Здесь же речь идет о другом. Час ожидания по заранее указанному адресу и пять выстрелов… А вам интересно, откуда у двоих, которых мы называем «они», появился адрес и фотография? Я не могу знать сам по себе, ибо не присутствовал при передаче ни того, ни другого, но прочитав материалы уголовного дела, имею право заявить смело: этим человеком был Дмитрий Семенович Ческис. Этот финансист, жаждущий власти, контроля, денег, беспрекословного авторитета, но сделавший как раз все, чтобы этого не стало ни у кого, что явилось последствием одной ошибки: забранная жизнь Тимура Хлебникова не мешала, а вот его смерть… — этому и посвящена вся оставшаяся часть книги, где главным героем суждено стать его супруге — Надежде…

За закрытой дверью, казавшийся спокойным, стоял у шахты подъезжающего лифта Тимур — она видела в глазок двери — ждет…

Звуки, звуки, звуки, пронеслась мысль: «Почему было не поставить видеокамеры внизу у лифта и у подъезда?».

Дверь подъезда открылась, появился рукав знакомого полупальто, застегнутого в этот раз полностью, поверх плотно замотанного шарфа.

«Мясной» подумал: «Если и носит валыну, то из-за застегнутого пальто не вынет быстро — надо пользоваться!»:

— Леха, давай…

— Че?!

— Вышел он — вот че!.. Пошли…

Босска по-прежнему носился по всей территории дачи, не понимая, почему эти умные существа не чувствуют явного для него. Хозяин для него только хозяин, друг, высшее существо из всех возможных иерархий, но для них-то он гораздо ближе и ценнее! Он вновь вбегал, уже слегка прикусывая части одежды человеков, поддергивая в сторону улицы, только пугая и без того оцепеневших пожилых людей. Сердце и нервная система начали выжигаться изнутри организма собаки, слюни закончились, скуление уже перешедшее в хриплый лай, надорвало голосовые связки — он хрипел, волоски на шкуре запутались, уже не в состоянии стоять дыбом. Вот-вот он умрет — как бы хотелось преданному псу покинуть этот мир первым, чтобы встретить там хозяина и друга, но он обидно не успевал… никуда!..

Москва. Надя положила ребенка — перед немного приоткрытым окном, благодаря чему он засыпал мгновенно в меховом конверте, повернулась, намереваясь подойти к кухонному окну — машина должна была уже уехать…

Тимур, как всегда открыл ключами машину, во дворе было по-зимнему тихо. Когда он подходил, прислушиваясь к скрипящему под подошвами снегу, подумалось: «Хм… Еще один союзник, если что предупредит о приближении убийцы». Дверь он, несмотря на холод, пока прогревал двигатель, не закрывал, ради возможности увеличения маневра при появлении опасности. Всегда лучше наступать! Почему-то он не парковал машину таким образом, чтобы быть лицом к возможному направлению появления опасности, кто знает, может быть, расслабляя таким образом нападающего, на деле имея возможность наблюдать за происходящим через отражение в поверхности зеркала.

Он ждал атаки, потому всегда и расстегивался, дабы освободиться от стягивающего и ограничивающего воздействия верхней одежды. Полагаясь на владение айкидо, он был уверен, что справится с любым, если только доберется до него. Как часто такие люди, не остерегающиеся очевидной опасности, благодаря упованию на навыки единоборств, делают ошибки, исходя из предполагаемого на основе своих действий. Пуля всегда покидает канал ствола раньше начала рукопашной схватки, если за дело берется киллер. Отсутствие охраны, хотя бы просто человека стоящего невдалеке, глядящего по сторонам и держащего руку за пазухой — уже ощутимая преграда, которую необходимо преодолеть или, как минимум, учитывать. И еще многое, многое, многое…

Алексей Кондратьев подходил со стороны открытой двери сзади. Оружие стояло на боевом взводе с досланным патроном в патронник. Оставалось вынуть пистолет из рукава и, направив в нужную сторону, нажать на спусковой крючок.

Приблизившись почти вплотную, «Кондрат» извлек отработанным движением ствол и быстро, не метясь, начал стрелять. Первые пули прошли сквозь стекло задней боковой двери, другие уже сквозь пространство открытой двери. После первого попадания Тимур встрепенулся, явно не ожидав нападения, вскинул руку прикрываясь иии… умер — очередная пуля, пробив ладонь, оставила след своей продолжаемой траектории на том самом месте, куда его поцеловала танцовщица на праздновании последнего Нового года, всего семнадцать дней назад.

Тело мозга мгновенно получило травму, не совместимую с жизнью, оборвав большинство путей нейронных связей. Остальные, пронизывая еще живые ткани, были уже лишними. Три из пяти пробили черепную коробку, две ушли в верхнюю часть тела, по всей видимости, и быв первыми…

Подходя к окну вплотную, чтобы посмотреть, уехал муж или еще прогревает двигатель, Надя услышала несколько сухих щелчков, похожих, как ей показалось, на стук костяшек пальцев по «вагонке». Входная дверь в квартиру Хлебниковых была сделана по спецзаказу в КБ Микояна, не горела, не простреливалась, гарантировала безопасность и от воздействия взрыва, но снаружи как раз такая вот обычная вагонка. После рождения ребенка Надя прикрепила записочку у звонка: «Просьба не звонить — стучите. Спит ребенок». Услышав подобие такого же стука, пошла открывать, радуясь своевременной выдумке — сын продолжал спать.

Босска на даче именно в 9.25, когда прозвучали выстрелы, принятые хозяйкой квартиры за стук в дверь, приплелся в одну из комнат дачи, упав в бессилии рядом с креслом, любимым хозяином… Упал… ровно на сорок дней…

Книга вторая

Верность

«Мне отмщение, Аз воздам» (Второзаконие. Гл. 32; ст. 35)
Все еще семнадцатое

«Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, чем мертвому льву». (Книга Экклезиаста. Гл. 9; ст. 2)


Сколько может человеческий мозг перемолоть информации за десять секунд? Что вообще можно сделать за это время в бытовых условиях, я не беру экстремальные задачи? Ровно столько понадобилось Надежде, в предчувственном состоянии ажитации, чтобы преодолеть расстояние от окна, в которое она так и не посмотрела, а ведь могла увидеть удаляющегося, только «отработавшего», стрелка, до входной двери в свою квартиру, за которой пока никого не было.

Мысли еще не обрели конкретные очертания — не успели даже проявиться в обычно предваряющих их помыслах, зато в кутерьме носилась друг за другом настоящая свора отрывочных моментов, «откушенных» бессознательно от давно овладевших ею страхов, оставляя женщину в состоянии недоумения, сотканного из прогоняемого сквозь них интуитивного предчувствия, выливающегося в предположение чего угодно, только не беды.

Хлебниковой что-то послышалось — это был сухой треск заглушенных обстоятельствами выстрелов, мгновенно вызвавших представляемые картины, карабкающиеся из уже произошедшего и бывшего, самого близкого прошлого: Джулия, хотя у нее был свой ключ; муж что-то забыл, вернулся, передумал; вернулась из школы дочь; приехали родители Тимура, да кто угодно, пусть даже невероятное. Почему-то очевидный звук, явно не похожий на стук о деревянную поверхность двери, навязчиво присваивался именно этому!

Ах, эта срединная нерешительность, когда ты понимаешь, что не стоит доводить начатое движение до конца, а нужное еще не полностью осознано и не введено мозгом в программу действий! Середина длинного коридора, как невидимая паутина, затормозила неясным желанием все же посмотреть в окно — надо убедиться, что он уехал… А вдруг это он и стучит, или убийцы, пробующие на прочность конструкция двери, пытаясь понять, есть ли за деревянной облицовкой железо — мало ли, опоздали и теперь стоят у порога!

Все же продолжив движение, Надежда посмотрела в глазок — никем не заполненный коридор, безжизненностью и пустой в зависшей недвижимости, почему-то не успокоил. Неужели показалось?! В голове било пульсирующим напором крови, покалывающим в нескольких точках, будто что-то буравило поверхность головного мозга, какой-то не своей, словно передающейся чьей-то болью.

Нет! Не показалось: «Это были… Что?! Что!? Что это было?! Это были выстрелы!..» — такая мысль пронзила, словно металлический разогретый добела лом, вогнанный снизу вверх, вошедший в районе при рождении завязанной пуповины, и выскочивший через затылок, вытащив за собой половину «серого вещества»!..

«Выйти? Выбежать! Нет, нет, мне же казалось и раньше столько разного бреда, но ведь все же по сей день хорошо — Тимур же сказал, что не посмеют, а он умный, умнее, Волошина с его сворой. Но что же машина — уехала?! Надо позвонить в офис… Срочно!» — быстро двинувшись в сторону окна, а это далеко по коридорам старых построек огромной двухсотметровой квартиры. По пути встретился телефонный аппарат. Трубка, побыв в руке секунду, опустилась в нерешительности на место. Снова к окну, так и оставшемуся недостигнутым — остановил телефонный звонок: «Ага, наверное, он!». Аппарат, висящий на стене, разрывается трезвоном, почти разбудив сопящего «Бусю».

Звонила тетя Иветта, вдова родного дяди Тимура. Как быстро летит время в суете, болтовне, отвлекшей от раздумий — ее всегда увлекали чужие проблемы, особенно, когда можно было помочь, хотя бы сопереживанием. Да! Она такая, большинство же и слушать о чужом не желают…

Голос в трубке надоел, не столько постоянным нытьем, сколько несвоевременностью, ведь мог позвонить он! Но почему-то не звонит: «Господи! Он хотя бы уехал?!». Именно в этот миг — частичкой настоящего, лежащей между «уже» и «еще», постучали в дверь: «Вот настоящий стук… не такой, как недавно… Хм… но это не Тимур. А кто?! Да и где же Тимур?! Хороша же я, даже не посмотрела в окно, а ведь всегда смотрю…».

Снова стук, уже продолжительный и настойчивый. Надя видит через глазок, какого-то дядечку в штатском и двух автоматчиков в зеленой униформе. «Неожиданно! Бандюки? Эх, мне бы с ними поговорить… с этим «Сильвестром»… или кто сейчас за него — я умею быть ненадолго отчаянно, а на большее обычно и не нужно… я бы быстро нашла общий язык, спасла Тимурищу и «закопала» этих Ческисов! Всего-то согласиться на сотрудничество, с условием убрать посредническое звено! Таааак… Хм, а этим-то… че этим-то надо?!».

