– Дело весьма серьезное, – вставил Янссен.

Коль восхитился его произношением. Он и не подозревал, что его помощник так здорово владеет английским.

– Да-да, – продолжал инспектор, – тот человек потерял книгу. – Коль показал путеводитель, развернув носовой платок, которым его оборачивал. – Такие ведь дают людям, которые имеют связь с Олимпиадой?

– Верно, хотя не только спортсменам, а вообще всем. Нам раздали около тысячи. Кстати, английский вариант у представителей многих стран.

– Да, но мы обнаружили его шляпа. Она сделана в Нью-Йорк. Значит, этот человек, скорее всего, американец.

– Шляпу обнаружили? – удивился тренер. – Неужели?

– Мы считаем, что это крупный мужчина с красно-черно-коричневыми волосами, – продолжал инспектор.

– С красно-черно-коричневыми?

Раздосадованный убожеством своего английского, Коль глянул на Янссена, и тот выручил:

– У него прямые темно-русые волосы с каштановым отливом.

– Он носить светло-серый костюм с этот шляпа и галстук.

Коль кивнул Янссену, который достал из портфеля вещдоки.

Тренер равнодушно посмотрел на них и пожал плечами:

– Может, лучше скажете, в чем дело?

Коль в очередной раз подумал, что в Америке живут совершенно иначе. Ни один немец не осмелится спросить, зачем полицейский задает вопросы.

– Это дело государственной безопасности.

– Государственной безопасности? Угу. Я с удовольствием помог бы. С удовольствием. Но без конкретики…

Коль огляделся по сторонам.

– Может, кто-то из присутствующих знает этот человек?

– Эй, ребята, никто не знает, чьи это вещи? – громко спросил тренер.

– Нет… Не знаю… – отозвались спортсмены, качая головой.

– Тогда, надеюсь, у вас есть этот… как его… список прибывших в Германию. С адресами. Чтобы выяснить, кто из Нью-Йорк.

– У нас есть только список членов команд и тренеров. Вы же не намекаете…

– Нет-нет! – Коль считал, что убийца не из команды. Спортсмены постоянно на виду, приехали накануне, вряд ли один из них выскользнул из деревни, убил человека, заглянул в несколько мест, выполняя некое задание, и вернулся, не вызвав подозрений. – Сомневаюсь, что это спортсмен.

– Тогда, боюсь, помочь мне вам нечем. – Тренер скрестил руки на груди. – Уверен, у вашей иммиграционной службы есть информация об адресах гостей страны. Они же отслеживают въезжающих и выезжающих? Слышал, вы в Германии следить мастера.

– Да-да, я об этом подумать. К сожалению, в тех досье нет домашних адресов. Только национальность.

– Ах, невезуха.

– Я больше надеялся на судовой манифест, на список пассажиров «Манхэттена». Так ведь часто адреса указывают? – упирался Коль.

– Ну да. Судовой манифест точно есть. Но вы ведь понимаете, что пассажиров была почти тысяча?

– Понимаю. Но, пожалуйста, я очень хотел бы видеть список пассажиров.

– Ясное дело. Только… По-моему, у нашего общежития… ну… По-моему, у нас дипломатический статус. Олимпийская деревня – суверенная территория. Так что, думаю, вам нужен ордер на обыск.

Коль помнил времена, когда для обыска в доме подозреваемого или для требования представить доказательство требовалось распоряжение судьи. Веймарская конституция, учредившая в Германии республику, содержала много защитных норм, большей частью заимствованных у американцев. Имелся у нее и серьезный изъян, которым не преминул воспользоваться Гитлер, – право президента приостанавливать действие прав человека на неопределенный срок.

– Ну, я лишь хочу прояснить несколько вопросов. Ордера у меня нет.

– С ордером мне было бы спокойнее.

– Дело довольно срочное.

– Уверен, что так. Да ведь с ордером и вам будет спокойнее. Мне же не хотим мутить воду. Ну, в дипломатическом смысле. «Мутить воду», вы понимаете, о чем я?

– Да, смысл слов мне ясен.

– Так пусть ваш босс позвонит в посольство или в Олимпийский комитет. Если получу разрешение, тогда, все, что хотите, преподнесу вам на серебряном подносе.

– Ну хорошо. Да-да.

Коль подумал, что, если правильно изложить просьбу, посольство США, вероятно, согласится. Американцы не захотят, чтобы пошли разговоры о том, как с их олимпийской командой в Германию проник убийца.

– Очень хорошо, сэр, – вежливо отозвался Коль. – По вашему совету я свяжусь с посольством и с Олимпийским комитетом.

– Отлично. Ну, берегите себя и удачи на Олимпиаде! Ваши парни дадут нам жару.

– Я непременно поприсутствую, – заверил Коль. – Билеты я купил больше года назад.

