамильтон Уинфилд.

Робин боялась, что настоящая причина, по которой странный старик ни с того ни с сего появился на станции, никак не связана с рейтингами.

32

Уже почти наступила полночь, когда Николь услышала тяжелые шаги на лестнице, ведущей на второй этаж. Она закуталась в желтую ночную сорочку и сжалась от страха. Шаги приближались. Великан-полицейский — а она не сомневалась, что это он, даже не пытался идти тихо. На верхней ступеньке он; похоже, обо что-то споткнулся. Она услышала громкий, почти болезненный стон и явственно представила, как он восстанавливает равновесие и продолжает идти. Наверное, напился, решила она.

Дверь в спальню задрожала под ударами его кулака. Николь выскочила из кровати и зажгла свет, озираясь в поисках предмета, который сгодился бы в качестве оружия. Она не собиралась встречать сексуальные домогательства беззащитной.

— Откройте! — прокричал он.

— Уходи!

— Нет… пожалуйста… откройте! — в его дрожащем голосе звучала мольба.

— Уходи!

Вес его огромного тела обрушился на дверь спальни, сотрясая ее. Замок, на мгновение зацепившись за деревянный косяк, сорвался; щепки полетели во все стороны. Дверь рухнула, и массивное тело Отто Бракнера повалилось на пол спальни.

Николь закричала.

Когда Бракнер протянул к ней руку, она увидела, что с ним произошло нечто ужасное.

Из его рта хлестала кровь. Лицо было красным, глаза покрылись сеточкой кровяных сосудов. Когда он вдыхал, из горла раздавался влажный сосущий звук. Похоже, он пытался что-то сказать, но кровь, потоком льющаяся у него изо рта, не давала ему этого сделать.

Беспомощная и напуганная, Николь забилась в угол за шкафом. Она в ужасе смотрела, как Бракнер пытается подняться, падает и начинает ползти к ней; ногти скрежетали по дубовым половицам.

— У-би… райся, — наконец выдохнул он. — Иди…

Раздался последний натужный выдох, и изо рта полицейского вырвался фонтан крови. Неподвижное тело рухнуло на пол. Красные брызги на полу вскоре объединились в лужу, подпитываемую кровью, которая текла у него изо рта и носа. Николь, словно завороженная, смотрела, как кровь течет по полу.

Снова в этой комнате у нее на глазах умер человек. Но на этот раз все было куда ужасней. Полицейский умер не от сердечного приступа, и точно не своей смертью. Количество крови, покинувшей его тело, говорило о серьезном ранении. Его отчаянный стук в дверь, и последние слова… похоже, он хотел предупредить ее, но о чем? Патрульный был гигантом, ростом в 220 сантиметров и весом 130 килограммов. Однако что-то или кто-то убило его. Но как?

Неужели в ее дом все же кто-то проник?

Она прислушалась, но не услышала ничего, кроме собственного испуганного дыхания.

Существовал только один человек, для которого имело смысл ночью проникать в ее дом.

Только у него были сила и решимость, достаточные, чтобы убить великана-патрульного.

Этим человеком был Василий.

Она вспомнила, как он пришел сюда предыдущей ночью. Жизнь с Василием всегда была чередованием кнута и пряника, и Николь до сих пор не научилась угадывать, какую стороны своей натуры он покажет в следующий момент. Она ждала, что после брака с клиентом последует жестокое наказание, но Василий только улыбнулся и, словно отец, благословил их союз, после чего пригласил обоих на невероятно дорогой ужин в «Белладжио»[26]. Он даже дал денег на адвоката, составившего завещание Пола. Василий пожелал им богатства и удачи в новой жизни, и когда они покидали Вегас, Николь почувствовала, что наконец-то освободилась от него. Но прошлой ночью он вернулся: вновь посыпались обещания несметных богатств вперемежку с угрозами и требованиями выполнить новое задание.