В памяти быстро всплыли годовалой давности допросы Тимура в прокуратуре, сразу выстроилась логическая цепочка одной из причин этого появления: «Но ведь тогда всем стало понятно, что отгрузка ракет и двигателей в ЮАР от «МАРВОЛА» осуществлялась горе-финансистом Ческисом и генералом-бизнесменом Зинченко, без участия и согласования с Тимуром, его даже ради этого отправили в командировку. Может, напели, что-то? Просто здорово, что его нет дома! А я не открою. Сейчас ему позвоню — предупрежу… Илииии…»:

— Кто там?.. — Нарочито спокойным голосом хозяйка квартиры давала понять, что вообще не удивлена таким маскарадом.

— Московский уголовный розыск.

— Я не открою. Я вас боюююсь!.. — И в этом была настоящая правда, хоть и слова прозвучали с юморком…

— Скажите, кому из соседей Вы доверяете — мы покажем удостоверение и придем вместе с ними… — Хлебникова, сложив губы трубочкой, покачала головой: «Ага, а потом вместе с соседями и грохните! Эка! Хитрозадые какие!.. А с другой стороны, семи смертям не бывать, а одной не миновать!» — почему-то ей показалось, что не стоит этого дядечку бояться, а перед соседями позориться.

Дверь открылась, впуская двоих: дядечку и автоматчика, другой остается снаружи. С этого момента все казалось каким-то наигранным спектаклем… — и это, и следующее. Гражданский смотрел в упор. Ни укора, не подозрения, ни настойчивости — сосредоточенная, отработанная за годы службы привычка, стараться не переживать, или переживая, не соответствовать внешне своему внутреннему состоянию:

— Кто есть дома из взрослых?

— Здрасссьте… Куда уж взрослее! К вашим услугам…

— Извините… Кто проживает в квартире?

— Мой муж, я и наши двое детей.

— Ваш муж ночевал дома сегодня?.. — Пришедшая мысль даже развеселила: «Пронесло! Ура! Ошибка!!! Еще бы! Ночевал, и еще как…».

— Да! — Почти грохочет женщина, с восторгом мимолетно вспоминая подробности ночи, но быстро падает, словно спотыкаясь, в тьму охватывающих ее переживаний, в падении, отталкивая скопившийся ужас вместе с вскриком. Страхи отступают вместе со следующими ее словами, но не меняют ничего в выражении лица пришельца — почти ничего первые пять секунд… пока, все-таки, не меняют:

— Да он минут 20 назад из дома ушел только!.. — Тишина, охватившая помещение, заполнила все пустоты, продолжала пребывать, давя на ушные перепонки, отчего оба начали глохнуть, пугаясь каждый своей мысли. Взгляд! Взгляд гражданского, поменявшийся мгновенно, так же быстро вынул из нее душу, переполнявшийся обращенной к ней жалостью, болью, совершенным непониманием, как ей сейчас ВСЕ ЭТО сказать… У Нади… БЫЛИ когда-то… необычные, полные жизни и движения глаза. Глядя в них, не хотелось врать. Тогда они были лучащиеся счастьем и радостью, сейчас же… Впрочем, описать это невозможно, но увидев их, вы испугаетесь пережитого и происходящего до сих пор в ее душе.

Боль — вот самое легко переживаемое чувство, с которым она живет последние двадцать лет! Часть этого, хотя и усердно сдерживаемого в себе избытка сразу материализующегося выплеска, переполненного грозами и молниями, моментально обжигает. Лишь преодолев это, вы сможете находиться рядом, и то, если она позволит…

— Можете показать фотографию мужа?.. — Опер тянул, стараясь, как-то подвести разговор к нужной теме, чувствуя, быть может впервые, свое бессилие перед этой женщиной.

— Не покажу!.. — Хлебникова выпалила первое, что пришло в голову, мысли продолжали ошибочный, хотя и стройный поток, казавшийся вполне логичным: «Ну, а если на него напали? Если он, от кого-то убегая, сбил? Убил?! Но убить он может только за меня или детей… наверное! Зачем им фотография Тимура?! Не дам! Ему нужно дать время — он же, наверное, скрываться будет?»…

— Да скажите уже, что случилось!..

— У Вашего подъезда, по описаниям соседей, машина, похожая на машину Вашего мужа. В машине труп…

— Что?! Труп?! Чей?!.. — Вот тут ей было уже не до смеха: «Так вот почему он вчера вечером и целую ночь не мог найти себе места, и к родителям ездил, да быстро как-то вернулся… Точно! Он ездил прятать труп и не успел!.. Может, он вчера кого-то убил… ааа… труп пришлось оставить на ночь в машине? Ческиса?! Туда ему и дорога — молодец, любимый. Эх! Почему же не сказал, я бы помогла! Илиии… на него напали… и он убил! Но все равно… мне-то почему не сказал?! И зачем труп до утра оставил? А сам-то где? Ну конечно! Он именно поэтому меня не взял, и всю ночь пронервозничал! Куда же он скрылся? Так. Сейчас главное не суетиться, чтобы не напортить Тимуру. Твою мать! Ну я же твоя жена, Тимур, почему ты меня так не уважаешь и не доверяешь мне?! Ничего сейчас я все тебе докажу!» — Это были истерически пляшущие мысли, будто сидящей расстроенной этим и разгневанной женщины, обиженной недоверием самого любимого человека, на берегу океана, под шелест о песок волн, только начинающей успокаиваться.

Тихий слабый бриз, приятно заполнявший пространство вокруг тела, убаюкивание волн, запахи, спокойное умиротворение, солнышко… солнчище! И вдруг от самого горизонта надвигается стена воды — цунами до небес! Бежать бесполезно! Упасть, уткнувшись лицом в песок? Нет! Для нее и Тимура всегда было лучшим и единственно приемлемым идти ей навстречу — этой неминуемой, быстро приближающейся катастрофе. Ведь самое страшное — ожидание смерти?..

Надя, будто очнувшись, оттолкнула дядечку, крикнула солдату с автоматом о годовалом ребенке, спящем в комнате, и метнулась вниз, только в одном халате, надетом на голое тело, развевающимся и трепещущим так же сумасшедше, как и пугающе подозрительные мысли. Тапочки слетели по дороге, нервные окончания босых ног не заметили перемены покрытия с каменного на ледяное и снежное…

* * *

Полчаса назад «Кондрат», отстрелявшись, направился в сторону невдалеке стоявшего на «подстраховке» «Мясного». Юра улыбался:

— Ну как? — Имея в виду состоянии, чем кончилось, он и так видел.

— Нормально. Пошли… — И они пошли к стоявшей в двух кварталах «семерке». «Жигули», будто только покинутые, завелись с пол-оборота. Прогревать не стали, тронулись неспешно, включив радио, в надежде услышать в ближайшее время сообщение о что только содеянном.

— Братух, ты по ходу ему весь чердак разнес?!

— Ошметки летели…

— На глушняк!

— На глушняк… — Юра повернулся в сторону товарища, разглядывая внешнее спокойствие, которое совершенно не совпадало с его перевозбужденностью, полностью завладевшей его разумом. Не зная как справиться, Алексей погрузился в мрак и так же мрачно застыл. Внезапно апатия передалась второму. Отвернувшись, «Мясной» повел машину в сторону квартиры Олега Пылева…

Тот встретил весело и радостно блестя глазами, предвкушая живой рассказ о новой смерти. Выслушав, разделил их успех на троих, велел ехать отдыхать, не высовываться, ждать сигнала… Что мучило его, только вкусившего запах власти над чужими душами, даже тех, кто сильнее, умнее, достойнее его, запах смердящий гарью геенны огненной? Именно мучило! Таких людей не удовлетворит никогда достигнутая цель, поскольку любая из них не ведет к созиданию, но только к разрушению. Лишь созидатель может насладиться конечностью своего творения, уже строя планы на следующее. Разрушающий, же крушит всегда чужое, а потому никогда не достигнет удовлетворения, поскольку разрушить все невозможно!..

В этом и парадокс: ненасытное зло всегда голодно, нерационально, непрозорливо, пусто́, именно поэтому не может существовать вечно, не может бороться с добром — созидаемое растет и увеличивается бесконечно, так же, как недоброе пожирает само себя… Аминь!

* * *

Как раз в это время я в Киеве простоял всю ночь у единственного тогда в столице Украины официального казино в ожидании Григория. Очередная тщетная половина суток прошли спокойно, вычитая еще один из ста, шанс, удаляющий от освобождения от сетей Гусятинского… но это знал только я, Пылевы могли лишь предполагать мое местопребывание в это время в Карелии, и то с моих слов.

Обстановка в «профсоюзе» упиралась в самое острие штыка, грозя разорваться смертельным конфликтом ежеминутно. Кто именно наткнется на это колющее оружие, зависело именно от меня. Чью сторону я займу, тот и выиграет, скорее всего. Григорий, скорее всего, не сомневался в моей преданности, отталкиваясь от своих личностных характеристик, но ее никогда не было, и не могло быть при насильственно-вынужденных методах принуждения к моей «работе». Я не забывал этого никогда, испытывая ненавистное давление, как и то, что за моей семьей раз от раза следят люди «Усатого» (Бачурина Юры), приближенного «Грини» (Гусятинского).

Моих настоящих отношений не могли понимать ни Олег, ни Андрей Пылевы, напротив, они, уверенные, что я готовлюсь рвануть по их следу в ближайшее время, прекрасно понимали: если я начну действовать — срыва не будет. Попытка старшего брата перетянуть меня на их сторону, по его мнению, не удалась, но то, что о ней Григорий не узнал, ему было ясно. Наверняка подобный вывод для него имел временный фактор, заставлявший думать о худшем — время многое меняет, и если ничего не предпринимать, то возможно и к гибельному.

Андрей, совсем не глупый человек, прекрасно понимал, что наше общение, заронив рациональное зерно, заставило меня задуматься, потому был уверен — мне потребуется время для раздумий, и если я не приму его сторону, то потребуются дни для подготовки, а значит, какие-то возможности для предупреждающего удара будут. К тому же я обещал при прощании: «Если что-то со стороны Гусятинского назреет — предупрежу в любом случае». Для старшего Пылева было очевидным, я этого и не скрывал — мое негативное отношение к своим обязанностям, что обещано было пересмотреть, если это окажется в его силах. Не правда ли, прекрасная перспектива?! У меня мелькнула даже мысль о «МАРВОЛЕ», что я считал и считаю до сих пор самым разумным моим назначением на то время…

Тогда он поинтересовался, что бы я предпочел и получил ответ: «МАРВОЛ»…

Гибель Тимура, случившаяся 17 января, была лишь точка в пунктире тогдашних проблем, имевшая смысл лишь в случае смерти Гриши. Именно ему позвонил Олег Пылев первому с докладом:

— Братух, здоров! Грузин успешно упокоился. Дорога свободна. Теперь дело за Ческисом… — На деле для Гусятинского это имело значение только в случае, если Пылевы перестанут существовать, он же обоснуется на Канарах, только номинально считаясь руководителем, только бы не трогали и дольку присылали…

Через несколько дней я вернусь в Москву, так ничего не добившись. Придется с трудом пережить разговор с братьями и снова направиться к прежней «цели», на сей раз обладая достаточной информацией, полученной с их помощью.

