— Танцовщица из Вегаса выходит замуж за местного, и через месяц тот умирает, — продолжала Робин. — Что вы почувствовали, когда услышали об этом?

— Жалость к ней.

— А что насчет него? Он ведь умер при несколько… ну, необычных обстоятельствах, верно?

— Не сказал бы. Многие мужчины так умирают. Да и женщины тоже.

— Однако же какие-то подозрения у вас возникли, потому что вы потребовали сделать анализ крови.

— Стандартный токсикологический анализ, в нем нет ничего необычного.

— За последние два месяца в их семье умер второй человек, — продолжала давить она. — Что насчет смерти ее свекра? Вы ведь и в его гибели нашли нечто подозрительное, да?

Ход ее расспросов, количество информации, которой она владела, и скорость связывания фактов между собой застали его врасплох. Росток имел определенный опыт работы со СМИ, но до сегодняшнего дня не встречал такой репортерши, как Робин Кронин.

— Откуда у вас эти сведения? — спросил он.

— Конфиденциальный источник.

— Чепуха. Вам рассказал кто-то из офиса коронера?

— Повторяю, мы не имеем права раскрывать свои источники, — самодовольно проговорила она. — Только если они не потребуют обратного.

— Вы держите в секрете своих информаторов, однако не желаете, чтобы что-то скрывали от вас. Как-то нечестно получается.

— То есть, вы признаете, что что-то от меня скрываете?

Поднявшись со своего места, она обошла стол. Ход был эффективным: она прижимала Ростка к стене. Робин села на край стола, и мягкая плоть ее ягодиц уперлась в острую кромку дерева. В результате этого движения ее и без того короткая юбка сдвинулась вверх до опасного уровня. Репортерша этого не заметила — или сделала вид, что не заметила.

— Если я вам чего-то не рассказываю, это еще не значит, что я от вас что-то скрываю, сказал он.

— Вы сейчас говорите, как Клинтон.

Робин улыбалась и вела себя игриво — возможно даже, слегка флиртовала, словно для нее это все было забавой. Она была так близко, что, протяни он руку, мог бы коснуться гладкой поверхности ее черных колготок. Так близко, что он чувствовал мускусный запах ее тела, смешанный с цветочным ароматом духов. Изо всех сил Росток старался отвести глаза от края ее юбки. Смотри на лицо, говорил он себе. Сейчас не время для эротических фантазий. На коже над ее верхней губой блестели капельки пота. Репортерша показалась Ростку чем-то обеспокоенной, сумочку она вновь придвинула так, чтобы та была между ними. Как будто Робин боялась, что кто-то может ее украсть.

— Похоже, шеф, так мы далеко не уедем. Начнем заново, мм?

— Не называйте меня шефом, — сказал он. — Я просто исполняющий обязанности. Это моя временная должность, и я не хочу, чтобы создавалось впечатление, будто я претендую на нечто большее. Зовите меня Ростком, как все.

— Хорошо, Росток, — сказала она с нетерпением. — Предлагаю вернуться к началу. Вы знаете, чья это рука?

— Нет.

— Никаких зацепок или подозреваемых? Зацепок? Господи Боже, где она набралась этих слов — в старых фильмах?

— Нет.

— Хоть какие-то соображения насчет того, почему рука оказалась в банковской ячейке, есть?

— Нет.

Ее улыбка поблекла.

— С вами становится все тяжелее.

— Я просто стараюсь отвечать честно.

— Хорошо. А что вы можете сказать про женщину, у которой был ключ от ячейки?

— А что вы хотите услышать? — резким голосом спросил он. — Она только что похоронила мужа. Вы, наверное, планируете заявиться к ней и приставить к лицу микрофон? Можете даже спросить ее: «Что вы теперь думаете о своем муже, миссис Данилович?» Если вам повезет, заставите ее расплакаться перед камерой.

— Я только пытаюсь докопаться до истины, — сказала репортерша.

— Вы копаете там, где ничего нет.

— Правда еще никому не повредила.

— Тут вы ошибаетесь, — возразил он. — Люди погибают, разводятся, отправляются в тюрьму и даже совершают самоубийства только потому, что кто-то разгласил правду о них. Иногда истину следует держать при себе, как священники хранят тайну исповеди.

— Но вы не священник — вы коп. А я репортер. Кроме того, я знаю, что история здесь есть. Свою работу я могу сделать двумя способами. Первый: изобразить вас положительно, как смышленого копа, который помогает городу. Как человека, умеющего решать проблемы и заслуживающего должности шефа полиции.

Она подвинулась на столе, сев ближе к нему. Когда она двигалась, он уловил еле слышный шелест ее колготок. Росток твердил себе: не расслабляйся, будь начеку. Не позволяй ей отвлечь тебя: несомненно, все ее телодвижения — это часть стратегии, помогающей ей добывать нужную информацию.

— А второй способ?

— Он не такой приятный. Я делаю репортаж, из которого получается, будто вы пытались скрыть информацию и намеренно не предпринимали ничего в отношении этого дела, дожидаясь, пока о нем можно будет забыть.

Она перешла к угрозам. Действовала как настоящий журналист.

— Зачем так давить? — спросил он. — Почему бы вам просто не подождать, пока я не выясню, что здесь происходит? Боитесь, что появится другой репортер и выведает всю историю раньше вас?

— С тем, что у меня есть, я могла быть хоть сейчас выходить в эфир. Рука в сейфе, загадочная вдова, подозрительная смерть ее мужа и его отца. Уже неплохой репортаж.

— Нет, это репортаж из нескольких несвязных фактов.

— А мне не обязательно иметь цельную историю. Телевидение не так устроено. Все, что мне нужно, — это в эфире задать все те же самые вопросы, что я задала вам. А потом сказать, что вы отказались ответить.

— Понятно… Я смотрю, вы не из тех, кого легко разубедить, да?

— Я никогда не сдаюсь, — ответила она, и села на стол еще выше, скрестив ноги. — Но есть выход: если вы согласитесь мне помочь, я могла бы пока не выходить в эфир.

— Вы могли бы? — переспросил он.