И она провалила его, не смогла достать для Василия тот предмет, который, по его словам, мог принести огромные деньги. Он разозлился, когда она вышла из полицейского участка с пустыми руками, и приказал ей идти домой, не желая, чтобы их видели вместе. Она знала, что гнев Василия еще долго не утихнет, и потому, Вернувшись домой, попросила Отто расположиться в комнате на первом этаже.

Она глядела на мертвого полицейского, лежащего у ее ног, и вспоминала его последние слова. Отто поднялся по лестнице и выбил дверь в спальню, желая предупредить ее, чтобы она выбиралась из дома… уходила. Да, именно это и нужно было делать. Убираться из дома. Уходить, уходить, уходить…

Но куда?

У нее не было доверительных отношений ни с кем из соседей, а Василий, человек очень хитрый и предусмотрительный, мог уже сделать их своими союзниками. Нет, идти к соседям было рискованно.

Звонить в полицию она тоже не могла. Увидев второй труп в ее спальне за неделю, да еще патрульного, они ни за что не поверили бы в ее непричастность.

Ей необходимо было найти место, где она могла бы спрятаться на несколько дней. Кто, кроме полиции, мог предоставить ей убежище? Она не знала такого человека, но должна была найти его — кого-то, кто на время укрыл бы ее от Василия.

Но в первую очередь ей требовалось выбраться из собственного дома живой.

33

Осторожно обойдя лужу крови, растекавшуюся вокруг трупа патрульного, Николь подошла к лестнице на первый этаж. И остановилась.

Почему внизу не горел свет?

Неужто полицейский сидел там в темноте, надеясь застать преступника врасплох?

А может быть, это Василий выключил свет, после того как разобрался со своей жертвой.

Так или иначе, лестница вела во тьму, к опасности. Но она же была единственной дорогой к выходу. В конце концов, темнота могла дать Николь преимущество над ее невидимым гостем. Она знала планировку дома лучше, ей были знакомы все углы и предметы мебели. Николь даже когда-то видела фильм, где слепая девушка убегала от убийцы, выключив свет. Нужно только умело лавировать между стульями, столами и лампами — тогда Василий, попытавшись напасть на нее, обязательно обо что-нибудь споткнется или налетит на одну из стен. Возможно, это даже даст ей достаточно времени, чтобы сбежать.

Дрожа от страха, она начала спускаться, медленно и тихо. Ее босые ноги ощупывали каждую ступеньку в поисках скрипучих досок.

Она дошла до нижней ступени и остановилась. Босая и уязвимая, она вдруг поняла, где ошиблась в своем плане.

В любой момент Василий мог просто зажечь свет. Оцепенев и не смея дышать, она прислушивалась к малейшему шороху и в любую секунду ожидала нападения.

Парадная дверь находилась от нее меньше, чем в трех метрах, но Николь казалось, что это расстояние ужасно велико. Слева была дверь в гостиную, справа — в столовую; кроме того, Николь позаботилась, чтобы и парадный, и черный входы были заперты на два засова. Если Василий был в доме, то любая попытка открыть дверь создала бы много шума и отняла драгоценное время.

Поэтому Николь начала медленно двигаться по направлению к кухне, ведя рукой по стене, пока не наткнулась на деревянную дверь в подвал.

Медленно, молясь о том, чтобы неосторожный звук не выдал ее местонахождение, она открыла дверь. Внизу ее встретил прохладный сырой воздух и очередная лестница, более крутая и неудобная. Николь дрожала, и голые ступни скользили по холодному земляному полу. Подвал был старым, со стенами из кирпичей, скрепленных цементом. Она шла вдоль стены, двигаясь аккуратно, чтобы не споткнуться о сваленный здесь хлам. Раньше она редко заходила в подвал. Его использовали в качестве кладовки для старой мебели, инструментов и рабочей одежды. Прохладный воздух был наполнен запахами отсыревшей ткани, ржавеющего металла и влажной земли.