Детективы попрощались и вышли на улицу.

– Янссен, из машины свяжемся по рации с Хорхером. Он ведь наверняка может связаться с американским посольством. Вдруг получится… – Коль осекся, уловив резкий запах, знакомый, но здесь неуместный. – Тут что-то не то.

– О чем это вы?

– Сюда, скорее!

Коль быстро зашагал вдоль заднего фасада главного американского общежития. Пахло дымом, но не так, как летом часто пахнет от мангалов, а древесным дымом, как от печи, что для июля редкость.

– Янссен, что здесь написано? На этой вывеске? Не пойму, как перевести с английского.

– Написано «Душевая/парная».

– О нет!

– В чем дело, майн герр?

Коль толкнул дверь и ворвался в просторное, выложенное кафелем фойе. По правую руку располагались уборные, по левую – душевые, отдельная дверь вела в парную. Коль побежал к той двери и распахнул настежь. Внутри была печь, на ней – большой поддон с камнями, рядом ведра с водой, которой поливали камни, чтобы пошел пар. Два молодых негра в спортивных костюмах стояли у печи, а в ней бушевало пламя. У одного, наклонившегося к заслонке, было красивое круглое лицо и высокий лоб, у другого, худощавого, – волосы гуще, а лоб ниже. Круглолицый выпрямился, закрыл печную заслонку, обернулся, поднял брови и мило улыбнулся инспектору.

– Добрый день, молодые люди, – начал Коль на чудовищном английском. – Я есть…

– Мы знаем. Как дела, инспектор? Отличное место вы тут для нас устроили. Я о деревне.

– Я почуял дым и встревожился.

– Мы просто огонь развели.

– Для натруженных мышц нет ничего лучше пара, – добавил его тощий приятель.

Коль глянул сквозь стеклянную заслонку: вьюшка открыта, бушующее пламя превращает в пепел листы белой бумаги.

– Майн герр, – позвал по-немецки Янссен, – что они…

Коль оборвал его, покачав головой, и глянул на первого из говоривших.

– Вы будете?.. – Коль прищурился и вытаращил глаза. – Да-да, вы Джесси Оуэнс, великий бегун!

Немецкий акцент Коля превратил имя в Йесса Овенс.

Удивленный спортсмен протянул потную руку. Ответив на его крепкое рукопожатие, Коль глянул на второго негра.

– Ральф Меткалф, – представился худощавый спортсмен и пожал руку Колю.

– Он тоже в команде, – сообщил Оуэнс.

– Да-да, я и о вас слышал. Вы победили на прошлой Олимпиаде в Лос-Анджелесе, штат Калифорния. Добро пожаловать!

Взгляд Коля метнулся к пламени.

– Вы принимаете паровые ванны до тренировки?

– Иногда до, иногда после, – ответил Оуэнс.

– Инспектор, вы любите паровые ванны? – спросил Меткалф.

– Принимаю иногда. Сейчас в основном ноги грею.

– Гудящие ноги. – Оуэнс поморщился. – Знаю, каково это. Слушайте, давайте выйдем отсюда. На улице в тысячу раз свежее.

Оуэнс придержал дверь для Коля и Янссена, которые, немного помешкав, вслед за Меткалфом вышли на лужок за общежитием.

– У вас очень красиво, инспектор, – сказал Меткалф.

– Да-да.

Коль посмотрел на дым, поднимающийся из металлической трубы над парной.

– Надеюсь, вам удастся найти человека, которого вы ищете, – сказал Оуэнс.

– Да-да. Предполагаю, не полезно спрашивать, не знаете ли вы того, кто носил шляпу стетсон и зеленый галстук? Человека большого размера?

– Извините, но таких я не знаю. – Оуэнс глянул на Меткалфа, и тот покачал головой.

– А вы не знаете таких, кто прибыл сюда с командой, но скоро уехал? – спросил Янссен. – Отправился в Берлин или куда-то еще?

Спортсмены переглянулись.

– Нет, увы, нет, – ответил Оуэнс.

– И я точно не знаю, – добавил Меткалф.

– Познакомиться с вами – большая честь.

– Спасибо, сэр.

– Я следил за новостями о ваших выступлениях… где же вы бежали, в Мичигане? В прошлом году… На отборочном этапе.

– В Энн-Арборе. Так вы в курсе? – засмеялся Оуэнс, в очередной раз удивляясь.

– Да-да. Мировые рекорды… Жаль, что новости из Америки теперь до нас почти не доходят. Но я очень жду Олимпиаду. Билета у меня четыре, и это на пятерых детей, жену и будущего зятя. Мы будем ходить… как это… посменно? Жара вам не помешает?

– Я вырос и начал бегать на Среднем Западе. Там погода почти такая же.

– Знаете, в Германии многие надеются, что вы не победите, – внезапно посерьезнев, заявил Янссен.