— Если шеф узнает, что вы содействуете прессе, мы бы с ним все обговорили.

— И какого рода содействие вам требуется?

Она наклонилась вперед. Ростка начало раздражать ее стремление быть чуть ли не вплотную к нему. С того самого момента, как она тут появилась, Робин старалась находиться как можно ближе: сначала обошла стол, когда Росток отодвинулся от него, а теперь сидела на столешнице и ее колени почти касались его груди.

— Вы расскажете мне все, — сказала она. — Абсолютно все, что знаете об этом деле.

— Допустим. И что дальше?

— А дальше будете держать меня в курсе его развития, и тогда мой репортаж появится в эфире только тогда, когда вы будете готовы все обнародовать. Да: само собой, мне достаются эксклюзивные права на него.

Она поглядела на полицейского с дерзкой улыбкой на губах и пожала плечами: словно простота ее предложения была настолько очевидной, что он должен был принять его немедленно.

Он потянулся за стаканом кофе. Репортерша вздрогнула и поспешила отодвинуть свою сумочку: так, чтобы он ее не задел. Росток посмотрел ей в глаза и подумал, — в ее поведении есть что-то странное. То она смотрит прямо на него, вся из себя искренняя и честная, а то отводит взгляд, испугавшись за сумочку.

— Не знаю, — осторожно проговорил он. — Не знаю, можно ли вам доверять.

— Даю вам слово.

— Ваше слово.

— Вы в нем сомневаетесь?

— Да нет, просто не уверен, — он намеренно тянул время. — Может, мне стоит посоветоваться с канарейками.

— Канарейками? — сбитая с толку, она нахмурилась.

Кивком он указал на клетку у нее за спиной.

— Это шахтерские канарейки. Они очень чувствительны: как к газу из шахт, так и к частоте звука. Можно сказать, что это природные детекторы лжи. Если в вашем голосе есть признаки стресса или напряжения, предполагающие, что вы говорите неправду, они способны это уловить. В их среднем ухе возникает что-то вроде гармонического резонанса, из-за которого они начинают нервничать и прыгать по клетке.

Репортерша обернулась к клетке с птицами. Росток поневоле улыбнулся, что у него все так легко получилось. Воспользовавшись моментом, он протянул руку и схватил сумочку.

— Это все чушь насчет канареек, — сказал он Робин, которая, повернувшись, увидела, как он роемся в ее сумке. — Вы слишком доверчивы для репортера.

Она пожала плечами. В ее взгляде читалось «ну и черт бы с ней».

— Полагаю, у вас есть разрешение на это, — сказал Росток, доставая автоматический пистолет 25 калибра. Он вынул обойму и достал патроны, прежде чем положить оружие на стол.

24

Впрочем, его больше заинтересовал другой предмет, из-за которого она как раз и двигала сумочку так, чтобы та постоянно находилась между ними. Это был компактный японский диктофон, в длину не больше пачки сигарет, а в ширину раза в три меньше. Судя по надписи, сделанной маленькими серебряными буквами, он реагировал на голос. В узком окошке виднелись две катушки пленки.

— Поразительные вещи сейчас делают, — проговорил он, глядя, как пленка начала вращаться при звуке его голоса и перестала, когда он замолчал.

Без лишних слов он принялся нажимать на маленькие кнопочки, пока наконец не нашел «EJECT». Достав кассету, Росток кинул ее в остатки кофе.

— По закону запрещено записывать разговор, не предупреждая об этом своего собеседника.

— Вы только что уничтожили улику.

— Не стоит из-за нее беспокоиться, — он пожал плечами, после чего встал и подошел к кофеварке. — Я сделаю вам еще кофе.

Росток сменил промокший фильтр на новый, и вскоре кабинет вновь наполнился приятным кофейным ароматом.

— Странно, что вы меня еще не выкинули, — сказала она. — Большинство копов сделали бы именно так.

— Были времена, когда и я бы так сделал, — ответил он. — Однако как временному шефу полиции мне следует быть более дипломатичным.

— Я бы не возражала, будь вы еще и посговорчивее.

Росток смотрел на кофеварку, которая опять принялась кашлять и вздыхать, после чего, наконец, струйка коричневой жидкости потекла в стеклянный кофейник».

— Я хочу вам кое-что рассказать, — негромко произнес он, не поворачиваясь к Робин. — Объяснить, почему мне не хочется распространяться обо всей этой истории с рукой — по крайней мере, пока я не набрал достаточно фактов.

— Я слушаю.

— Все дело в менталитете местных жителей. Миддл-Вэлли совершенно не похож на остальные города. Родословная многих его обитателей происходит из России: либо они сами иммигранты, либо дети и внуки иммигрантов. И город постоянно пополняется — причем, в основном, родственниками местных. Так или иначе, с каждым годом русских здесь все больше и больше.

— Это я и так знаю, — уставшим голосом сказала она. — Во время распада Союза я работала на местной радиостанции и проводила пару опросов.

— Если перечитаете те интервью, то поймете, с какими людьми мне приходится иметь дело, — он налил кофе и поставил стаканчики на стол. — Русские всегда были загадочным народом. Они верят в чудотворные иконы, предсказания будущего и святых целителей. Русские иммигранты, приезжавшие в Миддл-Вэлли, принесли сюда свои суеверия и религиозные традиции.

Он не спеша потягивал кофе, отметив, что Робин к своему не прикасается.

— В нашем городе три разные русские церкви, и каждая предлагает свое видение православия. Также здесь есть несколько групп раскольников, которые исполняют свои ритуалы в заброшенных зданиях и частных домах. Секта Хлыстов верит, что может добиться спасения через дикие сексуальные оргии. Молокане — приверженцы пацифизма. Дырники поклоняются небу сквозь дыру в крыше. А Божьи Люди называют себя «детьми господними» — считается, что во время проведения своих обрядов в России они имели обычай калечить женщин. Приезжие поражаются, когда слышат об этих сектах, — а ведь это только несколько из тех подпольных культов, что существуют в России. У нас, как в любом сообществе русских иммигрантов, имеются их представители.