Николь остановилась, ступней почувствовав горку мягкой земли. Значит, где-то рядом была одна из тех загадочных ям, которые кто-то вырыл в земляном полу.

Она вновь пошла вдоль стены. Ей отчаянно хотелось, чтобы было видно хоть что-то: тень, или какие-нибудь очертания, или более темная область во мраке подвала — чтобы понять, в какую сторону идти. Но сюда не проникал даже самый тусклый лучик света.

Ее нога вновь ступила на горку сырой земли. Пальцами нащупав края ямы, она обошла ее.

И вдруг почувствовала, что падает.

Опора исчезла.

Руки инстинктивно схватились за воздух.

Не сумев избежать падения в темноту, она в последний момент вспомнила, что кричать нельзя.

Николь приземлилась на дно ямы — судя по всему, одной из самых больших. По длине и глубине яма напоминала небольшую могилу. Некоторое время Николь лежала неподвижно, прислушиваясь к звукам наверху. Ей показалась, что она слышит, как открывается парадная дверь, затем легкие шаги и скрип половиц. Определенно, наверху кто-то ходил. Нельзя было терять ни секунды. Николь поднялась на колени, выкарабкалась из ямы и доползла до дальней части подвала. Вслепую она нащупала ступени лестницы, ведущей на задний двор.

Лестница вела к двойным горизонтальным дверям, изнутри закрытым на деревянный засов. Отодвинуть его было легко, но вот чтобы открыть двери, их нужно было толкать наверх — а створки были слишком тяжелыми для Николь. Она нагнулась и попыталась поднять их спиной. Грубое дерево царапало ее кожу под ночной сорочкой. Николь, стараясь не наделать лишнего шума, поднимала створку медленно, и когда ей наконец это удалось, на некоторое время замерла, прислушиваясь к звукам снаружи. Слышался только шум колес где-то вдалеке.

Но она не спешила вылезать.

Негромкий звук раздался за ее сонной. Это была дверь в холле — та самая, что вела в подвал. Кто-то пытался открыть ее бесшумно, но ему это удавалось не так хорошо, как Николь. Из-за того, что дверь оказалась открытой, возник сквозняк; ее лицо и тело обдало легким ветерком.

Нужно было выбираться — немедленно! Теперь некогда было думать об осторожности. Николь со всей силы откинула створку и вылезла на задний двор.

Она окунулась в холодный ночной воздух. При ярком свете луны были отчетливо видны очертания кустов, белое здание неподалеку, окна соседних домов. С одной стороны, было легче разбирать дорогу, но с другой, Николь знала, что так ее светлая сорочка более заметна. Она подбежала к ограде и спряталась за кустами.

Дышать получалось только короткими, нервными рывками. Она прислушалась — не слышно ли еще звуков из дома — но уловила только знакомый голос телеведущего, доносившийся из телевизора в соседнем доме.

Происходящее начинало терять смысл. Могло ли быть так, что она просто все это себе вообразила? Или она действительно слышала звук шагов в доме? А что если она просто плохо прикрыла дверь в подвал, и когда подняла горизонтальную створку, дверь открыло сквозняком? Не могла ли собственная паника Николь заставить ее выбраться на задний двор, где она теперь, грязная и мокрая от вечерней росы, пряталась в кустах, словно сумасшедшая?

Нет. Полицейский, вломившийся к ней в спальню, не был плодом воображения. Он и его смерть были настоящими. Настоящей была кровь на полу. И опасность в Доме.

Но куда она могла пойти?

Не к соседям. Даже если Николь могла им доверять — за кого бы они ее приняли, грязную, в ночной сорочке?

Допустим, пустили бы они ее в дом, и что тогда? Они позвонили бы в полицию, а это прямой путь в тюрьму. Нет, нужно было придумать что-то другое. Для начала — убраться отсюда. Почти преодолев задний двор, она услышала лай соседской собаки. Через несколько мгновений вступила вторая, на другой стороне улицы.