– Из-за того, что идиот Гитлер говорит о цветных? – хмуро спросил Меткалф.

– Нет, – отозвался молодой помощник Коля, расплывшись в улыбке, – из-за того, что наших букмекеров арестуют, если они начнут принимать ставки на иностранцев. Мы можем ставить только на немецких спортсменов.

– Так вы ставите против нас? – удивился Оуэнс.

– Разумеется, мы поставили бы на вас, – ответил Коль. – Но, увы, не можем.

– Потому что это незаконно?

– Нет, потому что мы бедные полицейские без денег. Так что бегите как Luft, как ветер, так ведь говорят американцы? Бегите, как ветер, герр Оуэнс и герр Меткалф. Я буду на трибунах. Буду болеть за вас, хоть и беззвучно… Пойдемте, Янссен.

Коль сделал несколько шагов и обернулся:

– Вынужден спросить снова: вы точно не видели никого в коричневом стетсоне? Хотя нет, конечно нет, вы сказали бы мне. Хорошего дня!

Детективы подошли к главному входу в общежитие, потом к воротам деревни.

– Майн герр, это был судовой манифест с именем нашего убийцы? Его негры сожгли в печи?

– Возможно. Нужно говорить «подозреваемый», а не «убийца».

Запах горелой бумаги плыл по горячему воздуху, щекотал Колю ноздри, усиливая досаду.

– Что нам с этим делать?

– Ничего, – коротко ответил Коль и зло вздохнул. – Это моя вина.

– Ваша вина, майн герр?

– Ах, Янссен, тонкости нашей службы… Не желая раскрывать карты, я заявил, что интересуюсь тем мужчиной по делу «государственной безопасности», что, пожалуй, в последнее время мы говорим слишком часто. Из моих слов следует, что преступление совершено не против невинной жертвы, а, скорее, против государства, с которым их государство воевало менее двадцати лет назад. В боях против армии кайзера Вильгельма большинство американских солдат наверняка потеряли родственников, а то и отцов. То есть из патриотических чувств они склонны защищать нашего подозреваемого. Сейчас уже слишком поздно, моих необдуманных слов не вернешь.

У ворот деревни детективы перешли через дорогу, и Янссен повернул туда, где припарковал «ДКВ».

– Куда это вы? – спросил Коль.

– Разве мы не возвращаемся в Берлин?

– Пока нет. Судовой манифест нам не дали, только уничтожение улик подразумевает причину уничтожения, а причина логически связана с целью такого действия. Нужно продолжить поиски – пойти по сложному пути, не жалея ног… Ах, как божественно пахнет едой! Для спортсменов они готовят как следует. Помню, одно время я плавал каждый день. Давно это было, много лет назад. Тогда я ел что вздумается и не набирал ни грамма. Боюсь, это дело прошлое. Направо, Янссен, нам направо.



Рейнхард Эрнст положил трубку на рычаг и, закрыв глаза, откинулся на спинку тяжелого кресла в своем кабинете в рейхсканцелярии. Впервые за последние несколько дней он чувствовал удовлетворение, нет, даже радость. Эрнста переполняло чувство победы, не меньшее, чем в битве при Вердене, когда вместе с шестьюдесятью семью уцелевшими он отбил северо-западный редут от нападок войск Антанты. Тогда в награду он получил Железный крест первой степени и восхищенный взгляд Вильгельма II (если бы не искалеченная рука, кайзер сам приколол бы орден Эрнсту на грудь). За сегодняшний успех публичной похвалы не удостоят, но, разумеется, он куда слаще.

Одна из главных проблем возрождения военного флота Германии заключалась в разделе Версальского договора, согласно которому Германии запрещалось иметь подводные лодки, а число боевых кораблей ограничивалось шестью линкорами, двенадцатью эсминцами и двенадцатью миноносцами.

Абсурд, конечно, даже для основных оборонных мероприятий.

Но год назад Эрнст предпринял удачный маневр. Вместе с дерзким Иоахимом фон Риббентропом, специальным уполномоченным, они заключили Англо-германское морское соглашение, которое разрешало строительство подводных лодок и увеличивало допустимую мощь немецкого флота до тридцати пяти процентов от совокупной мощи флота Британской империи. Но существеннейшая часть соглашения раскрывалась лишь сейчас. По наущению Эрнста процентное соотношение, оговоренное Риббентропом, касалось не числа кораблей, как было в Версальском договоре, а общего тоннажа флота.

Германия получила законное право построить больше кораблей при условии, что тоннаж не превысит заветные тридцать пять процентов. Кроме того, Эрнст и Эрих Редер, главнокомандующий кригсмарине, изначально хотели строить боевые корабли маневреннее, легче, смертоноснее громадин-линкоров, которые составляли костяк английского военного флота и были уязвимы с воздуха и для атак подводных лодок.