— Вы говорили что-то о святых целителях, — сказала она, так и не притронувшись к кофе. — Они есть в Миддл-Вэлли?

Самый известный — епископ Сергий, — сказал Росток. — Он утверждает, что продолжает традицию русского старчества, — заметив вопрос в ее взгляде, он объяснил: — Старцами называли святых, в давние времена скитавшихся по Руси. Они несли слово Божье и исцеляли больных.

— Они по-настоящему… то есть, действительно лечили?

— Если верить всему, что я слышал, то да. Мой дед много мне о них рассказывал. В те дни врачей в деревнях не было. Если человек заболевал, ему оставалось либо лечиться народными средствами, либо ждать странника-старца, способного его исцелить.

— А этот епископ… вы так сказали?

— Да, как в католичестве.

— …этот епископ Сергий, он все еще здесь? В Миддл-Вэлли?

— Здесь, — сказал Росток. Разговор приобрел неожиданный оборот, и Робин теперь задавала вопросы менее настойчиво и уверенно. Хотя, пока она не давила на него по поводу таинственной руки, он был только рад отвечать ей. — Сергий — глава русской старообрядческой церкви Святой Софии. Она сейчас не в лучшем состоянии, но остается самой красивой в городе.

— Я хотела бы больше узнать о нем… — начала она, но затем, видимо, почувствовала, что нужно как-то обосновать свою просьбу: — Здесь может быть что-нибудь интересное.

— Ну, во-первых, он не настоящий епископ. То есть, он не был рукоположен на сан.

— Но у него церковь…

— Это автокефальная церковь, — сказал Росток. — Иными словами, она никому не подчиняется, что дает Сергию право присвоить себе такой сан, какой ему хочется. Он приехал сюда из сибирского монастыря и, обнаружив, что у Святой Софии нет постоянного приходского священника, поселился в доме рядом с церковью и объявил себя ее главой. Церковь тогда мало что собой представляла. Ее построили старообрядцы, бежавшие из России под давлением иерархов. Мой дед говорил, что они не желали принимать новые ритуалы и хотели молиться так, как это делали их предки. За то, что они отказались принимать нововведения в литургии, их дома уничтожили, деревни сровняли с землей, а священников сожгли заживо. Во имя реформы Церкви было убито двадцать тысяч старообрядцев. Выжившим пришлось уйти в подполье. Некоторые приехали в Америку. Они селились в районах Эри и Питтсбурга и здесь, в Миддл-Вэлли, где и построили церковь Святой Софии. Когда приехал Сергий, ее здание уже разваливалось. Многие из тех староверцев, что основали церковь, умерли, а их дети покинули город. Осталась всего горстка прихожан — слишком маленькая, чтобы поддержать священника. Однако за год Сергию удалось все изменить и значительно увеличить приход.

— Каким образом?

— Творя чудеса. Исцеляя людей.

— Внушением?

— Он предпочитал называть это чудотворным исцелением. Говорил, что ему дана сила избавлять от любого недуга.

— И люди ему поверили?

— После первого исцеления — нет, — сказал Росток, — Русские не только суеверны, они еще и недоверчивы. Прихожане потянулись к нему только после третьего или четвертого исцеления. Довольно скоро начали приезжать люди из Рединга[19] и Филадельфии. Они считали, будто Сергий способен избавить от рака, заболеваний Легких, лейкемии, диабета — да чего угодно.

И это правда? Я хочу сказать, люди действительно выздоравливали?

— Расследования, конечно, не проводилось — по крайней мере, такого, как в католической или традиционной православной церквях. Некоторые из так называемых исцелений оказались обыкновенным внушением, вызвавшим временное облегчение… Но были и другие случаи. Он читал молитвы над людьми, прикованными к кровати неизлечимыми болезнями, и те вставали на ноги и начинали ходить. Я знаю по крайней мере пятерых из них: они до сих пор живы, хотя прошло уже двадцать лет. И до сих пор каждое утро ходят в его церковь. Одна пожилая женщина сейчас живет с ним в доме возле церкви, она работает там горничной. Врачи поставили ей диагноз — неизлечимый рак шейки матки, и сказали, что жить ей осталось четыре месяца. Это было двадцать лет назад. Говорят, что Сергий положил руки ей на живот и всю ночь молился. Утром его нашли на полу, абсолютно лишенного сил. Но женщина была здорова. Она оставила своего мужа и посвятила жизнь Сергию.

— Невероятно.

— Видимо, для старцев такое нормально, — сказал Росток. — Древние легенды говорят, будто они обладали силой, с помощью которой могли лечить больных, предсказывать будущее и читать мысли.

— Вы ведь не придумываете это все? — сказала она с толикой прежнего цинизма в голосе.

— Старчество — древняя русская традиция, — продолжал Росток. — Достоевский писал о старце по имени Зосима, ученики которого обретали силу самопознания, помогавшую им в борьбе за духовное развитие. Это, конечно, звучит хорошо, все эти рассказы об исцелениях и просветлении, но есть и темная сторона. Старец требует от своих учеников полного повиновения. Он обретает абсолютную власть над их умами. Если верить легендам, настоящий старец может читать мысли других людей и постепенно менять их волю на свою, после чего он способен управлять их разумом.

— Но если он может исцелять больных… — прошептала Робин. — Ведь он до сих пор этим занимается?

— Не уверен, — ответил Росток. — Он давно не проводил исцелений на публике. Сейчас численность его прихода сократилась почти до первоначального уровня. Некоторые люди, которые знакомы с епископом и знают, что происходит внутри церкви, говорят, сейчас он отчаянно ищет способ вернуть себе прежние силы.

Он осекся, вдруг поняв, что уже сказал ей слишком много. Репортерша сделала хитрый ход, притворившись, будто ее интересуют легенды о Сергии и старцах, когда ее настоящей целью было вытянуть из него эту информацию. Неужели, спросил себя Росток, она начала подозревать, что человек, чье имя написано на бумаге из сейфа, был одним из самых известных старцев-целителей в русской истории?

— В общем, я хочу, чтобы вы поняли, что произойдет, если ваша история прозвучит с экранов телевизоров, прежде чем у нас на руках будут все факты. Местные люди до сих пор сохранили обычаи и суеверия родной страны, — не только сами иммигранты, но и их дети, и даже внуки.