Проскользнув в проем в кустах, Николь затаилась. Она старалась двигаться тихо с тех пор, как вылезла из подвала. Кто-то еще шел за ней?

«Боже, нет», — взмолилась она и попыталась спрятаться глубже в колючий кустарник. Сорочка рвалась, цепляясь за тонкие ветки.

Из своего укрытия Николь видела, как в доме зажигается и гаснет луч фонаря. На заднем крыльце возникла тень и, отделившись от темной стены дома, пересекла двор. Николь показалось, что она слышит приглушенный голос. Собака на другой стороне улицы лаяла все беспокойней.

Тень опять прошла по двору — теперь на расстоянии вытянутой руки от того места, где пряталась девушка. Над головой Николь затрещали ветки. В любой момент ее могли обнаружить. Выхода не было.

Вдруг загорелся луч фонаря. Он светил над ее головой и освещал соседний двор, танцуя по газону и детским качелям; затем задержался на мусорных ящиках, выставленных вдоль забора. Собаки опять разнервничались и принялись лаять еще неистовее.

На соседнем крыльце зажегся свет. Луч фонаря погас. Тень отделилась от кустов и пошла к дому. Собака — маленький белый пудель — с яростным лаем выбежала на улицу посмотреть, в чем тут дело. Она пробежала сквозь кусты, не обратив внимания на Николь, к человеку с фонарем. Николь видела, как собака рычит и бросается на него. Затем — резкое движение, хруст костей и предсмертные визги пуделя. Николь вздрогнула.

В этот момент она с ужасающей ясностью осознала, что предупреждения Ростка не беспочвенны.

Кто-то охотился за ней.

Воспользовавшись жалостливыми всхлипами собаки как звуковым прикрытием, она выскользнула из-за кустов. Николь пробежала по соседнему двору, стараясь избегать открытых мест, мимо тележки, поливного шланга, цветочных клумб и припаркованной машины. Когда раздались крики хозяина собаки, она была уже далеко.

Подол ее сорочки промок от росы, ступни исцарапаны гравием, в бедре пульсировала тупая боль от удара о дно ямы в подвале.

Но Николь бежала, сама не зная куда.

У нее не было выбора.

Только продолжать двигаться.

Убираться оттуда, чего бы это ни стоило. Бежать. Искать укрытие. Убежище.

Но где?

Кому она теоретически могла верить в городе, где каждый считал ее чужой? Она почти никого не знала, и мышление этих людей, считавших каждого приезжего подозрительной личностью, было ей непонятно. Как ей укрыться в городе настолько неродном, что даже на похоронах собственного мужа она ощущала себя не на своем месте?

Постепенно из ее мыслей исчезло все, кроме этого вопроса.

Ее ноги болели (Боже, почему она не додумалась надеть шлепанцы), однако она пробежала еще с полдюжины задних дворов, после чего перешла улицу. Были еще дворы, и еще аллеи, где собаки, учуяв ее, также заходились лаем, затем Николь очутилась в старой части Миддл-Вэлли.

Здесь, на вершине холма, громоздилось кирпичное здание, силуэт которого отчетливо выделялся на фоне тонких серебристых облаков. Оно было увенчано куполом с православным крестом. Это была русская старообрядческая церковь Святой Софии — место, где проходила поминальная служба по ее мужу.

Рядом с церковью стояла резиденция епископа — двухэтажное здание, выстроенное из того же кирпича, что и собор.

Оказавшись на церковной земле, Николь сразу почувствовала себя в безопасности. Она когда-то смотрела передачу про гаитянских беженцев, которые укрывались в соборах. Что ж, сегодня беженкой была она. А бородатый священник уже успел продемонстрировать, что чтит древние традиции. Она надеялась, что он ее не прогонит.

Николь обогнула резиденцию епископа, зайдя с черного хода. В кухне горел свет, и в окне виднелся тонкий силуэт человека, сидящего на деревянном стуле. Это была старая женщина — она вышивала церковный гобелен. На ней было черное платье с длинными рукавами и высоким воротником, скрывавшее все тело, кроме костлявых кистей и морщинистого лица. Седые волосы прятались под белым кружевным чепчиком.