Через семь дней Григорий, смертельно раненный в голову, просуществует на аппаратах, искусственно поддерживающих жизнедеятельность организма, несколько суток, скончавшись с 30 на 31 января, так и не воспользовавшись ничем из приготовленного за рубежом. Две смерти: первая совершенно не нужная и не обоснованная, вторая — неизбежная, спасшая многие жизни, что признано даже оперативными сотрудниками и следователями, ведущими наше дело «Ореховско-медведковско-курганской» группировки — русской «Триады»…

Жизни, конечно, были спасены, но если брать комплекс причинно-следственных связей, то на вершину Олимпа, заместив Гусятинского, поднялись Пылевы, поначалу мягко и аккуратно ведущие дела, но после[60], будто сорвавшиеся с привязи бешенные псы, начали рвать своих, совершенно сведя на нуль смысл прежней жертвы, хотя для них самих, конечно же, смерть бывшего главшпана была и остается по сей день спасением…

* * *

Московский двор, уже освященный дневным светом, переполненный людской массой, пришел в хаотическое движение, лишь только Надя вылетела из подъезда. Ошарашенная догадкой и увиденным, она поддавалась влиянию обнадеживающих сомнений — сознание делало вид, будто это какая-то дикая ошибка, и все происходящее не имеет отношения ни к ней, ни к Тимуру, но к чему угодно, что возможно заинтересует и ее: «Откуда столько людей? И что они все делают около нашей машины? А вообще — это наша машина? У нее же стекла целые были! А… наша — номера наши. Но что внутри — я не вижу! Что за сеточка трещин на стеклах?! Вот уроды! А что это за несколько круглых дырочек?![61] НЕТ! НЕТ! Не может быть!..»

Таким жена увидела мужа… мужа, которого больше нет… Вот это «нет» она до сих пор и не принимает! Фотография из материалов дела



Внезапно в сознании начали проявляться знакомые лица — соседи. Все взгляды, устремленные на ее, говорили о том, что все это напрямую касается ее, но надежда и здесь не сдавалась: «А может тому виной мой внешний вид?». В поле зрения попал дядечка из угрозыска, пытавшийся взять ее за руку. Внезапно она поняла, что кричит ему, дергая за ручку дверцы автомобиля со стороны пассажира:

— Откройте мне дверь! — Милиционер смотрел на нее, прося кого-то опознать… Пыталась заглянуть в машину с правого крыла[62]. Не открывается! Рука не отрывается от ручки, конечности не слушаются, внезапная мысль «открыть любой ценой» толкает на удар лбом в боковое заднее, простреленное окно, поскольку одна рука занята, вторую крепко держат! Удар ничего не дал, но, поскользнувшись, она уперлась лицом в стекло, через которое открылась неожиданная картина: чуть сбоку со спины склоненная набок голова Тимура. Этот шарф на как всегда распахнутой груди, которым она несколько минут назад обматывала Тимуру шею… Дядечка вопрошая, кричит:

— Он? Он?!.. — Злые фразы сыплются то вслух, то про себя — ни до него, ни до кого… ни до жииизниии: «Да не буду я тебе отвечать! Отстань!». Он тянет ее за рукав халата. «Не на ту напал!» — Надя выдергивает руку, рукав спускается — под халатом ничего нет! «Плевать!» — с этим словами, ничего не чувствуя, мало что понимая, не отдавая отчета о происходящем вокруг, только Тимур и она — другого мира нет, а если и есть, то он не важен! По снегу босиком Хлебникова оббегает машину сзади, к месту водителя. Кто-то кричит «дядечке»:

— Ты чего ее полуголую вывел?!..

«Идиоты! Я сама пришла! Ну почему снег? Зачем столько народа? Тимурище завтра уезжает, а я… Господи, что он скажет, когда узнает, что я вот в таком виде здесь, с этими людьми… Автоматчики, люди, камера… Где мой сын?… «Буся»! Ах да, я оставила его с… с каким-то военным… или нет? С милиционером! А откуда они здесь? Что я скажу Тимуру? Наша машина здесь, взломанная, дверь на распашку… кто-то сидит за рулем? Эти придурки сказали, что его убили, но он не может… Он не может так поступить со мной!.. Кто сказал, что мороз, какой мороз — я ничего не чувствую! А раз не чувствую, значит сплю. Какой ужасный сон!» — Надя, не желая тормозить хаотически сталкивающиеся мысли, каким-то вторым, дублирующим основной, разумом разбирала медленно и глухо реалии, как пробирающееся сквозь теплые подводные течения холодное: «Нет, мороз должен быть, он разогревал двигатель — сейчас зима. Не чувствую, да и хрен с ним со всем, лишь бы он не замерз! Надо подойти к распахнутой двери машины… Нет, нет, нет!.. Я не хочу, я не могу! Тимурище, ты же должен бы уже уехать! Кажется, я единственная, кто работает разумом — эти другие мысли не мои, они сумасшедшие! Это их мысли, но какие навязчивые. Да это Тимур!.. Ты ранен — это факт! Господи, сколько крови! Почему ему не оказывают помощь?! Ничего, дорогой, я здесь… Сейчас, сейчас, милый! Сейчас я им всем покажу, я всех подыму на ноги, врачей, клиники, конечно в Германию — там все сделают, кровь купим…».

Все ближе и ближе, она приближалась ближе, несмотря на сопротивление со стороны «дядечки» и еще кого-то с ним: «Что это? Льдышечки на голове Тимура? Нет… Аааа… — это… какие-то кусочки косточек. Маскировка? Хотят представить его раненным? Странно — волосики вокруг кусочков шевелятся… — я гладила их сегодня ночью, целовала их сегодня утром… Хм, уже появились седенькие… Шевелятся — значит живой!!! Какие-то дыры… Откуда они? Точно живой — из них вытекает… Что это? Какой-то жир? Хрень собачья, оттуда только мозги могут вытекать!» — она никогда не видела мозгов! В мясном отделе, в магазине, впрочем… но там они выглядели по-другому…

«Это точно мозги! Умные мозги моего мужа. Купим!.. Нет, мать твою! Мозги купить нельзя, а как же!..» Встрепенувшись, почувствовав невероятный прилив сил, Надя крикнула:

— Где скорая?!.. — Потом говорили, что этот показавшийся ей крик, был настоящим рычанием. Люди, испугавшись, отступили, ненадолго растерявшись. Никто не отвечает. Рычание продолжалось:

— Идиоты, что ли?! Где скорая?.. — Этих моментов всегда ждут журналисты, для них это настоящий деликатес, чем больше в нем крови, костей, страданий, подобных трагических мгновений, тем больше слюны течет с уголков рта. Не удивительно, ведь не сами они поедают эти эмоции — ими питаются припадающие к экранам миллионы зрителей, голодных на зрелища, забывших о душе и человечности. Мы убивали, вторые снимали, третьи наслаждались, глядя на экраны, лишь некоторые соболезновали. Часто слышалось: «Так ему и надо! Понаехали тут!».

Всегда обозленные на жизнь, стечениями обстоятельств, своими глупостями, слабостями, ошибками, в которых винят других, находят они, во что смачнее выкрасить чужую трагедию. А ведь несчастны и первые, и вторые, и третьи, и они сами. Господи милостивый, дай нам разум это понять и сил исправить!..

На извергающую рыки Надю «наезжает» камера с логотипом «Дорожный патруль», а она не обращая на нее внимания, в праведном гневе рычит: «Этих успели вызвать, а скорую — нет?! Дебилы!!!». Лезет в машину, садясь верхом на застывшего супруга, дуреет от запаха, почти теряя сознание. Дрожащие руки, по-прежнему вырывающийся хрип, уже смешанный с пробивающимся сквозь него рыданием… Хрип — ни слез, ни вздрагиваний — вся оголенный нерв, оскалившийся, гневный, ненавидящий. Пытаясь собрать кусочки быстро замерзающего вещества, выпирающего из зияющих выходных отверстий ран на голове — мозгов, она старательно вминает их обратно, с одной мыслью «не потерять ничего, возместить их невозможно!.. Все, все обязательно нужно вложить на место, чтобы врачам было легче… Ничего, Тимурище, если что, я отдам свои!»

Неожиданно, с каким-то неприятным хрустом, и чуть слышным скрежетом, не очень твердого вещества, треснутые кости черепа «ломаются» в ее руках под кожей, как-то неуверенно обтягивающей голову, пальцы проваливаются внутрь, проходя сквозь отверстия ран, неожиданно там еще тепло! Один глаз приоткрывается, выпираемый под воздействием толкающего его изнутри мозга, слышится стон: «Это он! Конечно, его можно оживить, он не может умереть — это же Тимурище!». Она, всматриваясь, вынимает из головы хладеющего трупа свои провалившиеся внутрь фаланги пальцев, черепная коробка двигается снова, словно живая. Но ведь так не бывает у живых! Вдруг Надя замечает в левой щеке огромную дырку, справа над височной частью такая же. Вокруг обоих торчат косточки:

«Почему в голове такие тонкие косточки?! Так не может оказаться! Так не может быть! Я же помню… я обнимала его голову — она тяжелая, значит…». Ей кричат, но она не слышит сразу, а поняв, наконец, что это ей, начинает разбирать слова:

— Не меняйте положение трупа!.. — «Где тут еще труп они увидели? Это — мой муж. Он ранен! Он мягкий какой-то, безвольный. Ему, наверное, ужасно больно! И я должна его спасти. Тимур! Тимурище!.. Смотри на меня! Почему ты смотришь сквозь?! Смотри на меня!» — она заглядывает ему в приоткрытый глаз, пытаясь пробиться сквозь радужную его оболочку:



Газета «Коммерсантъ» от 18 января. Обратите внимание на заглавие статьи, говорящее о пяти громких убийствах, совершенных за один день — пять за один! А сколько еще оставалось неизвестными?



— Все хорошо, мой родной, потерпи немножко…

Кто-то с силой, самым паскудным образом, несколькими рывками выдергивает ее из машины, таща за капюшон халата, другой, кто-то вцепился в ногу, третий, ухватившись за рукав, сдернув который, оголяет вторую половину верхней части тела. Надежда, вцепляясь в руку мужа, как в последнюю надежду, убежденная в том, что разлучись они хоть на мгновение, он умрет. Рука Тимура, безвольно, тяжело всколыхнулась, слабеющая ее кисть скользит, пока не останавливается на запястье, где что-то кольнуло. Все затихло на мгновение. Укол заставил открыть его кисть, обнажив крупную дыру. Пальцы женщины вымазавшись в моментально застывающей крови, заскользили: «Господи! Ну что же они с ним сделали?!».