— Как вы, например?

— Древние традиции искоренить нелегко, — продолжал он, проигнорировав ее комментарий. — Горожане узнали о руке из сейфа, и теперь я должен объяснить им, как она там оказалась и кому принадлежала, иначе они изобретут собственные сверхъестественные объяснения. Например, решат, что это знак свыше или проделки Антихриста.

— Абсурд какой-то, — сказала она.

— Для вас — может быть. Но для жителей Миддл-Вэлли — особенно тех, что постарше, — это обычный ход мыслей.

— «Знак свыше», — пробормотала она. — «Проделки Антихриста»… Звучит как название фильма о паранормальных явлениях, — он почти вживую видел, как в ее голове проносятся кадры из будущего репортажа. — Религиозный оттенок придаст истории глубину. Можно было бы опросить староверцев и некоторых сектантов — как вы их назвали, хлысты? Если разрешат, заменять изнутри их церковь, — ход ее мыслей развивался именно так, как он и боялся, а голос от волнения становился все громче. — Связь с суевериями русских иммигрантов внесет в историю любопытный этнический угол зрения. Не исключено, что ее подхватит и пресса.

— Вот видите, вас заботит только ваш чертов репортаж. Почему вы никак не хотите поверить — это просто отрезанная кисть, ничего мистического в ней нет.

— О мистике начали говорить вы, — напомнила она. — И меня это, если честно, заинтриговало.

— Послушайте; я хочу с вами сотрудничать и помогу, если получится. Но прежде чем вы пойдете с этой историей на телевидение, дайте мне время выяснить, что тут творится. Чья это рука. И как она попала в сейф.

— Но ваше расследование не движется в том направлении, — возразила Робин. — Вы просто тянете время. Держите руку в морозильнике и до сих пор не сделали ни одного анализа — даже коронеру не сообщили. Чего вы ждете, знамения?

— Если бы я сообщил коронеру, то съемочные группы всех телекомпаний Скрантона уже прибыли бы сюда. Приехали бы журналисты из местных газет, а, может, и из «Нэйшнл Инкуайрер». И все — начался бы балаган. Его-то я и пытаюсь избежать. И хочу, чтобы вы мне в этом помогли.

Робин такой расклад устраивал. Выражение ее лица осталось прежним — разве что глаза слегка сощурились.

— Только если мне это будет выгодно, — сказала она. Росток подождал, пока она подумает.

— Вы обещаете мне эксклюзивные права на эту историю? — спросила она.

— Такого я обещать не могу, — ответил он. — Я ведь не знаю, что и кому успел рассказать банковский охранник. Но я могу обеспечить вам своего рода защиту: дам вам знать, как только другой репортер начнет здесь что-то вынюхивать. По крайней мере, у вас будет преимущество.

— Этого мало. Мне необходима информация. Детали. Я должна знать об этом деле все то же самое, что и вы, и хочу иметь право цитировать ваши слова.

— Дайте мне семьдесят два часа, — решил он. Вернетесь через трое суток, и я скажу вам, что надумал.

— Вы действительно полагаете, что я остановлю собственное расследование на три дня?

— Да. Вы не должны расспрашивать никого, кто был тогда в банке.

— Абсолютно неприемлемо.

— Таковы мои условия, — настаивал он.

— Нет, Росток, вы не можете оставить меня с пустыми руками. Я должна вернуться на станцию хоть с какими-то результатами.

— Скажите, что я вам помог. Да, и скажите, что никакой другой репортер не получит вашу историю, пока мы с вами сотрудничаем.

— Могу я вернуться с оператором, чтобы он здесь немного поснимал?

— В ближайшие трое суток — нет.

— Боже, вы хоть знаете, как с вами трудно? — поинтересовалась она. — Расскажите мне хотя бы предысторию всех этих событий — не для эфира.

— Это сделка?

— Ну да, — вздохнула она. — Я без работы на семьдесят два часа, но вы расскажете мне всю предысторию, чтобы компенсировать уничтоженную кассету.

— Строго не для эфира?

— Обещаю.

Росток удивился тому, как легко она согласилась. Он не был уверен, что Робин сдержит слово, однако ее натиск ослабил его внимание, и потому он хотел выставить ее прежде, чем скажет лишнее.

Он говорил осторожно, стараясь не раскрыть ничего важного, и подкидывая ей только те факты, которые она могла узнать от Зимана, Франклина или любого, кто был в банке в момент вскрытия ячейки.

Он не стал объяснять, почему считал гибель Ивана Даниловича убийством и то, как именно умер Пол.

Он не сказал, что отправил Отто Бракнера охранять вдову Пола.

И самое главное: он умолчал о том, что интересовало ее больше всего. О надписи на бумаге, в которую была завернута кисть.



На высоком каменистом плато старик разворачивал завтрак: черный ржаной хлеб, сливочное масло, палку колбасы, нарезанную карманным ножом, пиво — для него и сладкий апельсиновый сок — для мальчика.

— Император Николай II, как и все прежние цари, имел полный контроль над жизнями миллионов людей, — сказал старик. — Но его сын умирал, и здесь царь был бессилен.

— А почему умирал его сын?

— Царевич родился с болезнью под названием гемофилия, — ответил старик, зная, что информация откладывается в памяти мальчика. — При этом недуге любая рана или порез становятся причиной обильного кровотечения. Лекарства от гемофилии в то время не существовало, а значит, самая маленькая царапина представляла собой смертельную угрозу. Каким-то образом маленький царевич дожил до четырех лет. Это было… дай-ка посчитаем… — старик начал загибать пальцы, — где-то в начале 1908 года. Да, в 1908 году он упал, играя со своими сестрами. Тут же из его рта и носа потекла кровь, начались ужасные боли. Возникло внутреннее кровотечение, за одну ночь нога мальчика распухла чуть ли не вдвое. Лучшие доктора России были не в силах помочь. Императорской семье объявили, что мальчик скоро умрет. Уже написали официальное объявление о смерти царевича, в столице готовились звонить в колокола.