Николь постучала в окно.

Вздрогнув, женщина подняла голову.

Николь снова постучала, и женщина выбежала из кухни. Через несколько секунд она вернулась в сопровождении епископа Сергия, кивком указывая тому на дверь.

Рефлекторно Николь одернула ночную сорочку, стрясла грязь с волос и вытерла голые ступни о крыльцо. Догадываясь, что выглядит ужасно, она постаралась изобразить на лице улыбку, когда епископ открыл дверь.

Он казался изумленным, словно видел Николь впервые.

— Матерь Божья, — пробормотал он. Те же самые слова он произнес при их первой встрече.

В дыхании епископа присутствовал еле уловимый запах церковного вина.

Несколько дней назад она не чувствовала ничего» кроме презрения, к этому грубому и неотесанному священнику и к его религии. Но теперь епископ виделся ей единственным возможным защитником.

— Пожалуйста, впустите меня, — с мольбой в голосе попросила Николь.

После секундного колебания священник отошел в сторону, позволяя ей пройти. Он закрыл за ней дверь и жестом приказал старой женщине, с подозрением глядевшей на них из коридора, задернуть занавески.

— Они знают, что ты сюда пришла? — спросил Сергий. Удивленная вопросом, Николь подняла взгляд.

— Вы знаете, кто за мной охотится?

— Ты от кого-то бежишь. Раз на тебе такая одежда, ты, без сомнения, убегаешь и очень боишься за свою жизнь.

Епископ поглядел на нее холодными серыми глазами. Их взгляд словно бы пронизывал ее, пытаясь выведать скрытую истину. Николь задрожала, вдруг осознав, что под ночной сорочкой у нее ничего нет. Соски, к ее стыду, напряглись от холода, выделяясь под гладкой шелковой тканью.

Епископ сказал женщине что-то на русском, и та костлявой рукой помахала Николь, зовя ее за собой.

— Светлана помоет тебя, девочка, — сказал епископ. Его гулкий голос заполнял всю комнату, не оставляя гостье места для возражений. — А потом мы поговорим о твоей проблеме.

Николь шла за Светланой по темному коридору. Пол был голым, без ковра, затхлый воздух отдавал запахом давних лет. Николь поднялась вслед за женщиной и оказалась в небольшом коридоре, освещаемом тусклым светом лампочки. Одна из дверей вела в ванную комнату. Здесь стояла чугунная ванна и старинный унитаз, бачок которого располагался высоко на стене. На столике рядом с раковиной стояла глубокая керамическая чаша белого цвета и кувшин с водой. Рядом с ними лежали кусок белого мыла, мочалка для лица и полотенце. Аккуратно перекинутые через спинку единственного стула, висели черная хлопковая комбинация и белое махровое полотенце. На полу стояла пара шлепанцев.

Ванная выглядела так, словно прихода Николь ждали.

Светлана быстро сняла с девушки ночную сорочку, сказала ей залезать в ванну и садиться на корточки. Прежде чем Николь успела осознать, что происходит, женщина облила ее холодной водой и начала намыливать. Николь пыталась сопротивляться, но у нее осталось слишком мало сил.

— Ты должна очиститься, прежде чем появишься перед святым старцем, — сказала Светлана. Ее голос был скрипучим от старости и с сильным акцентом.

Она мыла Николь как настоящий мастер. Потерев кожу — сначала жестко, затем более нежно — она высушила ее полотенцем и в конце покрыла все тело тонкой пленкой масла.

Только после этого, завернутую в теплое махровое полотенце и обутую в шлепанцы, она привела Николь обратно на первый этаж, в маленькую молельню — комнату без окон, где по стенам были развешаны иконы.

Епископ поднялся с колен.

Его серые глаза вновь пристально разглядывали ее.