Возникал единственный вопрос: не опротестуют ли англичане соглашение, когда изучат доклады с верфей и поймут, что кригсмарине будет больше, чем ожидалось?

Эрнст только что беседовал по телефону с сотрудником немецкой дипломатической службы в Лондоне, и тот сообщил, что английское правительство рассмотрело доклады, изучило цифры и одобрило без задней мысли.

Вот так успех!

Эрнст написал донесение фюреру, чтобы передать хорошие новости, и отправил нарочного: пусть доставит записку лично в руки.

Едва настенные часы пробили четыре, в кабинет к Эрнсту вошел лысый мужчина среднего возраста, одетый в твидовый пиджак и вельветовые брюки.

– Полковник, я…

Эрнст покачал головой, приложил палец к губам, мол, тише, и посмотрел в окно:

– Чудесный день, не правда ли?

Профессор Людвиг Кейтель нахмурился: день выдался жаркий, под тридцать четыре градуса, ветер нес колючую пыль. Кейтель вскинул брови и промолчал.

Эрнст показал на дверь, Кейтель кивнул, и они вместе вышли из кабинета, затем из рейхсканцелярии. На Вильгельмштрассе направились на север, зашагали по Унтер-ден-Линден, свернули на запад, болтая о погоде, Олимпиаде и новом американском фильме, который должен был вскоре появиться в прокате. Как и фюреру, Эрнсту и Кейтелю нравилась американская актриса Грета Гарбо. Фильм с ее участием «Анна Каренина» недавно одобрили к показу в Германии, вопреки русскому антуражу и сомнительной морали. Обсуждая свежие фильмы Гарбо, Эрнст и Кейтель вошли в Тиргартен чуть дальше Бранденбургских ворот.

Кейтель огляделся: нет ли хвоста или слежки, и наконец спросил:

– В чем дело, Рейнхард?

– Доктор, мы тонем в безумии, – вздохнул Эрнст.

– Эй, ты что, шутишь? – язвительно спросил профессор.

– Вчера фюрер велел мне подготовить отчет о Вальдхаймском исследовании.

– Сам фюрер? – уточнил Кейтель, обдумав услышанное.

– Я надеялся, фюрер забудет, у него ведь мысли только об Олимпиаде, но увы. – Эрнст протянул Кейтелю записку Гитлера и объяснил, каким образом фюрер услышал об исследовании. – Спасибо человеку, у которого много титулов, а лишнего веса еще больше.

– Толстяку Герману, – громко проговорил Кейтель и с досадой вздохнул.

– Т-ш-ш! – зашипел Эрнст и велел: – Говори намеками!

В последнее время под «намеками» подразумевалось «на людях говори о партийной верхушке только хорошее».

Кейтель пожал плечами и тихо спросил:

– А ему-то до нас какое дело?

У Эрнста не было времени и сил говорить об интригах в правительстве с человеком, посвятившим жизнь науке.

– Дружище, что нам делать? – поинтересовался Кейтель.

– Я решил перейти в наступление. Мы нанесем мощный ответный удар. К понедельнику мы подготовим отчет, подробнейший.

– За два дня? – усмехнулся Кейтель. – У нас пока только первичная информация, и та весьма ограниченна. Может, пообещаешь через пару месяцев подготовить обстоятельный анализ? Мы бы…

– Нет, доктор, – смеясь, перебил Эрнст, переходя на шепот, раз не получается говорить намеками. – Фюрера не попросишь ждать пару месяцев, только пару дней или минут. Действовать лучше сейчас же, молниеносно. Геринг продолжит свои интриги и может напакостничать так, что фюрер начнет копать глубже, ужаснется увиденному и полностью остановит исследование. Геринг украл доклад Фрейда и во всеуслышание упомянул о нем на вчерашнем собрании. «Еврейский врач-психиатр», кажется, так он выразился. Видел бы ты лицо фюрера! Я думал, меня сейчас же отправят в Ораниенбург.

– Фрейд великолепен, – прошептал Кейтель. – Его идеи очень важны.

– Идеи Фрейда использовать можно. Равно как и идеи других психологов. Но…

– Фрейд – психоаналитик.

«Ах, ученые, еще хуже политиков», – подумал Эрнст, а вслух сказал:

– Но в исследовании ссылаться на них не станем.

– Это интеллектуальное жульничество, – мрачно изрек Кейтель. – Высокие моральные принципы очень важны.

– Только не в нынешних обстоятельствах, – категорично возразил Эрнст. – Мы не станем публиковать результаты исследования в университетских журналах. Цель у нас совершенно иная.

– Хорошо, хорошо, – раздраженно отозвался Кейтель. – Меня-то тревожит иное – у нас данных маловато.