— Но Распутин умел заговаривать кровь, — радостно вскричал мальчик. — Он мог спасти царевичу жизнь, да?

Старик улыбнулся тому, как быстро его внук делал выводы.

— Да, — подтвердил он. — Распутин явился тогда, когда все потеряли надежду. Он преклонил колени перед кроватью Алексея и долго молился. Затем коснулся правой рукой ноги царевича и сказал, что все будет хорошо. И в тот же момент царевич открыл глаза и улыбался. Кровотечение прекратилось. На следующий день он уже танцевал в зале дворца.

— Это все по правде было, дедушка? — на какой-то момент мальчик забыл о еде. — То он умирал, а то уже живой?

— Много свидетелей видели, как это произошло, включая докторов. Никто не мог объяснить этого тогда, никто не может и сейчас.

— А Распутин только молился и все? И не давал ему никаких лекарств?

— Никаких. Только молитвы и наложение рук.

— Значит, это было чудо, — решил мальчик.

— Конечно, — улыбнулся старик. — Именно чудо. Спасением царевича Распутин продемонстрировал императорской семье свои чудотворные способности. С тех пор, если царевичу становилось хуже, царица посылала за Распутиным. И всякий раз тот останавливал кровотечение.

— Но раз у него были такие невероятные силы, почему кровотечения опять возвращались? — спросил мальчик. — Почему он не вылечил царевича навсегда?

25

Росток впервые познакомился с профессором Уильямом Альцчиллером, когда посещал курс его лекций «Научные процедуры в распознавании человеческих останков», который тот читал для местных полицейских в прошлом году.

Альцчиллер работал профессором судебной антропологии в Университете Скрантона. Он был признанным специалистом в этой области и иногда выполнял задания министерства обороны США. Около десяти лет назад его отправили в Камбоджу, чтобы опознать останки солдат Вьетнамской войны.

В «Скрантон Таймс» те события описали так: кто-то из племени монтаньяров[20] нашел обломки вертолета, разбившегося во время войны в районе Пэрротс-Бик, на границе Вьетнама. По опознавательным знакам удалось определить, что это санитарный вертолет для эвакуации раненых. Если верить военным офицерам, сопровождавшим Альцчиллера, вертолет сбили вьетнамцы, база которых находилась в Камбодже. Ржавые пробоины, идущие по днищу ровным швом через одинаковые промежутки, словно ряд заклепочных отверстий, указывали на то, что стреляли из пулемета.

Тела солдат все эти годы пролежали в ущелье. Несколько поколений паразитов кормились ими, спаривались и откладывали яйца в разлагающейся плоти, пока под бронежилетами не обнажились кости. Тогда жуки с червями оставили трупы в своих вечных поисках пищи.

К тому времени, как прибыл Альцчиллер, все тканевые и кожаные материалы, бывшие на месте крушения, разложились или были уничтожены влагой и плесенью; какие-то неизвестные микробы наполовину разделались с резиновыми частями. Кости лежали, раскиданные в беспорядке. Многие унесли животные джунглей. Из двенадцати тел только у двух были полные скелеты. Остальные удалось восстановить лишь частично.

Несмотря на это, Альцчиллеру удалось опознать восемь пехотинцев. Для остальных он составил описание физиологических характеристик, основываясь на найденных фрагментах, после чего сумели идентифицировать еще троих: просканировав базы данных по пропавшим без вести, нашли членов семей, и сделали тест на ДНК.

Выслушав восхищенный отзыв Ростка о той статье из «Скрантон Таймс», Альцчиллер нахмурился:

— Я стараюсь больше не говорить об этих заданиях, — сказал он. — Особенно с прессой. Некоторым работникам факультета до сих пор не нравится мое сотрудничество с министерством обороны — несмотря на то, что оно помогает людям.

— А что они думают о сотрудничестве с полицией? — спросил Росток.

— Думаю, найдут причины критиковать и его. Когда наступит этот день, я лишусь работы. Итак, что вы мне принесли?

Альцчиллер глядел на картонную коробку из-под обуви, которую Росток держал подмышкой. Они были в здании университета, в кабинете профессора, где из мебели стоял только небольшой рабочий стол и два стула в углу; комната примыкала к огромной лаборатории, расположенной на верхнем этаже факультета естественных наук. В университете только что завершились утренние лекции, и профессор все еще был в лабораторном халате. Природа наградила его формой тела, чем-то напоминавшей грушу. Тонкие пряди каштановых волос на голове, по большей части лысой, служили черешком. Лицо было круглым; нижняя губа постоянно выпячена, будто в гримасе недовольства. Плечи, как и грудь, были узкими, однако живот и бедра выбивались за пределы пропорций верхней части тела. Ходил профессор, раскачиваясь, и Росток задался вопросом, как ему удается втиснуться в стул. Под его комплекцию больше подошел бы диван.

Росток ожидал, что увидев содержимое коробки, Альцчиллер удивится. Но вместо этого профессор радостно улыбнулся, словно ему принесли красивую антикварную вещицу, а не отрезанную человеческую кисть. — Где вы это нашли? — спросил Альцчиллер.

— В хранилище Государственного банка Миддл-Вэлли.

— Они там хранят части тела? — Альцчиллер усмехнулся собственной шутке. — Или кто-то оставил ее в залог?

Росток оставался серьезным.

— В хранилище, говорите? — Альцчиллер не сводил глаз с руки.

— Если точнее, то в банковском сейфе.

— И зачем вы принесли ее мне? Это ведь улика. Вам разве не нужно передать ее коронеру?

— Я бы предпочел не извещать государственные учреждения. По крайней мере, пока, — заметив скептический взгляд профессора, он добавил: — Кроме того, О’Мэлли не даст мне тех ответов, которые сможете дать вы. Он скорее политик, чем коронер. Если я отдам ему руку, он пойдет с ней к телевизионщикам, чтобы засветиться перед ближайшими выборами.

Альцчиллер, соглашаясь, кивнул.

— Чего вы хотите от меня?

— Во-первых, от вас требуется обещание хранить все в секрете. Мне не нужно, чтобы кто-то знал о руке и о том, что я принес ее вам.

— Если вы про прессу, то свой урок я уже получил, — сказал Альцчиллер. — Интервью я больше не даю.

— Это хорошо. Потому что я собираюсь оставить руку вам. Работайте с ней, проводите анализы? — в общем, разузнайте как можно больше. Отпечатки пальцев уже сняты и отправлены в ФБР, но поиск по их базе ничего не дал. Надеюсь, у вас что-нибудь выйдет.

Альцчиллер натянул резиновые хирургические перчатки и достал пакет из коробки. Рука уже успела оттаять.

— Что ж, кисть определенно свежая, — сказал профессор, наклоняя пакет, чтобы рассмотреть обрубок под другим углом. — Это можно сказать без всяких тестов. Кровь еще не полностью свернулась, значит, ампутация произошла час-два назад, не больше.

— Ее обнаружили вчера около половины шестого вечера.

Нижняя губа Альцчиллера вопросительно изогнулась.

— Не может быть. С тех прошло почти двадцать часов.

— Поверьте мне, — сказал Росток. — Я там был. И с тех пор рука лежала у меня.

— Но вы только посмотрите на цвет кожи, — Альцчиллер открыл пакет. Росток вновь почувствовал пшеничный запах. — Кисть, отрезанная от запястья, должна была потерять всю кровь и посереть за несколько минут. Но у этой кожа до сих пор розовая, и вены не лопнули — то есть, вся кровь еще внутри. И посмотрите на рану! При обычных условиях кровь должна была бы свернуться и потемнеть. Очень странно, что за двадцать часов рана не покрылась корочкой, а на плоти не появились признаки омертвения.

— Может, это потому, что я ее заморозил? — предположил Росток. — Сейчас рука оттаяла, но я всю ночь держал ее в морозильнике, чтобы предотвратить разложение.

— Никогда не замечали, что происходит со свежим бифштексом, если его заморозить? — поинтересовался Альцчиллер. — Кровь кристаллизуется и претерпевает молекулярные изменения, в результате чего теряет свой ярко-красный цвет. Но поглядите сюда, — он показал на зияющую рану. — Мясо насыщенного красного цвета, кровь — как в живом теле. Нигде на конечности не видно признаков разложения. Так выглядела бы ваша кисть, отрежь я ее прямо сейчас. Состояние этого образца определенно не соответствует тем условиям, в которых он находился.

Росток решил пока не излагать Альцчиллеру предположения насчет того, сколько кисть могла пролежать в сейфе. Особенно ему не хотелось говорить профессору, что, если верить банкиру, сейф не открывали больше пятидесяти лет. «Пусть проведет свои тесты, тогда посмотрим», — рассудил Росток.

Он последовал за Альцчиллером в лабораторию. Она представляла собой огромное помещение с двумя рядами рабочих мест для студентов, на каждом из которых была раковина, четыре горелки, набор пузырьков и пробирок, два микроскопа и компьютер. Вдоль стен стояли полки и шкафы с прозрачными дверцами, заставленные высокими стеклянными сосудами, банками и картонными коробками, на которых были надписи на латыни.

В некоторых из сосудов плавали заспиртованные человеческие органы.

В центре комнаты находился стол из нержавеющей стали; края его были немного загнуты кверху, чтобы жидкость не стекала на пол. Стол был достаточно длинным, чтобы вместить тело человека, даже относительно высокого. К этому столу и подошел Альцчиллер.

Он осторожно достал руку из пакета и положил ее на стол ладонью вверх.

Очень интересно, — пробормотал профессор. Он дотронулся до руки металлическим инструментом с крючком на конце, напоминающим инструмент стоматолога. Подергав кожу, он перевернул руку и потрогал кончиком зонда окровавленную рану. Капля липкой крови осталась на крючке. — Вчера днем, говорите? Я надеюсь, это не розыгрыш?

— Если нужно, могу привести вам свидетелей.

— Сколько времени вы мне дадите на обследование?

— А сколько понадобится?

— Я начну прямо сейчас, — Альцчиллер щелкнул выключателем, над головой зажглись яркие лампы. Зацепив крючком зонда большой палец кисти, профессор осторожно подвинул ее к свету. — Не хотелось бы снова ее замораживать. Чередование заморозки и оттаивания пагубно влияет на образцы.

— Как много вы сможете рассказать о человеке, которому она принадлежала?

— Немало, — уверенно ответил профессор. — Так как у меня в распоряжении целая кисть, я нарисую вам довольно подробный портрет. Обычно, чтобы определить рост, требуются кости побольше, но я могу работать и с тем, что вы принесли. У вас будет примерный вес, телосложение и мускулатура. Это вопрос экстраполяции: распределение жира и мышц на ладони весьма показательно отражает общее состояние тела. Тест на протеин сыворотки[21] может многое рассказать о предпочтениях в пище и даже об этническом прошлом. Все дело в отклонениях от нормы, которые удастся обнаружить. Ведь мы ищем именно отклонения — только по ним можно установить личность.

Он провел зондом под ногтем среднего пальца. На стол упал маленький комок земли. Альцчиллер осторожно взял его пинцетом и положил на предметное стекло микроскопа.

— Если удастся обнаружить что-нибудь в образце почвы, я даже смогу рассказать вам, где была жертва в момент смерти. Что касается общих характеристик, на их установление потребуется время. Могу я привлечь кого-нибудь из студентов? У меня есть несколько помощников, которые обожают подобные задания. Они могут делать анализы тканей, пока я буду работать непосредственно с кистью.

— Только если вы уверены, что они будут молчать, — сказал Росток.

— Знаю-знаю, вы не хотели бы прочесть об этом в завтрашних газетах.

— Ко мне уже приходили с телевидения.

— Это еще хуже, — посочувствовал Альцчиллер.

— Может быть, им стоит проводить тесты вслепую? — предложил Росток. — Просто дайте им образцы тканей, не показывая руку.

Другим инструментом с маленькой ложечкой на конце Альцчиллер взял с раны каплю крови. Ее он тоже поместил на предметное стекло.

— Все и впрямь настолько секретно? — спросил он.

— Понимаете, у меня и так уже проблемы с коронером, потому что я работаю с тем, что должно быть у него. Если он узнает, что я без его ведома отдал кисть вам, то может позвонить в прокуратуру и обвинить меня в сокрытии улики. Он вполне может зайти так далеко, — подумав немного, Росток добавил: — Тогда под ударом окажетесь и вы.

— За моих ассистентов не волнуйтесь, — успокоил его профессор. — Они работают со мной над новым заданием министерства обороны. Что-что, а секреты они хранить умеют.

Все это время Альцчиллер занимался предварительным обследованием кисти. В руках у него был очередной инструмент, — что-то вроде ножниц, которым он разрезал свежее мясо на ране.

— Похоже, кисть ампутировал врач, — заключил Альцчиллер. — Или человек, знакомый с анатомией. Её отрезали у самого конца запястных костей — там, где они соединяются с лучевой и локтевой. Несмотря на то, что на ладьевидной кости осталась царапина, в остальном ампутация проведена чисто, с минимумом погрешностей.

Профессор отрезал небольшой кусочек мяса с запястья.

— Ну, хорошо, — сказал он наконец, выпрямившись. — У меня есть студент, Майкл Чао, которому я доверяю самые ответственные задания. Ему разрешен доступ к секретной информации министерства обороны. Майкл будет мне ассистировать. Скажите, есть ли какая-то еще информация о руке или о том, как она попала в хранилище? Мне может помочь буквально все.

— Я обзвонил все больницы в радиусе пятидесяти миль, — сказал Росток. — И все полицейские участки. Несчастных случаев с потерей кисти не было — только пара сломанных костей и одно изувеченное плечо.

Он испытывал чувство вины за то, что не был с Альцчиллером полностью откровенным. В конце концов, имелась еще надпись на церковнославянском языке, о которой можно было бы рассказать. Но Росток решил скрыть ее по той причине, что это было имя человека, который мог и не иметь никакого отношения к руке. По крайней мере, законы физики и времени еще никто не отменял.

В прогулках со стариком мальчику особенно нравилась его манера есть по-мужицки». Вместо того, чтобы делать бутерброды, дед отрывал хлеб и мясо кусками и макал их в мягкое масло, как раньше делали сибирские крестьяне.

— Русские цари полагали, что их власть дана им самим Господом, — продолжал старик. — Как и все правители до него, Николай не только правил нацией — он был еще и главой Русской Православной Церкви. Распутин, напротив, вышел из бедноты и большую часть своей жизни проповедовал смирение. Вот почему он продолжал носить крестьянские одежды и есть руками, даже на банкете в императорском дворце. Крестьяне верили, будто через Распутина Бог хотел напомнить царю об ограниченности земной власти. В конце концов, именно Бог ниспослал ужасную болезнь на наследника престола. Когда простой мужик исцелил сына Николая, для царя это было уроком смирения.

— Но ты не ответил на мой вопрос, дедушка, — настаивал мальчик. — Почему он не излечил царевича навсегда?

— Одиночное чудо, одномоментное исцеление царевича могло быть опровергнуто придворными как совпадение или объяснено хитроумными докторами, — ответил старик. — Но Распутин вновь и вновь излечивал Алексея, при разных свидетелях и при самых невероятных обстоятельствах; тогда даже убежденные скептики поверили, что они стали свидетелями чуда. И, что более важно, это служило постоянным напоминанием царю, что Бог в любое время может лишить его своей милости.

— Значит, царь теперь зависел от крестьянина, — сказал мальчик. — Он знал, что без помощи Распутина его сын умрет.

— Крестьяне говорили, что таков Божий замысел.

26

— Не знаю, готова ли я это сделать, — сказала Николь. Василий пожал плечами.

— Ты для меня уже делала такое.

— Тогда я была другим человеком.

— Нет. Ты все та же прежняя Николь. Такие люди, как ты, не меняются.

Она хотела возразить ему и рассказать, как брак, даже такой короткий, изменил ее отношение к себе самой, к мужчинам, к жизни и к тому, как она желала ее прожить. Но Николь знала, что обсуждать подобные темы с Василием бесполезно. Для него она была просто вещью — красивой и ценной частью его собственности, которую можно использовать в свое удовольствие либо сдавать внаем за разумную плату. И которую он теперь, после смерти Пола, требовал назад.

— И тогда все закончится? — спросила она, — Если я все сделаю, ты больше не появишься?

— Даю слово, — пообещал он.

Она и не думала ему верить. Когда-то он уже обещал ей свободу. Но теперь снова пришел, вернулся, сумел вывести ее из дома мимо полицейского. И вот они сидели в четырехлетием бьюике, припаркованном на оживленной улице Миддл-Вэлли. Василий всегда предпочитал серые незаметные автомобили. Салон заполнял едкий дым его русских сигарет, а сам он рассматривал входную дверь здания неподалеку.

— Откуда мне знать, что ты опять не нарушишь слово? — спросила она.

— У тебя нет выбора, — пожал плечами Василий. — На сей раз я говорю тебе правду: сделай, что я прошу, и ты никогда меня больше не увидишь.

Машина стояла так, чтобы хорошо просматривался полицейский участок Миддл-Вэлли. При мысли о том, что хотел от нее Василий, к горлу подступала тошнота. В прошлом он нередко заставлял ее совершать странные и даже извращенные поступки — но торговать своим телом в обмен на отрезанную человеческую руку было невообразимым унижением. У нее периодически возникала мысль рассказать Ростку обо всем, в частности, о Василии, в надежде, что… что? Что какой-то полицейский сможет избавить ее от человека, управляющего всей ее жизнью? Вряд ли. Василий для этого был слишком умен. Он никогда не бил ее — а значит, никаких следов на теле у нее не было, — и даже не угрожал ей ничем серьезным. Появившись здесь, он не переступил ни через один закон. Полиция была беспомощна — а бежать было бесполезно. Скрыться от Василия Николь не могла.

— Я делаю тебе выгодное предложение, — сказал он. — Свобода за небольшую услугу.

— А если он откажется?