— Здесь ты будешь в безопасности, девочка моя, — ответил он на ее вопрос, прежде чем она успела его задать. — Здесь никого нет, только мы трое. Когда-то этот дом принадлежал приходскому священнику, но теперь опустел. Здесь живем только я и моя домохозяйка.

Вдруг Светлана произнесла что-то по-русски.

— Говори на английском в присутствии нашей гостьи, — епископ как будто чувствовал мысли Николь. — Она напугана и боится всего непонятного.

Николь была не в силах отвести взгляд от гипнотизирующих глаз епископа.

— Священник и женщина вроде нее, — скрипя, проговорила старая женщина, — остаются под одной крышей… Это будет настоящий скандал. Что подумают прихожане?

Сергий улыбнулся Николь, игнорируя замечание.

— Я чту древние традиции, — сказал он ей. — Ты пришла сюда в ночи в поисках убежища. Я предлагаю тебе святилище, свой дом. Но ты можешь остаться здесь, только если не пострадает моя честь.

— То есть?.. — не поняла Николь.

— Светлана, — обернувшись через плечо, сказал епископ. — Оставь нас одних. Иди в свою комнату.

Старая женщина недовольно посмотрела на Николь, однако покорно взяла свое шитье и ушла, не сказав ни слова.

— Ты будешь спать в комнате рядом с моей, — сказал епископ.

Николь сделала шаг назад. Она больше не чувствовала себя в безопасности.

— Дверь в твою спальню останется открытой, — сказал епископ, — как и в мою.

— Я благодарна вам за помощь, — голос Николь дрожал, — но я бы чувствовала себя спокойнее за закрытой дверью.

— Если ты остаешься здесь на ночь, то все двери остаются незапертыми и распахнутыми. Я человек Господа. Если женщина прячется от меня за закрытой дверью, это оскорбляет принятые мною обеты, — он схватился за деревянное распятье, висевшее у него на поясе. — У праведников на Руси есть древняя традиция. Они верят, что преданность Господу может считаться истинной, когда она доказывается снова и снова. Иначе вера становится слабой — словно мышца, которой не пользуются. Провести ночь в соседней комнате с женщиной — это будет настоящее испытание моей преданности Богу. Особенно с такой прекрасной женщиной, как ты, девочка моя.

‘‘Николь услышала шум в коридоре. Наверное, Светлана до сих пор стояла за дверью, подслушивая их.

— Тебя послал ко мне Бог, девочка, — сказал епископ. — Послал, чтобы испытать мою веру и подготовить к тем ужасным событиям, что еще грядут.

34

Николь лежала в темноте и ждала, когда придет епископ Сергий. Она знала, что это произойдет.

То, что он был священником, не имело значения. Пусть он вел праведный образ жизни и чтил древние ритуалы своей Церкви, в первую очередь он был мужчиной — а значит, не мог не прийти.

Они всегда приходили.

Ее положили в спальне на втором этаже. Епископ открыл окно, чтобы в комнату проникал легкий ночной ветерок, затем, благословив Николь и пожелав ей спокойной ночи, удалился в свою комнату. Сквозь открытые двери она слышала, как он бормочет что-то по-русски. Молился ли он или разговаривал сам с собой, она не знала. По звуку его тяжелых шагов Николь догадалась, что он ходит взад-вперед по комнате.

Николь уже начала засыпать, когда скрип половицы в коридоре вырвал ее из полудремы.

Сергий, подумала она. Все-таки решился.

В конце концов, чем он отличался от прочих?

Несмотря на все его заявления о вере и преданности Богу, даже он не устоял перед соблазном навестить прекрасную гостью, спавшую в соседней комнате. Она ждала, укрывшись простыней и слушая приближающиеся шаги.

Дверь распахнулась. В дверном проеме, закрывая тусклые лучи света из коридора и отрезая девушке единственный путь к отступлению, стояла крупная фигура бородатого священника.

Николь натянула простыню до подбородка. Сергий медленно подошел к ее кровати.