В его пальцах оказались ключи от машины, очень холодные: «Ну конечно, мороз же!»…



…«Наверное, в этот момент я сошла с ума. Или во мне что-то замерзло. Или умерло. Я не понимаю до сих пор, что это было. Меня выволокли из машины. Поправила халат. Он был белым, мне Тимур его покупал в Париже, длинный белый вафельный халат с поясом. А тут вдруг весь пропитался кровью. Она текла по мне, его кровь. Поправляю полы — все же люди вокруг, а я полуголая. И вдруг:

— SHOW MUST GO ON! — голос Фредди Меркьюри. — Шоу только начинается, господа! Теперь — мой выход. Моя очередь. Вот оно, чего я так боялась. Скорее наверх. Там — наш сын спит. Тимура здесь больше нет. Его вообще больше НЕТ. Это — не Тимур. Теперь я за него. И мало не покажется! Именно в тот момент я стала волчицей.»[63]

В мгновение ока Надя собирается с силами. Осознание, точнее до него еще далеко, целых несколько дней, но понимание есть — он мертв. Стряхнув с себя чужие руки, поправив халат, выпрямившись, она вздымает голову и всматривается в глаза «дядечки». Не выдерживая взгляда, пронзившего его насквозь раскаленным железом, он кивает в знак извинения и примирения, следуя за ней в дом.

Толпа шумит, телевизионщики в восторге, милицейское оцепление выдыхает с облегчением… Тимур не ожил — это вообще не он, потому что теперь он с ней, в ее сердце, разуме, воображении…

* * *

Ческис пребывал в неописуемом восторге — «поляна» открыта, планы строятся сами собой. Исписанные клочки ложатся в стопочку — столько дел, столько возможностей! Власть — наконец она! Теперь поток денег… деньжищ, пойдет через его руки: немножко из него всем, что-то заводам, чтобы заглохли, остальное себе! Лев! Ну просто лев! Но первая же конкретика сбивает с панталыку. Звонок Пылева ставит первый вопрос, ответить на который не просто:

— Бабки не забудь прислать сегодня за работу!

— Конечно, Олег Александрович… Ноооо…

— ЧТО?!

— Нет, нет… Все отлично, просто дела — нельзя упустить и минуточку, а потом сразу к Вам…

— И когда теперь потечет ручеек?

— Нууу… — это зависит…

— Число назови! От того, от кого зависело, больше не зависит… Или не так?

— Да, да…. конечно, все так… Нууу…

— Число!

— Думаю, через полтора месяца….

— Ты че, оборзел или забыл, сколько и когда транши поступали через этого Хлебникова? Каждый месяц! Свои отдашь!.. Три недели тебе! Понятно?

— Конечно, конечно, очень справедливо… — Кладя трубку, уже про себя: «Какой там справедливо! Убили и думают, что это все! Убить просто — «бац» и готово, а потом… питекантропы! Ничего, я все припомню, думаете, я на вас работаю, конечно, я всеми силами… — «разделяй и властвуй!»…

Тутылев и Кондратьев, получив часть от причитавшегося гонорара, уже «подшившись» (уколовшись героином), вернулись к Олегу Пылеву, наслаждаясь, как им казалось, заслуженными лаврами. Сегодня был их день!

Олег действительно был доволен, готовился осыпать их почестями и премиями, но со временем все уменьшал и уменьшал сумму их вознаграждения в уме, полагая, что разумнее немного повысить им зарплату, когда с «МАРВОЛА» потечет поток предполагаемых средств.

В такие минуты многим начинает казаться — так будет всегда!..

Через полчаса

«Говори всегда правду с точностью и без уклончивости, и твоему простому слову будут верить, как клятве». (Святитель Филарет Московский)


Любому вошедшему в эти минуты в квартиру Хлебниковых, могло показаться, что здесь царит мир и спокойствие. Ребенок спал безмятежным сном. Надя, все в том же халате, осторожно ступая, по полу кухни, будто боясь кого-то спугнуть, приготовила кофе, посаженому только что за стол тому самому, «дядечке», сидевшему тихо застыв, будто проглотивши лом, прямо, не шелохнувшись. Он ожидал возвращения такого же приступа негодования, припадка истерик, чего угодно, только не происходящего. К тому же по опыту он знал: отсутствие слез в такие моменты — это застывший выплеск страшной энергии, сводящий с ума любого человека. Пока этого не произойдет, индивид заживо съедает сам себя изнутри.

Извинившись, хозяйка квартиры отошла, объяснив, что обязана привести себя в порядок, он же пусть готовится к ведению допроса. Подобного гость совершенно не предполагал, конечно, подумав, что она, не выдержав, собирается что-то с собой сделать, поэтому прислушивался к каждому звуку, присматриваясь, по возможности, к каждому движению, следя, готовый остановить и спасти…

В ванной под струями душа, согревающееся тело приятными ощущениями немного отвлекает от переживаний, но лишь настолько, чтобы мысли могли приобрести хоть какую-то стройность. Каждую из них пронизывает увиденное и пережитое недавно. Осознания, что это навсегда, еще нет. Взгляд уперт в дно ванной в быстро струящуюся по нему воду… Только через полминуты она замечает — вода ярко-красная! Далее взгляд перебирается на брошенный на пол халат — его придется выкинуть, такое не отстирать! Кровь: «ЕГО КРОВЬ!.. Так… Надо быстро — меня же ждут! Шоу начинается, нельзя откладывать! Я не буду терять время на слезы! Их и нет во мне. Они выжжены, как и все остальные женские и человеческие эмоции. Себя жалеть нельзя! Сейчас главное — убийцы! Поехать в офис «МАРВОЛ», убить Ческиса топориком для разделки мяса? Нет, чуть позже. Ведь есть еще дети… Мои и его дети! Родители Тимура! Твоооююю… блин, а ведь они ничего не знаю! Как им сказать?!»

Отталкивая от себя мысли о полной потери всего, что связано с Тимуром — этого перенести она не в состоянии, уже вдова концентрирует свои усилия и всю мозговую деятельность на преступниках, людях, имеющих к этому отношение, расследованию, возможной мести, отметая пока даже мысли о похоронах — этого и в голове нет, потому что все это ждет черной зловонной густой массой за пропастью, которую за этот, сегодняшний день нужно преодолеть.

Эта масса — самое страшное, что представляется в ее жизни, она настолько пугающа, неприязненна, противна, что отвергается раз за разом, вместе с чем отметаются и все мысли, заполняющие ее: «Пока так… пока так… Я не хочу… не хочу даже смотреть на эту пропасть, я хочу во «вчера»! Дайте мне «вчера»!.. Или… или если я перебью всех этих гадов, «вчера» наступит само собой, и я все исправлю! Бред какой-то! А что не бред… Надя, возьми себя в руки! Так! Что же не бред, с чего начать?! Конечно, конечно сынок, мужик на кухне, кровь на халате… Кровь, кровь, кровь! Это не Тимура — это наша с ним кровь, кровь нашего малыша, я отмщу за них! Начать… начать — вот что главное! Бегом на кухню… А может быть… у этого дядечки точно есть пистолет! Нет! Не так, это успеется! Продам квартиру и куплю всех наемных убийц — разнесу все к чертям собачим! Но не сейчас, сначала оформить бумаги дать показания, указать на убийц… дети! Господи! У меня же дети!.. Тогда все по-порядочку… — показания! Шоу продолжается!»…

По выходу из ванный Надя слышит стук в дверь, не задумываясь, открывает — самое плохое уже произошло, значит это нужное. Как раз приехал дежурный по Москве от МУРа — Иван Иванович Смольников. Он приводит снизу судмедэксперта с поставленной задачей осмотреть и привезти ее в более-менее разумное состояние, если нужно, сделать укол. Женщина, работа которой обязывает ее не только прекрасно разбираться в людях, держать себе в руках, но администрировать, создавать, сразу расставляет все на свои места несколькими фразами, тем более теперь у потерпевшей имеется план, который она воплотит, чего бы это ни стоило:

— Здравствуйте. Я в порядке. Мне не надо уколов. Я же не плачу, Вы видите? Я знаю все! Ну или почти все… Садитесь и записывайте. Кофе кто-то хочет?… «Show must go on!»…

— Что? Простите…

— Я никогда ничего не начинаю, если не уверена, что обязательно закончу!.. — Смольников безоговорочно подчинился, хоть и предложил поначалу сейчас дать отдохнуть, а допрос начать завтра или когда женщине удобнее.

Очень скоро раздался первый телефонный звонок… первый после смерти ее мужа! Ей сказали ответить. Звонила Эмма Калинина, хотя в такое время они созванивались крайне редко:

— Наденька, привет! У вас все нормально? Мне сегодня такой сон приснился…

— Эмма, Эммочка… Только что убили Тимура… — В трубке раздался дикий крик! После отбой и гудки… Через полчаса Эмма обнимала подругу. Всего через час, отменив запись на ТВ, приехал прямо в концертном костюме Александр Калинин. Слов не было, они не могли произнести ни слова. Ни Александр, ни Эмма не были готовы к тому, что убийство произошло прямо у дома. Проходя мимо, они увидели машину с прострелянными стеклами, с озерцом около нее уже подмерзшей крови, на месте, куда положили Тимура, когда вынули из автомобиля для первичного осмотра тела.

Кое-как Надя рассказала Эмме, как Тимур выглядел в машине, признавшись, что не знает, как его показать матери…

— Эммочка, я понимаю, что его больше… что, наверное… да-да… будут похороны… Я не знаю как, но я очень прошу — я хочу, чтобы последнюю ночь он был дома!.. Дома! А не в холодильнике… — И Александр с Эммой уехали. К этому моменту в квартире собралось уже много народа, и их уход она не заметила, если она вообще что-то могла замечать…

Что значит настоящие друзья? Это значит, что в такие минуты нет ни рангов, ни своих дел, ни своих желаний, и главное, что так должно быть не один момент, просто выражение соболезнования, желание оказать помощь, сопереживание, как о своем, но на все оставшееся время, поскольку друг — это навсегда!

Оказывается, Калинины, не говоря ни слова, поехали в морг. Эмма — как врач, Александр — как известный артист, воспользовались своим авторитетом и связями, чтобы пройти туда, где лежал муж Надежды и их друг. С затаенным дыханием, чуть позже, оба рассказывали, как им показалось при их появлении возле тела Тимура, будто он вздрогнул, почувствовав их присутствие… — показалось сразу обоим!