— Думаю, ты найдешь способ его убедить, — Василий улыбнулся и погладил ее по щеке. Его пальцы были холодными, костлявыми и пахли никотином. — Какой мужик откажется от такой красотки, как ты?

Когда-то он рассказывал ей, как этими самыми пальцами убил трех человек. Он объяснил ей, что, надавив кончиками двух пальцев на сонную артерию, можно перекрыть доступ кислорода к мозгу и не оставить синяков или других следов, способных вызвать подозрение полиции.

Николь застыла, чувствуя, как пальцы скользят к ее шее. На губах его играла улыбка, пока подушечки нащупывали пульс, который выдал бы расположение артерии. Проще всего, подумала она, было бы позволить ему закончить все здесь и сейчас. Одно движение пальцев — и она отправится в блаженное небытие, где наконец сможет обрести покой. Но, зная Василия, она могла сказать, что все случится не так просто. Он нес боль — не покой.

— Ты готова пойти на это для меня? — спросил Василий.

Она не имела ни малейшего понятия, почему уродливый кусок мертвой плоти имел для него такую ценность, Лично ей абсолютно не хотелось снова видеть эту руку. Она желала одного — освободиться от Василия. И если это освобождение достигалось путем унижения, что ж, она готова.

— Да, — вздохнула она, вверяя себя в руки судьбе. Василий расстегнул верхнюю пуговицу на розовом платье Николь, которое сам выбрал, и глядел, как колышется ее грудь.

— Пусти в ход все свое очарование. Помнишь, что ты должна ответить, если он спросит, какое у тебя право ее требовать?

— Я скажу, что кисть нашли в сейфе моего мужа. По закону, все, что находилось в сейфе, является моей собственностью, и потому я хочу, чтобы мне ее вернули.

— Все верно, — похвалил ее Василий. — Он скажет, что это человеческая рука, а не фамильная ценность или украшение. Скажет, что это не просто унаследованная собственность. Это улика.

— Тогда я отвечу, что факт преступления еще не доказан, а это значит, что рука не обязательно была отрезана у убитого или искалеченного человека, — она повторяла слова, которые они заучивали вместе с Василием. — Без состава преступления кисть это просто кисть. В случае соблюдения всех санитарных условий часть тела может считаться личной собственностью. А если так, то эта собственность принадлежит мне, как единственной наследнице имущества Пола. Я собираюсь передать ее церкви Святой Софии, чтобы похоронить по православным обычаям.

— Отлично, — сказал Василий, жестом приказывая ей выйти из машины. — Просто отлично. Сделаешь все как надо — и больше никогда меня не увидишь.

27

Росток почему-то никогда не доверял красивым женщинам. Он был убежден, что Бог послал их на Землю не для таких мужчин, как он. В его представлении они были экзотическими созданиями, живущими в другом мире и мыслящими не так, как остальные люди; разгадать их цели и амбиции он даже не пытался. Большинство красивых девушек, что росли в Миддл-Вэлли, покидали городок при первой же возможности. Он не многое знал о том, что за жизнь они вели. Но в одном был уверен: если у них не ладилось с карьерой, то они выходили замуж за адвоката, или врача, или богатого бизнесмена — но никак не за простого полицейского вроде него.

Те из них, с кем Ростку довелось столкнуться за время работы, обычно ждали небольших услуг или избирательного отношения в обмен на теплую улыбку или возможность полюбоваться их неземной красотой.

Но услуга, о которой просила внезапно появившаяся в участке вдова Данилович, не была небольшой. Вообще говоря, он абсолютно не ожидал от нее такой просьбы. Она пришла за рукой — и хотя он объяснил, что сейчас кисть не у него, эта красотка, судя по всему, была готова предложить ему нечто большее, чем просто улыбку.

На ней было простое розовое платье, которое на любой другой женщине смотрелось бы скромно. Однако тело, едва прикрытое тканью, было настолько притягательным, что Ростку с трудом удавалось не сводить глаз с ее лица. Она словно бы вышла прямиком из эротических фантазий; по ее поведению Росток мог судить, что она готова отдаться ему, стоит ему только сделать одну простую вещь. Выслушав ее просьбу, он вдруг осознал, что видит в ее словах и логику, и здравый смысл.

На чисто законном основании без факта преступления все, что лежало в сейфе, — будь то человеческие останки или нечто иное — принадлежало ей. Но чем настойчивее она становилась, тем сильнее росло его замешательство: к чему ей столь непривлекательный предмет?

Каждое ее движение — поправляла ли она волосы или проводила кончиком языка по влажным губам — несло в себе эротический заряд, направленный прямо на него. Никогда еще он не ощущал себя предметом таких интенсивных сексуальных призывов. Эта необычайно красивая женщина стояла перед ним и заставляла его чувствовать себя так, словно он был единственным мужчиной в ее жизни — мужчиной, которого она ждала. Росток видел в ней ответ на все одинокие ночи, эротические сны, мечты и фантазии, которые у него когда-либо были. Он мог взять ее — стоило только сделать шаг.

Но он сдерживал себя.

Ему до боли хотелось обнять ее, почувствовать мягкость груди под невесомой тканью платья, провести ладонью по изгибам тела… и прикоснуться к сочным и влажным губам Своим ртом.

Но он сдерживал себя.

Под ее взглядом Росток начал покрываться потом. Нервные окончания возбудились, отвечая на невидимые сигналы, посылаемые ее телом. Желание сжигало его. Чего ему стоило принять ее приглашение? Ведь она пришла к нему сама, предлагая свое тело в обмен на пред-мет, найденный в сейфе. Однако он не мог позволить себе подойти к ней.

Почему, почему он подавлял бушующие внутри него гормоны? Ведь он знал, что подобное поведение для нее привычно. Полицейская из Лас-Вегаса рассказала ему все о жизни «танцовщицы». Но Росток не мог заставить себя взять Николь.

Она подходила все ближе к нему, и теперь расстояние, разделявшее их, было столь мало, что он ощущал тепло ее тела. Чувствовал ее дыхание на своем лице. Видел тонкий слой туши на ее ресницах. И… слезы? Неужели слезы?