– Знаю. Я решил, что нам нужно больше добровольцев. Дюжина. Соберем самую многочисленную группу, чтобы произвести впечатление на фюрера и заставить его проигнорировать Геринга.

– Да нам времени не хватит. К утру понедельника? – насмешливо переспросил Кейтель. – Нет, мы точно не успеем.

– Успеем, нужно успеть. Исследование слишком важно, чтобы потерять его в этом выяснении отношений. Завтра после обеда устроим конференцию в училище. Я изложу фюреру нашу чудесную концепцию новой немецкой армии. Задействую весь свой дипломатический талант. Я знаю нужные фразы. – Эрнст огляделся по сторонам и снова зашептал: – Выбьем почву из-под жирных ног министра авиации!

– Можно попробовать, – неуверенно отозвался Кейтель.

– Нет, выбьем, – заявил Эрнст. – Что значит «попробуем»? Мы либо стоим на своем, либо нет. – Эрнст почувствовал, что разговаривает, как начальник с подчиненным, и невесело улыбнулся. – Людвиг, мне спешка нравится не больше, чем тебе. В эти выходные я надеялся отдохнуть и вместе с внуком смастерить деревянный корабль. Ничего, потом отдохну. На том свете.

Кейтель промолчал, но полковник почувствовал его удивленный взгляд.

– Я шучу, дружище, просто шучу, – заверил Эрнст. – Теперь послушай чудесные новости о нашем военном флоте…

Глава 13

Позеленевший бронзовый Гитлер, возвышавшийся над поверженным, но несломленным войском на площади Ноября 1923 года, выглядел впечатляюще, однако район площади сильно отличался от уже увиденных в Берлине Полом Шуманом. Пыльный ветер нес рваные газеты, в воздухе витал кислый запах помоев. Лотошники продавали дешевый товар и фрукты, художник на хлипкой телеге предлагал нарисовать портрет за несколько пфеннигов. У подъездов слонялись стареющие проститутки без лицензии и молодые сутенеры. Калеки с нелепыми протезами из металла и кожи ковыляли или катались по тротуару на колясках и просили милостыню. Один приколол к груди плакат с надписью: «Я отдал стране ноги. Что ты отдашь мне?»

Казалось, Пол очутился за занавесом, которым Гитлер заслонил грязь и изгоев Берлина.

Шуман прошел за ржавую калитку и сел на скамейку лицом к статуе Гитлера. Половина соседних скамей оказались заняты.

Пол заметил бронзовую пластинку, прочел надпись и узнал, что памятник воздвигнут в честь «Пивного путча», случившегося осенью 1923 года, когда, если верить напыщенным словам, благородные провидцы национал-социализма схлестнулись в неравном бою с коррумпированным правительством Веймарской республики, дабы свергнуть «вероломных-предателей-стреляющих-в-спину» (Пол знал, склеивать несколько слов воедино – характерная особенность немецкого языка).

Длинные напыщенные восхваления Гитлера и Геринга скоро надоели. Пол откинулся на спинку скамьи и вытер лицо. Солнце уже садилось, но светило ярко и пекло немилосердно. Реджи Морган перешел через дорогу, прошагал за калитку и подсел к Полу.

– Вижу, ты не заблудился, – проговорил Морган на безупречном немецком, засмеялся, кивнул на статую и чуть слышно продолжил: – Величественно? На деле ватага алкашей попыталась захватить Мюнхен, но их прихлопнули, как мух. При первом же выстреле доблестный Гитлер бухнулся наземь и выжил лишь потому, что накрылся трупом «товарища».

Морган посмотрел на Пола и заметил:

– Ты иначе выглядишь – переоделся, волосы по-другому уложил. Что случилось? – добавил он, заметив пластырь.

Пол рассказал о стычке со штурмовиками.

– Это из-за инцидента в Дрезденском проулке? – спросил Морган, нахмурившись. – Штурмовики тебя искали?

– Нет, они избивали владельцев книжного магазина. Не хотелось ввязываться, но бросить продавцов на верную гибель я не мог. Вот я и переоделся. Волосы зачесал назад. Но от коричневорубашечников мне лучше держаться подальше.

Морган кивнул и сказал:

– Вряд ли ты в большой опасности. Ни СС, ни гестапо штурмовики не привлекут: мстить они предпочитают самостоятельно. Те, с кем ты схлестнулся, останутся в районе Розенталерштрассе. Далеко они не уходят. Серьезных повреждений у тебя нет? Рабочая рука в порядке?

– Да, в порядке.

– Отлично, Пол, но будь осторожен. За подобные выходки расстреливают. Никаких допросов, никаких арестов – тебя казнили бы на месте.

– Что твой информатор в министерстве узнал про Эрнста? – спросил Пол, понизив голос.

– Творится странное, – мрачно ответил Морган. – По словам информатора, на всей Вильгельмштрассе проходят тайные встречи. По субботам там обычно пустовато, но всюду СС и служба безопасности. Ему нужно больше времени. – Морган глянул на часы. – Зато наш ружейник тут неподалеку. Сегодня ради нас лавочка закрыта, но живет он рядом. Он ждет нас. Нужно ему позвонить.

Морган встал и огляделся. Из всех окрестных забегаловок лишь кафе «Эдельвейс» предлагало таксофон.

– Я сейчас вернусь, – сказал он и зашагал через дорогу.

Провожая его взглядом, Пол увидел, как ветеран-калека приблизился к веранде ресторана и попросил милостыню. К ограде подошел крепыш-официант и прогнал его.

Немолодой мужчина, сидевший через несколько скамей, поднялся, подсел к Шуману, ухмыльнулся, обнажив желтые зубы, и проворчал:

– Видал? Некоторые относятся к героям совершенно преступным образом.

– Да уж, – отозвался Пол.

Что ему делать? Если встанет и уйдет, получится еще подозрительнее. Замолчал бы этот немец!

Однако немец присмотрелся к нему и проговорил:

– Ты не молод. Ты воевал.

Незнакомец не спрашивал, а утверждал, и Пол решил, что при нормальных обстоятельствах мужчина старше двадцати просто не мог не участвовать в боях той войны.

– Да, конечно, – отозвался Пол, у которого путались мысли.

– В какой битве тебе досталось? – Немец кивнул на шрам на подбородке Пола.

Та «битва» к военным действия отношения не имела, противником в ней стал киллер-садист по имени Моррис Старбл. Он полоснул Шумана ножом в таверне Адской кухни, за которой погиб пять минут спустя.

Немец ждал ответа, и Пол назвал битву, которую знал не понаслышке:

– В Сен-Миеле.

В сентябре тысяча девятьсот восемнадцатого года Пол с товарищами по оружию из Первой пехотной дивизии IV корпуса четыре дня брели сквозь ливень и грязь на штурм немецких окопов восемь футов глубиной, укрепленных колючей проволокой и пулеметными точками.

– Да-да, я тоже там был! – просиял немец и тепло пожал Полу руку. – Какое совпадение! Мой боевой товарищ!

«Угораздило битву выбрать!» – с досадой подумал Пол.

Кто знал, что так получится? Он постарался изобразить, что приятно удивлен встрече. Немец намертво вцепился в своего товарища:

– Ты из дивизии С? Ах, тот ливень! Ни до, ни после битвы я такого не видел. Вы где стояли?

– На западной стороне выступа.

– А мы схлестнулись со Вторым французским колониальным корпусом.

– Мы – с американцами, – отозвался Пол, судорожно вспоминая события двадцатилетней давности.

– Полковник Джордж Паттон – безумный гений, воистину! Он гнал свое войско по всему полю боя. А танки! Они появлялись откуда ни возьмись. Мы только гадали, в каком направлении Паттон нанесет следующий удар. Пехоты я не боялся, но танки… – Немец покачал головой и поморщился.

– Да, серьезная была битва.

– Если шрам – твоя единственная рана, ты счастливчик.

– Да, нужно сказать, Господь меня миловал. А тебя куда ранили? – спросил Пол.

– В икре у меня застрял осколок шрапнели. Он до сих пор во мне. Рану я племяннику показываю. Она по форме как песочные часы. Он трогает мой шрам и смеется от восторга. Ах, времена были! – Мужчина хлебнул из фляги. – В Сен-Миеле многие потеряли друзей. Я – нет. Мои друзья погибли раньше.

Немец затих и протянул флягу Полу, но тот покачал головой.

Из кафе вышел Морган и жестом подозвал Пола.

– Мне пора, – объявил Шуман. – Приятно было встретить ветерана и поделиться воспоминаниями.

– Ага.

– Всего хорошего, хайль Гитлер.

– Ага, хайль Гитлер.

– Ростовщик готов нас принять, – сказал Морган, когда Пол подошел.

– Ты не объяснил ему, зачем мне ружье?

– Правду точно не сказал. Он думает, ты немец и хочешь застрелить криминального туза из Франкфурта, который тебя надул.

Шуман и Морган прошли еще шесть или семь кварталов по улице, дома вдоль которой становились все беднее, пока не попали к лавке ростовщика. За грязными зарешеченными витринами теснились музыкальные инструменты, чемоданы, бритвы, ювелирные украшения, куклы, сотни единиц другого товара. На двери висела табличка: «Закрыто». Шуман и Морган простояли в вестибюле несколько минут и дождались невысокого лысеющего хозяина. Он кивнул Моргану, проигнорировал Пола, огляделся и впустил их в лавку. Ростовщик снова посмотрел на улицу, запер дверь и задвинул шторы.

Они проследовали вглубь пыльной, пахнущей затхлостью лавки.

– Сюда!

Ростовщик повел гостей за две толстые двери, которые тут же запер, потом вниз по лестнице в сырой подвал, освещенный двумя слабыми лампочками. Когда глаза привыкли к полумраку, Пол заметил, что в пирамидах у стены две тысячи ружей.

Хозяин протянул Полу ружье с оптическим прицелом.

– Это карабин Маузера калибром 7,92 миллиметра. Он хрупкий, поэтому носите в чемодане. Гляньте на прицел, это лучшая оптика в мире.

Ростовщик щелкнул выключателем – свет загорелся в длинном, метров сто, туннеле, в конце которого лежали мешки с песком, к одному из них была приколота бумажная мишень.

– Здесь полная звукоизоляция. Это подводящий туннель, вырыт давным-давно.

Пол взял карабин, почувствовал гладкость шлифованного лакированного приклада, вдохнул аромат масла, креозота, кожаного ремня. В работе он редко использовал винтовки, потому сладкие ароматы вкупе с надежным деревом и металлом вернули его в прошлое. Пол окунулся в запахи окопов, дерьма, керосиновой гари. И в аромат смерти, так похожий на запах мокрого гниющего картона.

– Для карабина и пули специальные, полые у наконечника, как сами видите. Они куда смертоноснее стандартных патронов.

Патронник пустовал, но Пол несколько раз спустил курок, чтобы его прочувствовать. Он вставил пули в магазин, сел на скамью и, опустив винтовку на деревянный блок, застеленный тканью, начал стрелять. Выстрел грянул оглушительно, а Пол едва заметил. Он просто смотрел в прицел, сосредоточившись на черных точках. Немного отрегулировав прицел, он без спешки расстрелял двадцать пуль, оставшихся в коробке с патронами.

– Хорошо! – прокричал Пол, потому что слух притупился. – Ружье хорошее!

Кивнув, он вернул маузер ростовщику, который разобрал его, вычистил и вместе с пулями уложил в потертый чемодан со стенками, проложенными мягкой тканью.

Морган взял чемодан и вручил конвертик ростовщику, тот погасил свет в тире и повел их наверх. Там он выглянул за дверь, кивнул, мол, все спокойно, и Морган с Шуманом зашагали прочь от лавки. Улицу наполнил металлический голос.

– От этих нравоучений никакого спасения! – засмеялся Пол.

Через дорогу на трамвайной остановке висел громкоговоритель, из которого опять вещали о санитарии и гигиене.

– Они что, не останавливаются? – изумился Пол.

– Нет, не останавливаются, – ответил Морган. – Потом это назовут национал-социалистической культурой – уродливые здания, безвкусная скульптура из бронзы, бесконечные речи…

Морган кивнул на чемодан с маузером:

– Пора вернуться на площадь и связаться с моим информатором. Пора выяснить, добыл ли он достаточно информации, чтобы ты использовал этот великолепный образец немецкой техники.



Пыльная «ДКВ» свернула на площадь Ноября 1923 года и, не найдя места для парковки на оживленной улице, едва не столкнулась с продавцом сомнительных фруктов, который ехал наполовину по обочине.

– Янссен, мы на месте, – объявил Вилли Коль, вытирая лицо. – У вас пистолет наготове?

– Так точно, майн герр.

– Тогда вперед, на охоту.

Детективы выбрались из машины.

После визита в общежитие сборной США они задержались в Олимпийской деревне, чтобы побеседовать с таксистами. Предусмотрительные национал-социалисты допустили к обслуживанию спортсменов лишь таксистов, владеющих иностранными языками. Последних было, во-первых, немного, а во-вторых, после поездки в город они наверняка возвращались в деревню. По мнению Коля, из этого, в свою очередь, следовало, что один из таксистов подвозил подозреваемого.

Детективы поделили таксистов, опросили две дюжины, и Янссену попался способный заинтересовать Коля. Его пассажир недавно выехал из Олимпийской деревни с чемоданом и старым коричневым портфелем. Здоровый, сильный, он говорил с легким акцентом. Водитель не назвал его волосы отросшими и не заметил каштанового отлива, – по его словам, волосы у пассажира темные, гладкие, убранные назад. Коль решил, что дело в бриолине или в лосьоне. Пассажир был не в костюме, а в чем-то светло-коричневом: подробностей водитель не вспомнил.

Пассажир вышел на Лютцовплац и растворился в толпе. Там один из самых шумных и оживленных перекрестков в городе, надежды выследить подозреваемого почти нет. Впрочем, таксист добавил, что подозреваемый спрашивал, где площадь Ноября 1923 года и как до нее добраться с Лютцовплац.

– О площади он что-то еще спрашивал? Что-то конкретное? О своих делах говорил? О партнерах, с которыми намерен встретиться? Хоть что-то?

– Нет, герр инспектор, ничего. Я объяснил, что к той площади пешком идти долго. Он поблагодарил меня и выбрался из машины. Это все. В лицо ему я не смотрел, только на дорогу.

«Общенациональная слепота», – мрачно подумал Коль.

Детективы вернулись в штаб-квартиру, забрали распечатанные объявления об убитом в Дрезденском проулке и примчались сюда, к памятнику неудавшемуся путчу 1923 года. Только национал-социалисты превратили бы позорный провал в ошеломительный успех. Если Лютцовплац слишком большая для тщательных поисков, то площадь Ноября 1923 года куда меньше, ее и обыскивать проще.

Коль оглядел собравшихся на площади – нищих, торговцев, проституток, покупателей, безработных в маленьких кафе, вдохнул воздух, пропитанный резким запахом помоев, и спросил:

– Янссен, чуете здесь нашу добычу?

– Я…

Вопрос явно смутил молодого человека.

– У меня предчувствие, – продолжал Коль, оглядывая площадь, укрывшись в тени непокорного бронзового Гитлера. – Сам я в оккультизм не верю. А вы?

– Нет, майн герр. Я не верующий, если вы это имели в виду.

– Ну, я полностью от религии не отказался. Хайди это не понравится. Впрочем, я говорю об иллюзии восприятия, основанной на опыте и ощущениях. У меня сейчас такое чувство. Наш преследуемый рядом.

– Да, майн герр, – отозвался инспектор-кандидат. – Почему вам так кажется?

«Резонный вопрос», – подумал Коль.

Он считал, что молодым детективам следует расспрашивать наставников. Он объяснил, мол, это северный Берлин. Здесь много инвалидов войны, безработных, бедняков, подпольных коммунистов, социал-демократов, неформальных «Пиратов Эдельвейса»[25], сторонников заводской организации[26], ушедших на дно, когда профсоюзы запретили. Здесь живут немцы, сильно тоскующие по прошлому, не по веймарскому, конечно, – республика не нравилась никому, – а по славе Пруссии, по Бисмарку, по Вильгельму, по Второму рейху. Это значит, приверженцев национал-социалистов здесь мало. Следовательно, мало потенциальных осведомителей, готовых с доносом бежать в гестапо или в местный гарнизон штурмовиков.

– Что бы ни затевал подозреваемый, именно в таком месте он найдет поддержку и товарищей. Отойдите назад, Янссен. Всегда легче заметить разыскивающих подозреваемого, то есть таких, как мы, чем самого подозреваемого.

Молодой человек отступил в тень рыбного лотка, зловонные лари которого почти опустели. Угри и карпы с душком, склизкая форель из Ландвер-канала – вот и весь ассортимент. Пару минут детективы разглядывали улицу, высматривая преследуемого.

– Янссен, давайте подумаем. С чемоданом и с изобличающим портфелем он вышел из такси на Лютцовплац. Он не попросил таксиста доставить его прямо до места, вероятно, потому, что занес багаж туда, где поселился, а сюда приехал с другой целью. С какой? Что-то доставить, например портфель? Или забрать кого-то или что-то? Он был в Олимпийской деревне, в Дрезденском проулке, в «Летнем саду», на Розенталерштрассе, на Лютцовплац, а теперь здесь. Интересно, что связывает эти места?

– Не стоит ли осмотреть все магазины и лавки?

– По-моему, нужно обязательно. Но знаете, Янссен, лишение пищи – проблема серьезная. У меня голова кружится. Давайте сначала проверим кафе и одновременно раздобудем еду для себя.

В плену ботинок пальцы ног Коля скрючились от боли. Ягнячья шерсть сдвинулась, ноги снова пронзила острая боль. Инспектор кивнул на ближайшее заведение, у которого они припарковались, – на кафе «Эдельвейс», и они с Янссеном вошли внутрь.

Кафе оказалось грязным. Некоторые посетители отвели глаза – так обычно встречают чиновников. Детективы оглядели обеденный зал: вдруг любитель «Мужской одежды Мэнни, Нью-Йорк» сидит здесь, и Коль предъявил официанту удостоверение. Тот мигом вытянулся по струнке:

– Хайль Гитлер! Чем я могу помочь?

Коль сомневался, что в прокуренной забегаловке кто-то занимает должность главного официанта, поэтому попросил управляющего.

– Да, майн герр, я сейчас приведу герра Гролле. Пожалуйста, присядьте за этот столик. Если желаете выпить кофе или перекусить, пожалуйста, дайте мне знать.

– Мне кофе и яблочный штрудель, двойную порцию. А моему коллеге?.. – Коль поднял брови и посмотрел на Янссена.

– Только кока-колу.

– Подать к штруделю взбитые сливки? – спросил управляющий.