Супруги договорились с танатопрактиком о гриме, дабы была возможность хоронить в открытом гробу, о реставрации головы, лица, пробитой кисти руки, которой он пытался интуитивно закрыться от выстрела. Они приезжали каждый день с утра, привозя самое необходимое: памперсы и детское питание. Мама певца Ангелина Анатольевна, ставшая почти родной осиротевшим Хлебниковым, присылала сотнями домашние пельмени, банки с салатами, котлеты — в опустевшем счастьем доме теперь было очень много людей, гостей, свои дети, всех надо было кормить.

Вспоминая те дни, Надя не переставала удивляться тому, как светская дама Эмма, больше аристократ, чем домохозяйка, заботилась о чужом хозяйстве, принимая горе близко к сердцу: накрывала на стол, мыла посуду, убирала грязные тарелки, буквально следила за каждым шагом подруги, предупреждая движение, дававшиеся последней с большим трудом…

Однажды, проходя мимо большой комнаты, где часто сидевшие в больших креслах Тимур с Сашей, слушая музыку, потягивали вино или виски с яблочным соком, ведя свои неторопливые мужские разговоры, Надя заметила Калинина сидевшего со своим распущенным знаменитый длинным хвостом… — он рыдал в голос…

Второй, после Смольникова, пришла опоздавшая няня Георгия, Джулия. Поняв в чем дело, ошарашенная, по восточной привычке она попыталась устроить традиционные «плакания», на что Надя, быстро отреагировав, рявкнула:

— Молчать! Идите к ребенку! У меня много дел… — Оказалось, что ее опоздание было обоснованным — именно в то утро при входе на станцию метро «ВДНХ», сломался один из двух эскалаторов, ведущих ко входу. Скопившаяся толпа и послужила причиной такой задержки. Именно этим Господь спас жизни матери и ребенка, ведь выйди они вместе с Тимуром, то выполняя приказ Пылева Олега Александровича «валить с прицепом», «исполнитель» задумываться бы не стал!..

Приехавшая раньше Надина мама видела, как Тимура вынимали из машины. Она закрывала ему глаза.

Одновременно с Александром Калининым приехал Зураб Кохокия («Зурик», как зовут его друзья). «Я даже не помню, как Зурик узнал, что Тимур убит… Он просто появился на кухне. Он просто включился в процесс подготовки похорон. Он настолько органичен, приятен, гибок и доброжелателен в общении, что обладает способностью очаровывать всех, кто с ним знакомится. Калинины, которые видели до того дня Зурика только на дне рождения Тимура, с легкостью начали с ним общение…»[64]

К этому времени Эмма что-то втирала вдове в виски и поставила укол, что не было предупреждающей мерой — не выдерживающий нагрузки разум периодически отключал сознание, чтобы не «перегорели» нейронные связи. Он не мог выносить того, что был вынужден осмыслять! Тяжелее всего становилось в моменты его «включения», когда еще не произошло полного анализа обстановки последних часов перед отключением. В эти мгновения — какие-то секунды, она совершенно не понимала, что, собственно, случилось… Только потом в сознание проникали эти страшные, обжигающие пламенем ада мысли — ЕГО БОЛЬШЕ НЕТ! Их обоих больше нет! Жизнь больше не имеет смысла…

Все больше и больше людей узнавало о горе, ворвавшемся в дом Хлебникова, в стороне никто не остался, за исключением Волошина, начавшего обещать через третьих лиц горы льгот, деньги, поддержку, на деле оказавшиеся, как всегда, миражами, видимо, стоматолог не смог подняться выше выбранной им в молодости профессии, мня себя императором одного «песчаного карьера».

После приехали Александр Тобак, как говорит Надежда Юрьевна — впоследствии, очень талантливо изображавший дружбу. Его привез Андрей Камаров, талантливейший человек, проникшийся настолько произошедшим, что принял огромное участие и в дальнейшем. Вот что об этих двух людях говорит «Черный дневник» Нади:

«Когда убили Тимура, Андрею позвонила Вероника, на тот период гражданская жена Тобака. И вечером того же дня он привез Сашу, сняв его с пути между перелетами, и они приехали вдвоем. Конечно, Андрюша понимал намного больше, чем считал нужным показать. Он очень помог с похоронами — ну, во всяком случае, будучи вхожим в Правительство Москвы, место на Ваганьковском добыл именно он. Он всем своим видом ВСЕМ дал понять, что он — рядом со мной, и на похоронах, и на поминках. Он приезжал ко мне домой, один и с супругой, довольно часто. Я бывала у них в офисе. Мне, конечно, нужна была помощь! Я рассчитывала на то, что Андрей с его весом, авторитетом поможет мне со связями в прокуратуре, включая Ильюшенко, тогдашнего Генпрокурора (это он и сделал впоследствии). Что он со мной или без меня встретится со следователями и даст им полную раскладку ситуации. То ли он не верил следствию и его эффективности, то ли статус правозащитника не позволил ему снизойти до общения с классовыми противниками, то ли он в принципе не верил в успех моей затеи докопаться до истины и наказать… Но факт остается фактом: Андрей был рядом со мной везде, в самом главном! Но, в отличие от Тобака, который и мнения-то своего по сути никогда не имел, к Андрею на эту тему у меня нет ни претензий, ни обид. Это было его право. Потом, в отличии от Тобака, он никогда не «бил себя пяткой в грудь», какой он дражайший друг номер «раз» у Тимура. Друг, жена — они и не могут иначе, как рвать себе нервы, чтобы найти, доказать, отомстить, наказать… А просто как хороший приятель он и так сделал намного больше, чем я могла ожидать. Так же, кстати, он вел себя и в отношении следствия по делу Влада Листьева. Андрей человек со своими принципами, которым никогда не изменяет. Можно их, эти принципы, принимать или нет. Но его последовательность и честность хотя бы перед самим собой — очевидны.

Они застали Надю вцепившейся в «газовый» пистолет, ей казалось — надо охранять сына. Андрей прислал охранника, который вплоть до похорон не покидал вдову и сына Хлебниковой, не столько из-за опасений, сколько ради облегчения ее возвращения в адекватное состояние…

Надя, какими-то не всегда ожидаемыми всплесками, осознавала не столько происходящее, сколько самих участников, мелькающих в этот день в квартире, где еще недавно хозяевами были Тимур и она. Куда бы она не направлялась, везде были люди, периодами несчастная пыталась уединиться, но дела, вопросы, действия только прибавлялись, превращаясь в кутерьму, в которой каждая мелочь невероятным образом начинала играть огромное значение: «Если я не обращу на это внимание или не сделаю вот это, то не смогу быть достойной мужа» — от этого, ей казалось, зависит, чуть ли не их совместное будущее, в которое почему-то верилось, и которое уже ожидалось — будущее в Вечности, где не женятся, не выходят замуж…

Невероятное, неизвестное до сегодняшнего дня ощущение, будто все творящееся сейчас, происходит как бы вчера, будто перематываемая назад, после воспроизводимое в записи. Невозможно понять какой именно раз, нельзя остановить или промотать вперед не глядя тяжелые моменты, остается только смотреть, переживать, страдать, умирая и снова возрождаясь для этого же мучения и пыток.

Она никогда уже не сможет спокойно видеть кровь, даже на экране телевизора, лишь представляя ее, пусть мельком, чувствуя металлический приторно-соленый вкус на губах. Этот запах заставляет пошатнуться, затмевает зрение, нарушает временно координацию. Надя не сможет больше готовить еду из фарша, резать мясо — ее пальцы помнят ощущение мозгов самого любимого ею человека, любовь, а точнее страсть к которому не только не уменьшилась, но бесконечно возрастает, давно превзойдя нормальное должное при настоящих чувствах к мужу…

* * *

Иван Иванович Смольников, тот самый, что был в это злополучное утро в Москве дежурным по ГУВД и приехал на «труп» не сразу, а через час-полтора после совершенного убийства. Осмотрев место преступления, поднялся в квартиру, где, по его собственному заверению, высказанному много позже, был удивлен. За многие годы работы опером «такое» видел первый раз: жена, потерявшая мужа, вполне в сознании, без истерики, абсолютно сухой взгляд, фразы четкие, произносимые складно и связно — осознание потери еще не пришло, но действия находились в прямой зависимости от уже поставленной цели: противостоять и отомстить. Пока отомстить, а не добиться справедливости. Предложив приехать за показаниями после похорон, на что Надежда имела полное право, милиционер в ответ услышал:

— Записывайте прямо сейчас. У Вас есть время? Я слишком много знаю! Чем больше я Вам расскажу сейчас — тем больше шансов, что меня не тронут и моих детей…

Он посмотрел прямо в глаза говорившей, подумал с десяток секунд, и стал оформлять «оперативный опрос».

Этим не кончилось. Следом Хлебникова потребовала без санкции навестить офис «МАРВОЛА», расположенный на Октябрьской улице. Хоть и не сразу, Иван Иванович поддался неудержимому напору:

— Надежда Юрьевна, может быть после, ведь можем не застать, спугнем…

— Нет! Сегодня и сейчас! Они должны с сегодняшнего дня жить в страхе. Если убить не смогу, то жизнь испорчу однозначно.

Поездка оказавшись не тщетной, позволила застать Дмитрия Ческиса не подготовленным и не ожидавшим, такого быстрого появления милиции. По его реакции опытный опер безошибочно определил — все записанное со слов вдовы ложилось точно «в цвет»…

Невысокого роста, с кажущейся простой, почти непривлекательной внешностью, с глазами, подёрнутыми хитрецой, взгляд которых всегда смотрел с полуулыбкой, затрудняющей понимание его намерений. Он мог задавать совершенно неожиданные вопросы, путая собеседника, делая вид при разговоре, что информацию воспринимает в пол-уха, в то же время цепко запоминая абсолютно все — мелочей для него не было!

Он оставил сразу Надежде свои (редкость по тем временам) номера мобильного телефона и пейджера. После ее звонков отзванивался практически сразу, принимая любую, даже самую мелкую, кажущуюся не нужной, информацию: кто-то приехал, что-то сказал, о чем-то вспомнил, чем создавал впечатление, будто кроме дела «Хлебникова» у него другого не было.

О нем и о том времени «Черный дневник» содержит следующие строки:

«Просто время было такое! Выживший из ума и пропивший Российскую Империю Ельцин был безмозглой марионеткой в руках преступников высокого полета. Он — самый первый виновник в том, что уничтожено на 3/4 целое поколение молодых, сильных, так желающих жить, ребят! Он пустил бандитизм на самотек — ему так было спокойнее… пить. И эти ребята встали по разные стороны баррикад, убивая друг друга, часто не понимая зачем! Ну уж в любом случае не получая то, ради чего одни убивали, а другие «ловили пули».

Военные профессионалы первый раз в истории России оказались не нужными. А профессионалы типа Ивана Ивановича Смольникова, все понимающие, много чего умеющие, ничего не могли сделать в этой ситуации, и вынуждены были извиняться за то, что самый главный преступник в стране недосягаем. Мы говорили с Иваном и об этом! Ох, как говорили!.. И он утверждал, что мечтает в профессиональном плане о двух вещах: чтобы дожить до того, как «примут» виновных в гибели Тимура; и как (пусть и после смерти) история осудит Ельцина, объективно дав оценку его преступной деятельности, чтобы в том числе и все убитые на улицах Москвы и других городов, как в период Гражданской войны, будут инкриминированы именно Ельцину…»…

Похороны. Поминки. 40 дней. Прочее

«Мы живем в мире, который во зле лежит. Но то, что лежит во зле, само-то злом не является! По-прежнему любой злодей есть Творение Божие» (Игорь Цезаревич Миронович, «Лекции по священной Библейской истории Ветхого и Нового Заветов», с. 834)


Мы не сможем так же подробно, как 17 января, описать следующие дни. Хотя дни ли это были! Здесь больше подходит понятие суток, не дней и ночей, а суток, что сразу дает понятие количества часов, тянущихся, жгущих изнутри, выматывающих своей бесконечностью, проведенных в самопытках сознания, не желающего ни принимать, ни соглашаться с произошедшим.

Такая концентрация усилий вдовы после убийства мужа, заставляющая держать себя в необходимых рамках, позволяющих не только поступать рационально, но и требовать необходимого от растерявшихся других людей, которым Тимур не был так близок и бесценен, как ей, ни что иное, как защитная реакция мозга, оттягивающая максимальное воздействие последствий трагедии на несколько дней.

Пик пришелся на похороны! Но до этого события вокруг этой необычной пары, один из которых был уже мертв, но еще не похоронен, а второй скорее мертв, чем жив, мир существовал своей обычной суетой, допускавшей стечения обстоятельств, которые своей накапливающейся массой со временем переполнив емкость страданий, привели Надежду к крайнему шагу. Позволит Господь выбраться ей из ловушки безысходности или нет, мы узнаем через несколько дней по нашей хронологии…

Если мы постараемся вспомнить себя в разные тяжелые минуты нашей жизни, то, наверняка, с позиции здесь написанного, высветятся в памяти каждого читателя неожиданными воспоминаниями появляющиеся очень вовремя люди или обстоятельства, нами не предвиденные и не предполагаемые. По себе знаю — неожиданная помощь в тупиковые моменты может прийти, буквально из-за угла, откуда ждешь нападения или вообще не замечаешь его.

Ценность таких эпизодов, выраженная как материально, так и морально, что тоже дорогого стоит, поскольку поддерживает мотивацию жить, в моменты, когда делать этого не на что и незачем, переоценить невозможно…

Вечером 17 января, когда Хлебникова находилась в почти обморочном состоянии, не способная от перенапряжения воспринимать слабо давящие на нее эмоциональные моменты, когда разошлись все, кто посчитал нужным приехать и поддержать, остались только несколько, готовые жертвовать чем угодно, среди которых, в конце концов, самыми терпеливыми оказались дети, родители Тимура, сиделка и еще несколько молодых, но серьезных мужчин, собравшихся в одном из зданий на Шаболовской улице (не дом номер шесть, где тогда размещался печально известный РУОП).

Это были спортсмены, знавшие её мужа. Таково воспитание тогдашних приверженцев спорта, не чета большинству сегодняшних, зачастую разобщенному, считавших своим долгом брать на себя заботу о тех, кто нуждается в их покровительстве. Конечно, подобное не может касаться всех — только тех, кто был близок по татами и ушел из жизни.

Дмитрий, Дмитрий, Михаил, Сергей и еще несколько крепких и сильных согласились с предложением брата Семена Дмитриева патронировать оставшихся в сложных обстоятельствах Хлебниковых — Тимур тренировался вместе с ними, вместе с ними и оставался после своей смерти.

Семена, которому брат незадолго до трагедии посоветовал покинуть «МАРВОЛ», был определен как их представитель, прикрепленный для надзора и облегчения появляющихся сложностей у вдовы. Любая проявляющаяся проблема у Нади была определена причиной, по которой было решено «свистать всех наверх». Ни одно торжество, ни один праздник не обходились без присутствия вдовы с детьми. Семью это заменить не помогло, но придало понимание своей неодинокости, даже нужности и здесь надо понимать, чего это стоит тем, кто изо всех сил пытается помочь…

* * *

19 января, около 16.00 часов на телефонный номер, зарегистрированный за квартирой Чеснокова Юрия Борисовича — величайшего из спортсменов прошедшей эпохи, раздался звонок. Трубку подняла супруга Галина, звонил старый знакомый хозяина — генерал Жанн Федорович Зинченко. Два дня он молчал, хотя должен был бы позвонить именно Наде в первый день, сразу, как узнал о гибели ее мужа, поддержать, как близкий человек к семье Чесноковых, да и не посторонний для семьи Хлебниковых, работающий к тому же в одной связке с Тимуром Илларионовичем. Странной была задержка, но еще более странной и сам разговор. Начало его не столько для нас интересно, сколько продолжение (этот номер прослушивался, существует запись на аудионосителе):

— …

— …Галочка, ты что, тоже меня обвиняешь?! (значит, обвиняли еще кто-то)

— В чем?

— В том, что я втянул его (Тимура) в это дело…

— В какое дело! Я не знаю…

— Я не позвонил раньше, так… так как… два дня провел в прокуратуре (и пяти минут не нашлось!). Мы разрабатывали версии. (Разумеется, это ложь). Не разборчиво… Пьет? Галочка, а может быть, тут замешана женщина? (с чьей-то подачи, исходящей от человека, очень близкого к семье Хлебниковых, в эти дни начала, в том числе и в печати, муссироваться версия «заказа» убийства Тимура его женой!).

— Да, и ревнивый мужик расстрел Тимура у подъезда. Жанн, ты же знаешь, что он любил Наденьку до сумасшествия!..

— А деньги у него не вымогали?

— На работе?.. — Это уже с издевкой, поскольку мама Надежды Юрьевны прекрасно понимала наигранность этого спектакля.

— Нет, на работе у них денег нет, я знаю. Может дома?

— А дома-то у них никогда денег не было. Надьке сейчас нечем ни за похороны, ни за детскую поликлинику заплатить.

— Галочка, мы дадим ей сколько денег, сколько нужно, я вам привезу. (Вот воистину нет чести у человека — до сих пор везут!).

— А зачем нам? Звони жене, вези ей! (Что разумно и понятно).

— Нет, я хочу встретиться и поговорить с Юрой. (То есть без этой встречи не повезет и ничего не даст — странная зависимость!)

— Не надо… Звони Наде…

— Я не могу. Я сейчас очень занят. Должен прилететь очень важный человек — я обеспечиваю ему охрану… Автоматчиков… Охраняемый особняк… Вот если с ним что-нибудь случится, она вообще ничего не получит. (Это речь о Марке Волошине, с которым, по всей видимости, все же что-то случилось, поскольку вдова ничего и не получила! Да и странно: к Юре с деньгами есть время заехать, а к его дочери — нет…).

— А что с ним может случиться?

— А мы не знаем, кто из нас будет следующим. А у Нади сейчас все уляжется. Она молодая женщина. Я лично заберу ее с детьми жить в Германию. (Охотно верим… Наверное этот генерал сосед такому преданному России и народу Её, как и единственный президент СССР Горбачев, что так точно выполняет обещания!).

— Жанн, по всем вопросам звони ей.

— Ну, может быть, я встречусь с Юрой, деньги подвезу? Я хочу с ним поговорить…

— Ему с тобой незачем встречаться!..

Кроме распечатки этого разговора в материалах дела, он сохранился записанным дословно на страницах «Черного дневника» — Надежда Юрьевна переписала разговор из материалов дела в один из приезд в прокуратуру…

Думается, что толкования на эти строки излишни, пояснения ждут своего времени, и прежде всего объяснений ожидает сама Надежда Юрьевна. Мама ее упокоилась несколько месяцев назад — Царствие ей Небесное! Жанн же Федорович навряд ли сможет перебороть себя, представ с поникшей виноватой головой, принося свои извинения. Да! Он русский офицер, и да — как он заявит скоро Пылеву, — на предательство не способен, во что мы охотно верим, так же как и в то, что только что прочитанное не что иное как ошибка, по какой-то причине совершенная и забытая. Я, как тоже русский офицер, смею напомнить о ней, ибо считаю, что исправленная таковой уже не считается. Все в Ваших руках, господин генерал! Либо о нас с Вами будут помнить как о бывших военных, окончивших свою карьеру на службе у криминала, либо… — я свой выбор сделал, он очевиден в этих строках…

* * *

Примерно 19 января я вернулся из Киева, не достигнув цели. «Цель» на этот период находилась вне моей досягаемости. Только 22 января, то есть на следующий день, после состоявшихся похорон Тимура, Григорий Гусятинский вернется с острова Тенериф Канарского архипелага, что мне станет известно на следующий день.

Добравшись на скором поезде до Москвы с купленным в столице Украины огромным синтезатором, в котором возвратился в столицу разобранный карабин, я отдохнув несколько часов, позвонил Андрею Пылеву, пологая получить от него хоть какую-то информацию о своем шефе, ибо отступать от своих планов не собирался! В его голосе слышались нотки нервозности и неуверенности. Попросив перезвонить через несколько минут, он позвонил сам, приглашая приехать к нему домой вечером, дружелюбно добавив: «Поболтаем, чайку попьем», что чуть не обернулось для меня последними минутами моей жизни.

Я подробно описал произошедшее в этот вечер в своих воспоминаниях «Ликвидатор», что стало поворотным моментом, причем не только в моем существовании. Отмечу лишь — смыслы этой встречи для братьев Пылевых и для меня разнились, но по прощании имели один — смерть Гриши. Первое, что было сделано Олегом Пылевым, через запугивание и проверки — выяснение причины моей поездки в Киев. Поняв, зачем я совершил это путешествие, оба обрадовались, поскольку видели в устранении Гусятинского для себя единственный выход для спасения своих жизней. Общение вытекло в другое русло — спокойное, миролюбивое в отношении меня, обещающее много в перспективах. Последнее меня не очень интересовало в союзе совместном с Пылевыми, поэтому, получив уверения в помощи в виде информации, я откланялся, радуясь, что остался жив, здоров и не лишившимся надежды на предполагаемое освобождение от оков…

Точный день отъезда назначен не был, ориентировочно 23 января. В помощь мне, а скорее, присмотра ради, был определен Сергей Елизаров, единокровный брат обоих, впрочем, весьма достойный человек, занимавшийся в основном вопросами быта старших родственников.

В разговоре была затронута тема «МАРВОЛА» и перспективы, открывшиеся теперь перед «профсоюзом», правда, никакой конкретики, только общие фразы. А ведь было видно насколько трагедия одного человека, только потерявшего мужа, в глазах Олега была уже далеко в прошлом, не интересна, будто ничего и не случилось. Наверное, так со многими происходит, тем более что на смену одной решенной проблеме приходили во множестве следующие. Эти головы «лирнейской гидры» вырастали, делая многих менее чувствительными к чужим переживаниям, предполагаемым потерям, смертям — главное, сегодня не мы потеряли, не нас хоронят, не мы арестованы!..

Двадцатого, как просила вдова, гроб с телом ее мужа привезли домой. Только ей известно, что это было за событие, и чего стоило для нее. Превозмогаемые, еще не остывшие эмоции недавнего счастья, пылавшей страсти, теперь не находящие отзыва, еще чувствуемые прикосновения, слышимый голос, произносимые им слова, не осознанная потеря того, кто сейчас возлежал грудой остывшего мяса, когда-то бывшей Тимурищем. Ее тянуло к нему, и отталкивало одновременно, интуитивно отбивая в мозгу: «Это уже не он, все, что осталось, хранится в памяти и сердце!».

Если долго смотреть на человека, лежащего в гробу, приходит странная мысль: «О чем он сейчас думает?»[65] — ответ перебарывает очевидное «ни о чем» и звучит в висках, какими-то утверждениями. Стоит ли удивляться, ведь в это время душа усопшего еще не покинула этот мир, путешествует по прежним местам, навещает дорогих когда-то людей, присутствует на соответствующих мероприятиях, и было бы невероятным, что раскрытые, переживающие по-настоящему сердца не чувствовали близко находящейся ауры любимого ими человека…

Двадцатого же на похороны прилетели Марк Волошин и Лева Шумахер. Разумеется, находясь в полушоковом состоянии, они внимали сразу прибывшему к ним Ческису, задачей которого было устранить их присутствие не только на похоронах, но и в России, дабы распоряжаться здесь полностью хоть какой-то промежуток времени. Вместе с Галушко оба настойчиво советовали не появляться на кладбище, поскольку это очень опасно, ведь смерть не так страшно, а вот пропасть без вести… — многое было сказано, у автора только отрывочные сведения. Скажем, коварный финансист, плетя сеть каверзных интриг, утверждал, приводя множественные примеры обвинений, сыплющиеся, якобы, со всех сторон в сторону этих двух людей, в организации убийства именно ими. Тут же он успокаивал, уверяя в имеющемся выходе, разумеется, только через его усилия, мол, ничего страшного, что с минуту на минуту правоохранительные органы объявят эту парочку в розыск, ведь он имеет возможность сделать документы, позволяющие завтра же покинуть эту страшную страну по поддельным паспортам. Он, конечно, очень рискует, но ради спасения любимого начальства и самого проекта, который теперь можно доверить, разумеется, только ему, он согласен на любою опасность!

Сложно сказать, что он хотел этим добиться в полном объеме. Почему бы при согласии испуганных бизнесменов, на что Ческис очень надеялся, воспользоваться фальшивыми документами, не сдать их тем же «органам» со «всеми потрохами»? Настоящей опасности на деле не существовало, и надо быть просто трезвомыслящим человеком, чтобы понять это сразу, тем более прожив большую часть своей жизни в СССР. Какие интересные интриги плетут вокруг друга мошенники разных мастей. В этом случае «мелкая рыбешка» пыталась завлечь в сети более крупную, пользуясь незнанием менталитета, правил или их отсутствия, существовавших в тогдашних условиях, и ведь не безуспешно!

Вполне могло получиться так, что Дмитрий Ческис имел бы стопроцентную гарантию невозвращения Волошина и Шумахера в Россию, как и полный контроль над деньгами «Супер Миража» — просто и со вкусом, но Бог милостив, а потому задумка удалась лишь частично: «С толчка сдуло» только Волошина, перепугавшегося настолько, что он боялся перечить тандему Ческис — Галушко, допуская что угодно, непонятно на что надеясь.

Конечно, здесь была и другая задача — ни в коем случае не допустить разговора вдовы с Марком тет-а-тет, поскольку эта женщина вполне могла убедить в чем угодно, точно нарушила бы все планы. По-человечески к такому разговору обязан был стремиться именно глава «МАРВОЛ», но это же по-человечески, а не по-волошински…

Шумахер же оказался мужественным человеком, послав всех чисто по-русски в «края необитаемые», поехал на следующий день «провожать» друга детства в «последний путь». На удивление, какими же разными оказались эти два компаньона: Шумахер и Волошин. Запомните эти фамилии — как неприятен, в конце концов, окажется второй, и какие добрые чувства будет вызывать первый. Я не зря поставил их в такой последовательности, ибо это верно!

Показательным будет и их поведение завтра…

* * *

Черный, лакированный, огромного размера катафалк въезжал через ворота Ваганьковского кладбища. Праздно шатающийся народ из любителей посещать подобные места, расступался, видя сзади надвигающуюся армаду безысходной печали, одинокой беды, пока незаметно, но уже нарастающего эмоционального шторма. Припарковывая свои автомобили, прибывшие на похороны, постепенно расширяли хаотический заслон вокруг автомобиля «последнего пути». Каждый, сжимающий букет с четным количеством мерзнувших на морозе бутонов, собирался подносить их с разными чувствами, но на одну могилу, которой суждено было вырасти сегодня только в маленький холмик, заменяющий визуально когда-то живого человека.

Люди — недолго живущие существа, треть своей жизни спящие, многое делающие для приближения собственной смерти, не верящие осознанно в свою кончину, но радующиеся тому, что сегодня не их черед. Красиво, хорошо организованный для покойника последний день, вплотную приблизивший его к зияющей пасти могилы, может у некоторых вызывать зависть, мол, вот бы мне такие похороны после смерти. Такие «завистники» в воображении своем могут, легко поменявшись местами с упокоившимся, эгоистично наслаждаться вниманием, сожалением, уважением пришедших, к личности, когда-то занимавшей бренное тело, лежащее во гробе, смешанными с воздаваемой данью заслугам, легко и беззастенчиво принимаемыми такими субъектами на свой счет. Но мне кажется, что стоит только разглядеть безжизненные изменившиеся черты лица, закрываемые на века крышкой гроба, как сразу понимаешь — нет разницы, каким и как ляжешь в могилу, важно куда и с чем ты покинешь этот мир!

Хочу обратить твое внимание на интересную мысль, уважаемый читатель, а именно на сборище людей, приходящих проводить в последний путь упокоившегося человека. Как разно оно, как непохожи мотивы появления каждого. Великого Моцарта провожали единицы в молчании, скинув труп в общую могилу, Достоевского провожали десятки тысяч, и крупнее той процессии в то время не было. Выжившего из ума Ульянова-Ленина в жуткий мороз сопровождали голодные толпы ничего не понимающих в происходящем, растерянных людей на протяжении десятков километров несущих на руках гроб того, кого и помнить не следует. Многие, многие, многие, но… мукам Христа сопереживали единицы, снимали Спасителя с Креста единицы, пришли помазать благовониями единицы! Но по прошествии стольких лет забыты великие того времени, а Господь все Тот же как был и будет пребывать вечно! Мы всегда что-то значимое пропускаем, присутствуя там, где нам быть не нужно, а главное — покойнику безразличны чествования, но важны молитвы!..

Красивая, очаровывавшая своим счастливым блеском глаз еще вчера, будучи рядом с мужем чувствовавшая уверенно завтрашний, не хуже сегодняшнего, день, радуясь каждой минуте, проведенной с ним, сегодня — мишень для разномастных взглядов, половина из которых рассматривает ее как женщину для… — тут у каждого свои мысли, ядовито несущиеся из закоулков страстей, спрятанных, влекущих, стыдящих. Кто-то жалеет, кто-то злорадствует, кому-то мнится постель с ней, редкий уверен, что поможет и не обманет, совсем редкий сделает это без меркантильных интересов.

Дети, стоящие у гроба, всегда вызывают порывы благородные и добрые, но единицы способны воплотить их в жизни, все больше в том же, разошедшемся уже воображении, причем со способностью принимать благодарность из мечты, которую после будут ощущать вполне физически.

Да, Господь ценит и учитывает даже намерения, но лишь тогда, когда они не воплотились по причинам, не зависящим от самого человека, а не остались просто намерениями неживыми изначально.

Есть ли место гостям в сознании несчастной вдовы, когда каждое мгновение перед захоронением не только последнее, но и бесценное. Вот таким она не увидит его больше никогда, нигде, ни за что, даже неживым, никаким! Это так же верно, как и то, что любая любящая женщина с неподдельным ужасом ассоциативно, с чем-то случайным несчастным, неожиданно представляет, обнимающего ее любящего мужа, что мгновенно рождает всплеск такого урагана эмоций, что невозможно сдержать ни слезы, ни отяжелевшее дыхание, ни возбуждение, и только взаимная волна способна погасить привидевшийся бред… впрочем, в свое время обязательно материализующийся…

С этой минуты мужчины определялись вдовой только одной характеристикой — способные поддержать ее, говорящие правду. Остальные, даже вынужденные по понятным причинам молчать, записывались в «тряпки», хорошо, если не во враги.

Заняв место у изголовья гроба супруга, внесенного в церковь Ваганьковского погоста для отпевания, вглядываясь в сменяющих друг друга прощающихся, пронизывая насквозь взглядом каждого, еще издалека, вдова запечатлевала то их душевное состояние, которое под атакой этих глаз раскрывалось полностью в настоящем виде. Она чувствовала даже запах, но не одежды и тела, а самих душ…

Так об этом говорит ставший уже нашим проводником «Черный дневник»:

«Голушка шмыгал носом. После мороза в церкви сопли и слюни потекли. Глаза бегали. Стоял поближе к Славику Беззубикову, ища в нем защиты. Меня, увидев, типа «дружески» кивнул: «Добрый день» — вежливый! Я даже отвечать не стала, мол, «куда уж добрее». При прощании мимо гроба просеменил — наблюдая, как на него смотрят окружающие. Явно в его «котелке» крутилась мысль «чур меня!». Убийство Тимура лишний раз убедило его, что он выбрал правильную сторону, встав за спиной тех, с кем сила. Если следствие и Небо обошли его вниманием, то только в силу его ничтожности!»

Я пишу эти строки, снова вспоминая о том времени, не потому что хочу или мне это нравится — люди, большей частью честные и во многом замечательные, хоть и попавшие в криминал, так же как и я тогдашний, притягивают меня из прошлого, словно прося: ««Солдат», скажи о нас, мы тоже были люди! Скажи, иначе другие, приходящие такими же незрячими, уйдут вслед нам!» — я возвращаюсь, но всегда прохожу мимо вот таких ничтожеств, волею судеб часто оказывающихся выше более достойных, отвечающих запросам времени и требованиям обстоятельств. Эти боятся рядом с собой иметь лучших себя, опасаясь за свою участь, опираются не на себя и свое, а на кого-то и чужое, с наслаждением наблюдая, как это чья-то сила расправляется с настоящими индивидуальностями по их наводке, часто ошибочной и всегда ненужной…

Так было испокон века, имеет место сегодня, тем же полон будет социум и в будущем! Для меня всегда было загадкой, каким образом бесталанность, бездарность, вредность, очевидные всем и каждому, находят опоры и рычаги для движения наверх. Вся ценность людей, обладающих такими качествами, состоит лишь в мираже преданности, растворяющемся при первом же легком ветерке только кажущейся опасности, а их невероятная выживаемость воплощается в нахождении следующего кормильца, ищущего пресмыкающегося льстивого ординарца для своего эгоизма — коль есть товар, значит есть и спрос…

«Юрий Петрович Головин держался с «марволятами», — продолжают строки того же дневника, — «под «прикрытием» того же Вячеслава, видно, что не полностью правильно понимающего происходящее. Не доволен он был и парой крепких ребят, присланных ему в помощь, как сказал Ческис. Толи в нем сомневались, толи дело не чисто…

Обострившееся зрение и нюх, как у хищника, кидали мое внимание в разные стороны, ища, откуда лучил негатив. Не многих я запомнила, но эту группу товарищей память зафиксировала навсегда, вплоть до рисунков на шарфиках и запахов одеколонов.

Саркисов, так же сразу выделив их, не подал никому руки. В глазах Ческиса и Галушко был точно страх, замешательство. Это заметили многие! Головин же смотрел мне в глаза скорее с сожалением, виноватостью, мол, не мог ничего сделать, хотя и старался…

При прощании, после отпевания в храме, Юра подошел немашинально к Тимуру, как будто просил прощения — дотронулся до края гроба. Не могу это объяснить — но его оттолкнуть мне не захотелось.» — «Черный дневник» глаголет словами истины, расставляя все сегодня на свои места, хотя и призван был поначалу стать просто урной для сливаемых избыточествуемых переживаний:

«Ческис был напряжен, не расстроен. Зорко следил за реакцией. Прилетевшему на похороны Марку настоятельно посоветовал не идти на кладбище: «там нас всех перестреляют». Сам пришел. Смелый такой?! Попрощаться?! Отнюдь! Ческис, зная, что Марк не отдал Тимуру обещанные деньги, я думаю, кроме всего прочего, хотел стрелки перевести на него, мол, деньги зажал. Убил. На похороны не пришел. И поначалу это почти удалось. Но «ПОЧТИ» — ключевое слово! Когда он (Ческис) подошел ко гробу — я встала между ним и мужем. Он быстро вышел из церкви и уехал. К могиле не пошел».



У каждого человека может быть своя правда, но Господь знает каждого, каждого и судить будет!

Что можно еще добавить? Только то, что это обычные реалии того времени. А поведение самого Дмитрия Семеновича Ческиса, крепкие парни, намерения — норма, наблюдаемая и на похоронах криминальных лидеров того времени. Тосты и обещания, не соответствующие им последующие действия — обычные маски, но что слова, когда и люди не те! Не Ческис принимал конечное решение, не он воплощал, хотя и думал, что способен управлять отморозками, которые на самом деле «пожирали» таких как он десятками в год.

Пока он еще не догадывается о своей участи, строит планы, «перетягивая одеяло на себя». «Стропила»[66] держащие над ним «крышу», знали почти каждый его шаг, но не они также принимали решения, а сама надстройка, далеко не всегда принимавшая истину такой, какой она была на самом деле. Именно поэтому и погиб Тимур Илларионович, а Дмитрий Семенович тщеславился про себя своей мнящейся властью…

На 21 января, в субботу, незадолго до смерти, Тимур пригласил Александра и Эмму Калининых в их с Надеждой только что достроенный дом, правда, пока еще без отделки, ради выходных на воздухе. Уже установились крещенские морозы. Тимур, как и Саша, хотя один вырос на юге, второй — на севере (Александр из Екатеринбурга), очень любили русскую зиму и скрип искрящегося снег… Когда 21 января Надежда с Калининым шли к выходу с кладбища от свежей, только насыпанной, могилы Тимура, под радостно скрипящий под ногами снег, хулиганисто сверкающий и слепящий, певец произнес:

— Вот видишь, Тимур, ты и собрал нас всех в выходной день на свежем воздухе… как и обещал…

В последний приезд Калининых к Хлебниковым, Тимур, приобняв Эмму, приехавшую в шубке из лисы с пушистым капюшоном, сказал:

— Эмма, ну ты прямо как нанаец!.. — Когда она прощалась в той же шубке с Тимуром у гроба, ей показалось, что он так же приобняв ее, прошептал на ухо, чтобы слышала только она:

— Прощай, нанаец!..

В день похорон, в более чем двадцатиградусный мороз, несмотря на необходимость беречь голосовые связки, Калинин всю процедуру простоял с непокрытой головой… Эмма впервые, не думая о присутствовавших телекамерах, огромном количестве людей, конечно, узнававших звездную чету, пришла с опухшими от слез глазами и совершенно без косметики…

* * *

Весной этого жуткого 1995 года Александр выпустил альбом «Лучшие романсы», где на первой странице стоит посвящение: «Этот альбом я посвящаю моим друзьям — Владу Листьеву и Тимуру «Хлебникову». Светлая им память!».

Ческис после похорон сразу помчался к Волошину в гостиницу, зная, что туда же направляется весь генералитет, участвующий в проекте. Глава «МАРВОЛ» к этому времени успел влить в себя весь мини-бар, еле «лыко вязал», орал, а не говорил, обвиняя всех кого угодно, являя собой только страх и отчаяние, трясясь за свою жизнь.

Дмитрий Семенович успел как раз вовремя, чтобы направить все, как ему казалось, в нужное русло, но Марка несло. Шеф с выпученными глазами метался между генералами, конструкторами с мировым именем, среди которых были: А. Саркисов, Д. Зазулов, А. Степанов, генерал Ж. Зинченко, еще трое — всего семь человек, и кричал, обращаясь к Саркисову: «Это ты виноват! Это ты не дал мне Тимура снять! И ОНИ его убрали!»…

Вернулся и Лева Шумахер, почти протрезвев от холода и пережитого на кладбище, он быстро понял и вычислил виновника несчастья, глядя на него с презрением.

Через несколько лет, когда Надя, собирая доказательства, записывая подряд все разговоры, заманила Марка Волошина к себе домой, где среди прочего сказанного было и такое:

— Говорил ты такое или нет?!

— Говорил…

— Кто это «они» — те, кто убил Тимура?

— Ческис, Галушко были в теме изначально. Головина не посвящали, он вряд ли мог понимать. За Ческисом стояли конкретные бандюки…

— Марк, ну и сученыш ты! Знал и молчал столько лет! Я же просила… Теперь у меня нет мужа. У Георгия нет отца… У тебя — твоего бабла…

— Ты бы Тимура не вернула.

— Но ты не потерял бы свои бабки! А теперь, потеряв, ты расплатился за свою трусость. Каждый из нас потерял самое дорогое: я — Тимура, ты — деньги и имя… — Этот, как и десятки других разговоров, Надя скрупулезно собирала, чтобы много позже передать следствию. Прощать она не умела, а в этом случае и не могла!..

Обратимся на несколько дней назад. Почти сразу после убийства Тимура, вернувшись в квартиру, в невероятных усилиях и перенапряжении, Хлебникова позвонила в Санкт-Петербург на завод имени Климова. Это был третий звонок! Александра Александровича Саркисова — главного конструктора — на месте не оказалось, он был на полигоне. Как только ему передали о звонке супруги его друга, он перезвонил с какого-то радиотелефона, совершенно не подозревая о несчастье.

Вдова, уже вдова, двумя словами довела ужаснувшую его новость:

— Сан Саныч… дорогой… час назад убили Тимура… — Последовала пауза — даже гениям необходимо время, чтобы осмыслить такое! Следом эфир оглушил невероятный крик:

— ЧТО?!!! Я сегодня приеду в Москву…

— Сан Саныч… Пожалуйста… Будьте аккуратней…

Он приехал на следующий день, за который невероятным образом почернел и выгорел. Лицо посерело и осунулось. В глазах — боль.

Вы видели, когда-нибудь боль, выражаемую взглядом, не наигранную, одеваемую часто как противосолнечные очки в моменты недействительной боли, наигранной, не продолжительной, лишь немного обжигающей, заволакиваемой своими чувствами и мыслями о том, что это нас не коснулось. Я говорю о боли, затмевающей все личное, общественное, любое. Так полыхают только настоящие открытые сердца, которых оказалось рядом с этой семьей достаточно много, и это не случайность!

Когда тема разговора коснулась Марка и его подчиненных, к выражению его глаз прибавилась злость, которую никто никогда раньше не видел на лице этого улыбчивого человека. В тот период, понимая и зная намного больше неё, с самых первых слов, услышанных еще по телефону, он начал решать одну из тяжелейших задач в его жизни: «Как быть?»; «Как поступить?!!!». С одной стороны — проект, завод, люди, все, за что он отвечает; его жизнь, которую он посвятил своим коллективам, «оборонке», Родине, долгу. С другой — Тимур, Надя, их дети; те, кто уничтожил эту обожаемую им идиллию. Неоднозначно Саркисов оценивал роль Марка, не сразу поняв степень его участия и осведомленности, которые однозначно имели место быть. Потом этот гениальный человек разберется во всем сам, многое, объяснив и ей.

Он сразу понял: каким бы Волошин ни был махинатором и скупердяем, из-за невыплаченных Тимуру 300 тысяч долларов, бывших по сравнению со стоимостью и значимостью перспектив проекта «Супер Мираж», копейками, он не стал бы делать подобное. Более того, бывший стоматолог, ставший посредником в контрабанде оружия на государственном уровне, не мог не понимать — убийство генерального директора СП «Русджет» усложнит работу по проекту, настроит против него ключевых людей — конструкторов; возникнут проблемы со следствием, хотя зная — из-за трусости мог и не противостоять этому.

Другими словами: убийство Тимура Хлебникова для Марка Волошина влекло за собой колоссальные проблемы и никаких выгод. Того же мнения придерживались и главные конструкторы других предприятий ВПК, участвующие в проекте: Виктор Зазулов и Валентин Степанов.

Несколько позже, по прошествии поминок, Александр Александрович, отдавая дань уважения, что было только началом, отужинав с Верой и ее детьми, выпив водочки, спев ей свою любимую «Виноградную косточку в землю зарою», уже прощаясь, не сдерживая слезы, надрывным голосом сказал: