— Ладно мы отвернемся, но если что… — Они отвернулись, встав к ней спиной по обе стороны, относительно нее, Смысловский держал веревку, привязанную к ее шее. Распечатав пакетик, теперь двумя руками, она аккуратно открыла лючок бензобака, открутила пробку и бросив тампон внутрь, так же аккуратно, бесшумно закрутив пробку и закрыв маленькую дверцу.

— Ну ты долго еще?

— Если бы я делала это каждый день, а то всего один раз…, надо же надежно, что бы все получилось.

— Смотри у меня, если не получится… — Маленькое ангельское личико в нескольких кровоподтеках ехидно улыбнулось и изрекло:

— Все в лучшем виде, вам понравится…

— А мне то че?! Ладно, давай толкать… — Машина, после этого выехала на удивление легко, видимо почва под протектором подсохла, благодаря чему сцепление увеличилось.

До поворота с песчаной дороги на лесную осталось немного. «Газель» въехала в лес, лиственные деревья уступили соснам и елям. Проехав еще немного, они вырвались на место, где с одной стороны продолжались хвойные деревья, а по правую руку открылся вид на большое лесное озеро невероятной красоты.

Лиза, совершенно забыв о неприятном, мягко говоря, приключении, с ней происходящим, впитывала каждый метр окружающего за стеклами машины пространства. Ее богатое воображение уже настроило сказочных замков, заселило их сказочными же персонажами, был и ее большой дом, почти крепость, из ворот которой выезжал важный и прекрасный принц, увидевший ее пленницей в машине и уже бросившийся на помощь. Девочка настолько размечталась, что начала представлять, как он будет расправляться со злодеями, а потом они будут праздновать эту героическую победу. Обязательно будет огромный пир, где будет, конечно, бабушка, где-нибудь в отдалении, даже не за столом — ее биологические родители. Нет-нет, они не должны быть на таком празднике жизни, поскольку не заслужили, пусть смотрят издалека, зато за столом, совсем рядом, будут восседать настоящие король и королева с окружавшими их рыцарями и каждый получит по заслугам.

Обязательно после окончания банкета и бала у нее появится много-много детей, которые быстро вырастут, станут выдающимися людьми, они с принцем никогда не постареют, зато всегда будет место и время подвигам и балам… Тут она немного осеклась, вспомнив, что не любит тратит время впустую, и совсем не оставила в своих мечтах места любимым занятиям, своей любознательности, путешествиям, поделкам, писанию картин, и главное — радости жития в семье, настоящей, как у всех детей, с мамой и папой, которые бы ее любили, баловали, не отталкивали, обращали внимание на ее нужды и желания, не били…

Тут она вспомнила, что, по сути, стала сиротой, а значит, нет у нее родителей, и нет ничего и никого! Лиза испугалась, что ее никто не любит, никто не ждет, она совершенно никому не нужна, и она даже понятия не имеет, где взять хотя бы кусок хлеба, где прилечь отдохнуть, ее даже выслушать никто не захочет.

Озеро сразу приняло чуждый вид, никак не могущий принять ее в свои объятия, она обернулась к двум мужчинам, подумав, что даже согласна быть с ними всегда: пусть бьют, ругают, заставляют работать — она с радостью все вынесет, лишь бы быть кому-то нужной! Никак ее несчастье не сливалось воедино с тем, что ей грозило, но вспомнив об этом, девочка подумала, что возможно и такой конец, который они ей приготовили, тоже не плохо, ведь она сможет быть полезной, а главное, очень скоро увидит снова бабушку.

Вот на этом слове «полезной» она осеклась в своих мыслях еще раз, ведь она верила в Боженьку, понимала, что испытания — это не зло, а во спасение, значит, это хорошо, хоть трудно, страшно, не удобно, и очень не хочется, к тому же в том, что собирались сделать эти двое не может быть ничего угодного Богу, а значит, она просто не имеет права в этом участвовать по собственной воле! Именно поэтому она и сопротивлялась! Елизавета очень хотела наказать их за бабушку, но вспомнив о тампоне в бензобаке, подумала, что эта хитрость не помогла, а в фильме показали неправду, разозлилась на саму себя, из-за своего бессилия. Мысли побежали сами собой, направляемые страстным желанием оказать сопротивление и отомстить за бабушку.

Она оглянулась назад: «Ни коня, ни принца, ни замка, никого, значит, рассчитывать придется только на себя! Хотя нет, я же знаю, что кто-то обязательно нас ищет и этому кому-то обязательно пригодились мои усилия — не могли не помочь! Вот тот, кто придет, а он или она, обязательно придет, и обязательно успеет вовремя, станет моим…, моей…, нннн… — их будет двое! Обязательно двое — он большой, сильный, красивый, благородный и ооочень добрый, а она… самая красивая и тоже добрая, иии… вот они и возьмут меня к себе, станут моими родителями, и не важно, где и как мы будем жить, я буду делать все, все… и очень их полюблю…». Размышления прервали страшные вопли, ругань и какое-то быстрое и бестолковое перемещение по салону автомобиля.

— Что ты стоишь?!

— Это не я, а автомобиль хренов встал, и ехать не хочет!

— Почему?

— А я от куда знаю… Заглох и не заводится… — Слышался неприятных сухой звук электростартера, бесполезно пытающийся завести двигатель, в который, как понял читатель, не поступал бензин. «Карлик» был взъярен, он попытался лупить Романа, но тот огрызнулся и выскочил из автомобиля, и чуть было не провалился в небольшое болотце, расположенное полевую сторону от дороги, у самой «трубочки»[25], неудачно остановившись у самой ее кромки. Трясина булькала и даже немного напугала, хотя и было видно, что если яма эта и глубока, то не велика по размерам.

Смысловский, обошел машину, посмотрел под нее и не увидев ничего, что могло быть причиной неполадки, подумал, что нужно покачать педалью газа топливо, которое по какой-то причине плохо поступало, ему показалось, что шум бензонасоса, какой-то слабый.

Лиза сидела у самой двери, напротив Волкова, открывшего дверь и зло на нее глядящего — по всей видимости торжество маленькой, но победы, игравшей в ее глазах, бесило его, и слава Богу он не догадывался о настоящей причине остановки. Вынув сделанный им каменный нож, он примерился к ее груди. Увидев, что изделие это пройдя сквозь тело, вполне сможет выйти, с другой стороны, удовлетворился и начал себе представлять, как это будет происходить.

В это, как раз время, как нож был приставлен к телу ребенка, гробовщик, накачав, как ему показалось, достаточно топлива, повернул в замке зажигания ключ. По иронии судьбы ручка переключения скоростей осталась стоять на первой передаче, а колеса направлены в сторону болотца — так вышло, когда он залезал в кабину и помог себе, схватившись за руль, что и повернуло передние колеса в эту сторону.

Накачавшегося бензина, прошедшего сквозь вату, хватило только на то, чтобы, попавшая искра, зажегши его в цилиндрах вызвала силу достаточную для проворачивания колес ровно настолько, чтобы «Газель» прыгнула в болотце, для начала передней осью.

Машина уперлась большим бампером в тину, но не почувствовав сопротивления продолжила медленно скатываться и погружаться самой тяжелой своей частью все глубже и глубже в трясину.

Немного сдерживало движение машины с вновь заглохшим двигателем, первая передача, послужившая причиной такого «прыжка», с испугу Роман быстро ударил по рычагу, благодаря чему колеса более не притормаживались и движение в болото ускорилось. Опомнившись, водитель, схватился за ручку ручного тормоза и потянул на себя, но было уже поздно.

Поняв создавшееся положение, Смысловский не уместно и нецелесообразно засуетился, хотел выскочить через водительскую переднюю дверь, но она уже наполовину погрузилась и достаточно быстро уходила в густую жижу, угрожающе булькающую, а теперь еще и издающую неприятный запах. Поднялся крик перепуганных неожиданным, не самым лучшим изменением в планах. Волков вылетел через боковую дверь, даже забыв о Лизе, она сидела, с улыбкой наблюдая за происходящим, не шелохнувшись.

Выскочил, наконец перебравшийся, через спинки передних сидений, Смысловский, совершенно обалдевший от постигнутой неудачи и сразу начавший оправдываться. Не слушая их, только спасшегося гробовщика, начал бить ногами, меньший по габаритам Вовочка. Еще немного и они потеряли бы свою жертву, которая затаилась в надежде, что лучше умереть такой смертью, чем быть принесенной, какому-то демону в пищу.

Оба одновременно вспомнили, что ребенок привязан, и бросились «спасать». Веревка, хоть и была не самого хорошего качества, но резалась каменным ножом не важно. Частично Лиза уже погрузилась в трясину, быстро наполнявшую салон автомобиля, ее удалось вытащить из завладевшего ею чрева «Газели». Все получилось, буквально в самые последние мгновения, когда собственность Олега, как бы потеряв последние силы сопротивляться, сделала рывок в глубь, исчезнув полностью, под конец попрощавшись большим воздушным пузырем, выскочившим из салона.

Втроем сидели они уже не на дороге, которой, как таковой не было, но на густо растущей траве, между стоящими высокими соснами и елями. Легче было передвигаться по покрытой сухими иголками, отвалившейся от стволов великанов корой и прошлогодним мхом, земле. Нависшая над ними тишина, констатировала провал всей планов — так могло показаться стороннему наблюдателю, на деле же произошедшее, очень задержит преследователей и собьет с толку их помощников, а вот для одержимости, кроме смерти одержимого помех нет!

Дело в том, что на поверхности, по которой ступали сейчас ступни ног этих троих путников, почти не остается следов, в добавок ко всему, Смысловский выбрал по неумению ориентироваться по карте, чудом захваченной из машины, не самую прямую дорогу, а точнее, ошибочное направление, и второпях, совершенно уверенный в своей правоте, повел за собой остальных.

Через полчаса преследователи, ненадолго задержавшиеся на месте первого застревания «Газели», устремившись далее по следам, были уже у «трубочки» и совершенно четко осознали, что машина и все бывшие в ней ухнули в трясину. Обойдя это место они, разумеется, нашли следы, на трава не давала точного ответа сколько человек спаслись, к тому же достаточный слой иголок и коры, скрыли направление движения, а предположительное было несколько в стороне.

Более тщательное изучение дало бы плоды, но времени было немного, а рвущегося, куда-то в чащу «Луку» из-за, большого перенапряжения и переживания о судьбе девочки, никто не обратил внимание. Все старались найти выход:

— Если неглубоко ушла, можно петлей троса нащупать крюк, у меня сзади фаркоп был, и вытащить… Там наверняка воздушный пузырь, может останется девочка жива. Эти твари, если сами и спаслись, то ее точно бросили…

— Давай трос… — Кто-то уже тащил канат:

— Да ты что, обалдел что ли! Лопнет, когда тянуть будем, там же, как это… — засосало, короче! Нужен металлический трос, и перекинуть через бревно, чтобы земля не мешала, и не дай Бог камень…

— Мужики, а системы блоков ни у кого нет, что бы увеличить тягу… Давайте, что-то делать!.. — Андрей уже по рации вызывал подмогу, которая рванула сразу от горы «Ореховной», где уже заняли позиции полицейские, прибывшие туда на ГАЗ — 66, на котором стояла мощная лебедка, работающая через привод вала отбора мощности. Парни, почти истерии бросились в кузов и помчались в указанное место, а поскольку брод никто не знал, направились в объезд, через Полново потому, что другой дороги объяснить никто не смог.

Олег вынул снова ракетницу, зарядил предпоследний патрон и пальнул в воздух, надеясь на помощь «отшельников». В результате все силы стягивались именно сюда, а вот гора с жертвенником совершенно опустела. К ней, ни о чем не подозревая, направлялись пешком двое совершенно озлобленных мужчин, волоча за собой совсем выбившуюся из сил, беззащитную, но не сдавшуюся Лизу, оставлявшую по пути, через какое-то расстояние накопленные предметы, которые уже подошли к концу. Когда закончились и они, и подошел черед ножниц и мелков, она догадалась отрезать кусочек материи от одежды и бросать их, оптимистически думая, что герою соответствующей сказки, где он оставлял кусочки хлеба, было гораздо сложнее, как минимум, потому что их съедали птицы…

«Лука», во-первых, почувствовал след, а во-вторых, нашел, какой-то предмет, оставленный ребенком, но не имея рук и цепких пальцев, не мог достать ножны от маленького ножичка, завалившиеся между двумя камушками. Все время, пока «экспедиция» возилась вокруг утонувшего микроавтобуса, он старался достать предмет, но пока безрезультатно. По своему обыкновению отец Олег, настолько увлекшийся поиском возможности спасения, находясь одновременно в молитвенном порыве о спасении находящихся в утонувшей машине, поэтому не смог обратить должного внимания на порывы медвежонка, думая, что тот хочет лишь поиграть, совсем забыв, кто перед ним.

Впрочем, помощь подоспела в течении двадцати минут, пролетевших совершенно незаметно. Молодые люди, выскочив из грузовика с полным пониманием дела, ринулись на помощь, причем так рьяно и массово, что иногда мешали друг другу. Не в состоянии сдерживать свои эмоции в ожидании конца операции по спасению, Марина, направилась наверх холма, разделявшего это место с тремя озерами, куда она так стремилась, а попав, даже не обратила на красоту этого места внимание.

За ней последовал Лагидзе, подбирающий удобный момент, чтобы успокоить женщину, очень хорошо понимая ее состояние. Идя в пяти метрах, он внимательно прислушивался и успокоился, видя отсутствие примет перевозбужденности. Позади слышались уже не такие сильные крики, редкость их говорила о том, что все зная, что делать, трудились почти молча без лишних движений, теперь не мешая друг другу.

Поднявшись на самый верх, Шерстобитова затаила дыхание, увидев непревзойденную и не сравнимую ни с чем картину открывшегося пейзажа.

Двух озер, тех, что ближе к Полново, то есть саму деревню Девятовщина, видно не было, они располагались ниже, поскольку это озеро Оберетно лежало на самом верху огромного холма, который так и хотелось назвать горой. Она оглянулась. Длинный, довольно пологий спуск украшался соснами и небольшим ручейком, сначала не замеченным, но сейчас видным, как на ладони. Взглянув снова вперед, она залюбовалась противоположным берегом, покрытым лесом только отчасти, «обнаженная» вторая половина, одетая в траву и малинник, растущим пятнышками, будто руслами цветастых рек обвивались пестрыми дорожками многоцветья, колышущемся на слабом ветерке. Верх сосен на заросшей половине, выделялся крутыми острыми макушками вертикально сверху освященным солнцем, пробивавшим сквозь прогалы между кронами, создавая таким образом чередующиеся то тенистые, то охваченные солнцем перекаты.

Ближе к озеру сосновый бор переходил в какие-то, вкрапления, расположенного в хаотичном, хотя и весьма продуманном, порядке, кустики, растущие между огромными валунами, натащенными сюда древним ледником.

Ближе к срезу воду кустарник заместился круглым щебнем или мелким окатышем, спускающимся в само озеро, играющее мелкими волнами у самого берега. Дальше в сторону центра поверхность успокаивалась и становилась идеально зеркальной, в ней отражались быстро плывущие облака.

Марина заметив, что форма озера с ее стороны была похожа на буку «Ш», улыбнулась, подумав — «Шерстобитиковое», но вспомнив о возможности гибели прямо сейчас и здесь маленькой, совсем не известной, но такой уже совсем близкой девочки, расстроилась и выругавшись в свой адрес, повернулась, что бы посмотреть назад, но вместо места разворачивающихся событий уткнулась взглядом в грудь Захара Ильича:

— Ой!

— Я за тобой пошел…, я им бесполезен…, и за тебя беспокоюсь… Красиво… Нет, ни так… Это настолько прекрасно, что вполне сравнимо с красотой Грузии…

— С красотой Руси ничто не сравнится… Как вы думаете, Захар Ильич, спасут?

— Однозначно! Не знаю как, но спасут или спасем… Я, почему-то думаю, что в машине нет никого… — у них наверняка была, хотя бы минута…

— А почему же вы не сказали: «Я не могу сказать точно».

— Я всегда оставляю место…

— Но если они…

— Они не уйдут далеко. Люди настолько во взведенном состоянии, что достаточно вспышки, что бы слаженная работа встала, поэтому не станем мешать и получив ответ, двинемся дальше… — Позади них послышался голос Андрея:

— Согласен, я тоже думаю, что там нет трупов, а только трупы там возможно найти, скорее всего они ушли…

— Ну а вы-то почему не кинулись в погоню?

— Нужно делать засаду, если побежим через болота, можем спугнуть, и кто знает, что они предпримут, не приведи Господь, пропадут в болотах! И, честно говоря, я не понял в какую сторону они пошли. По рации я сообщил, что без вертолета нам никак, обещали выслать, на подлете выйдут на связь. И почему-то я очень верю этой девочке — именно на закате все должно произойти. Не знаю, что ими движет — бесовщина какая-то!

— Именно, друг мой, это уже не столько патология, хотя, разумеется, и это тут имеет место… Именно бесовщина! Поэтому готовым нужно быть к чему угодно…

— Марина Никитична, ты как?

— Ужасно, яяя… так прониклась к девочке, что теперь не могу думать о нет в отрыве от себя или, как об умершей… Даст Бог все получится, хочу забрать ее к себе…

— Это целый процесс, но все в наших силах приложим, чтобы упростить его… — Сзади внизу завели двигатель ГАЗ-66, сразу послышался какой-то не характерный для двигателя автомобиля скрежет: «Вал отбора мощности» — констатировал Михайлов. Через десять секунд появилась задняя часть утонувшей машины, люди стали цеплять багром все, что можно было прощупать сквозь разбитые окна, кто-то разбивал еще целые стекал, что бы скорее выпустить из салона, набравшуюся туда грязь, кто-то не дожидаясь пока вся полностью «Газель» окажется на земле, бросился и попытался открыть, почему закрывшуюся боковую дверь, с трудом это получилось, благодаря чему поток хлынувший из нее, сбил с ног смельчака, облегчив работу лебедки.

Очень быстро стало заметно, что машина пуста. Все выдохнули с облегчением. Марина, Лагидзе, Михайлов побежали вниз. За их спинами остался девственный прекрасный уголок большого лесного озера, раскинувшегося на километр в длину и метров пятьсот в ширину. Оно странно заманивало любителей таких мест, обещая полные свободу и безопасность, покрытые райскими пеленами и прекрасной невообразимого создания Божиего.

Противоположный берег, который так же ожидался каменным, оказался песчаным, лишь с редкими большими валунами. Камышовые заросли занимали тоже некоторые места, служа местом для выводка маленьких утят, родители которых то и дело выскакивали на звуки, издаваемые копошащимися, где-то вдалеке людьми. Именно здесь «разбил» свой лагерь Виталий, очень надеющийся, что раздающие звуки — эти прорывающиеся к нему друзья, а потому начал варить уху из семи сортов, свежее пойманной рыбы, делать гриль из форели, поставил коптиться линя и поставил огромный самовар. Не имея возможности оторваться от готовки, он и представить себе не мог какие события развиваются в непосредственной близости от места его отдыха…

В полукилометре от лагеря, разбитого Виталием, метров пятьдесят ниже него, люди стояли совершенно ошарашенные результатом своей работы, хотя именно на такой и надеялись. Марина, еще издали обратила внимание на нападавшего на отца Олега «Луку», «хранитель» застыл, подняв голову на верх и не отрываясь смотрел на небо. Подойдя к медвежонку, она игриво шлепнула малыша и показала рукой, мол, веди. Немедля ни секунды, тот кинулся со всех четырех лап и через минуту привел женщину к находке. Обрадовавшись такому повороту событий, Шерстобитова обняла зверя, урчавшего довольно и сразу начавшего облизывать человека, проявившего к нему столько тепла.

Следом прибежал и «отшельник», закончивший благодарственную молитву и, наконец, понявший смысл приставаний своего нового друга. Появились и другие, с одновременно вышедшими из леса с двух сторон двумя престарелыми охотниками, оказавшимися, как и почивший Никодим, а теперь и отец Олег, «отшельниками». Одним был Прохор, второй, непроницаемо молчаливый, мотнул, приветствуя головой, потом назвался Серафим. К его ноге не спеша подошел очень крупный, с совсем выцветшим мехом, выглядевший потрепанным, но крепким, старый лис, с совершенно человеческими умными глазами. Первое, что сделали животные — медвежонок и лис, не обращая на людей никакого внимания, подошли к друг другу, потерлись носами и сели рядом, будто росли вместе, родившись в одном помете. Никто не обратил на это внимание, кроме отца Олега, но он промолчал, поскольку вспомнил, что каждый из «отшельников» имеет своего зверя.

Оба пришедших точно никого не видели, но откуда-то знали, что несколько человек двигаются в сторону горы «Ореховна» и уже перешли в брод реку, если на машине очень быстро поехать в объезд, через Полново, можно будет одновременно оказаться у этой высоты.

Расспрашивать было некогда, народ побежал, занимать места в машинах, двое не сговариваясь рванули по следу и направлению, указанному медвежонком и «отшельниками», среди них оказался Олег. Марине пришлось занять место водителя в УАЗе «Буханке», но из-за стоявшей не очень удобно машины, она оказалась в конце колоны. Впереди летел Михайлов на своем «Патриоте», везя отца Олега, двух «хранителей» и их зверюшек. Он с опаской посматривал на зоопарк, расположившийся на полу и выглядевший самыми спокойными существами.

Сам очень нервничал, понимая, что предстоит схватка, как он хорошо уже понял, не с простыми преступниками, а непредсказуемыми одержимыми. На всякий случай он решил, что при наличии возможности будет стрелять на поражение, лишь бы спасти эту девочку, которую заочно зауважал и очень сожалел, что не смог спасти жизнь ее бабушке… Наверное, не было человека спешащего в этих машинах на помощь, не мечтавшего стать главным героем, но не от тщеславия, а единственно от жажды спасти и противостоять злу, исполняя свои служебные обязанности. К тому же среди полицейских, прибывших из Валдая, были конвоировавшие Вовочку Волкова, вынуждены почти сутки искать его безрезультатно по лесам, потому, сих пор, находящиеся «на взводе» …

Место назначения и действия по прибытии к горе преследователей теперь были совершено понятны каждому, но не преследованием выглядел этот бег на перегонки, а спринтерским забегом с одной целью — успеть вовремя. А что же беглецы, изо всех сил старающиеся привести свои планы, любыми средствами в исполнение? Что можно сказать о людях, с точки зрения нормального современного человека, творящие нецелесообразное. Наши предки, жившие тысячелетие назад, наверняка поняли бы их и у Лизы не было бы и шанса на спасения. Еще до пришествия христианства в эти земли, идолопоклонники считали правильным приносить в жертвы лучшее из того, что имели, очень часто этим «лучшим» становились дети, красивые, чем-то выдающиеся среди сверстников, чистые сердцем, добрые душой. Отдавая лжебогу лучшее, они надеялись умилостивить зло, но разве оно может быть добрым или милостивым?

А ведь и в самом деле, ведь стремление любого врага рода человеческого имеет только одно направление — погубить, как можно больше душ! И как в этом свете выглядят те, кто не хотели быть принесенными в жертву, избежать убытков, связанный с верой в рукотворных идолов, поиском все новых и новых жертв? Когда мотивацией служит не нажива, а собственное спасение и попытка сохранения своего благополучия, поступки носят более отвратительный характер, в основе которых часто лежит подлость, интриги, месть.

Из троих двое — явно гибнущие, и ничто не сможет их спасти, жизнь же ребенка и его душа, под охраной Всевышнего, прежде всего, имеющего одно желание — спасти нетленную душу, причем, чем раньше это может состояться, имеется в виду возраст человека, тем надежнее спасение.

ЕЛИЗАВЕТА

С каждой минутой жизни человек все больше грешит, не в состоянии удержаться перед появляющимися то и дело искушениями. Зная действительный путь с каждой подробностью мгновения его существования, Отец наш Небесный мог бы спасти нас в самом начале нашей жизни, не давая развиваться истории нашего греха, в чем покаемся мы или нет еще большой вопрос, но делает это редко, скорее попуская человечеству впадать в уныние от произошедшей с человеческой точки зрения несправедливости, ведь любому взрослому, тем более родителю понятно — ребенок должен жить, не подвергаясь ни мучениям, ни страданиям, он ничем не виноват ни перед людьми, ни, тем более, перед Богом, и при поверхностном взгляде именно так.

Но что будет Елизавета, вырасти она и стань взрослым человеком, какой путь выберет? Отдадут ли органы опеки ребенка возжелавшей приютить ее не только в своем сердце, но и в своем доме, Марине, или примут решение оставить ее сиротой на государственном обеспечении, через что она может стать обозленной на весь мир выпускницей детдома, без перспектив, нищей, никому не нужной. Кто знает, как станет развиваться завтрашний день наш — всего-то день! В чем Господь нас найдет, в том и судить будет — и в чем же?!

Прожить жизнь обязательно нужно, но как же не хочется преодолевать испытания, не соблазняться искушениями, потворствовать соблазнам, которые приносят нам наслаждения, и как же не хочется, даже мыслей нет о необходимости задумываться о пагубности наших частых желаний, ведущих нас в зев погибели, к пропасти страданий, начинающихся еще при жизни, ибо грех и ведет к ним, как источник и причина болезней, как сама врожденная смертная. Мы не думаем о настоящем «потом», настигающего каждого живущего по смерти, лишь о том, что скоро и только в этой жизни, которая скоротечна, и которую мы не боимся прожить, как нам этого хочется, потому что почти никогда не задумываемся о ее конечности.

Вот именно сейчас был момент, когда многие из наших героев больших или малых, значимых и не очень, неожиданно встали перед вопросом о «смерти», как мы ее называем, хотя важнее, что мы о ней думаем: ужасной, не желаемой, отбирающей все ценное, до отчаяния неизбежной, хотя всего на всего, являющейся лишь переходом из предполагаемого в очевидное. Вот момент, поставивший всех их перед Ликом Божиим и личиной демона, заставивший увидеть не просто преступников или сумасшедших, но ведомых злой силой, не просто откуда-то взявшейся внутри них, но захватившей, направляющей, губящей.

Каждый, проникнувшись судьбой маленького человека до этого никого неизвестного, имел не одинаковые мысли в разные промежутки времени этого краткого пути до горы «Ореховной». Один и тот же участник преследования, можно сказать даже опасался додумывать до конца некоторые мысли, пытаясь заменить одну страшную, другой более утешительной. И в самом деле, что было известно о девочке, ставшей центром внимания? Она была сирота, точнее стала ей сегодня утром, причем самым безобразным и печальным образом. Каждый знает, что ждет в нашей стране ребенка, лишившегося родственников, но ее мытарства начались с самого ужасного испытания, которое только можно придумать!

Кто-то мог, задумавшись, обратиться к недавнему прошлому ее, но что бы он там увидел? Родителей, употреблявших наркотики и все связанные с этим перипетии, от которых и нужно, и должно ограждать малышей. Бабушка, на исходе своей жизни, стала как спасательный круг, вырвавший внучку из болота безнадежности. Представь, дорогой читатель, состояние дитя, постоянно теряющего надежду, все больше погружающегося в брошенность и ненужность, теряющего, вроде бы, только обретенную твердую почву под своими маленькими ножками, в замен которой приходит все более тяжелые испытания и сложные условия существования.

«Зачем так жить?» — говорят себе многие отчаявшиеся взрослые, имеющие в своей жизни много хорошего, приятного, счастливого, зависящие в своей полноценной законной свободе сами от себя, давно достигнувшие совершеннолетия, и всегда имеющие возможность улучшить свое положение, за счет своих усилий.

У Лизы же не было ничего такого, что можно было определить, как жизнь ребенка, имеющего детство в полноте своей. Все, что она могла вспомнить, касалось некоторых моментов с теми людьми, которые ее родили, но не смогли растить, и конечно, настоящей любви только одного человека — бабушки, изо всех сил пытавшейся возместить ей, хоть что-то. Будем честными — у нее многое получилось, гораздо большее, чем у настоящих стопроцентных родителей, имеющих все возможности.

Этот пожилой человек, совершенно разбитый и раздавленный судьбой своей дочери, между прочем, отличницы и умницы, сбившейся в четырнадцать лет с верного пути настолько, что через год употребляла героин, как принято говорить у наркоманов, «находясь на системе». Красивая девушка, не имела отказа, получала сколько хотела, ведя одновременно и соответствующий образ жизни, последствием чего стало рождение мальчика, умершего через пятнадцать лет от передозировки наркотических средств. Тогда Лизе, совершенно своей внешним обликом напоминавшей ангела, а действиями «вечный двигатель», было два годика. Именно тогда ее забрала к себе бабушка.

Отказа не было ни в чем, хотя запросы были, скорее разумными и целесообразными, чем детскими. Любознательный ребенок не по годам прыткий и внимательный, вбирал в себя все, что была в состоянии дать ему окружавшая ее среда и знания воспитательницы. Такому ребенку ни один родитель нарадоваться не сможет, ибо и сам себя воспитывает, и сам себя растит, отдавая всю свою любовь, лишь за то, что его приняли в семью и не мешают жить.

Так продолжалось не долго. Через четыре с лишним года, оба «родителя» упокоились по той же причине, что и первый ребенок мамы Лизы, причем случилось так, что она была очевидцем всего этого ужаса, наблюдая и пытаясь помочь не только взрослым мужчине и женщине, но и постоянно плачущему грудному мальчику, недавно появившемуся на свет.

Иногда приходящие дяди и тети, что-то брали, но не обращали никакого внимания на лежащих на диване, уже как три дня назад «остывших» папу и маму. Последним замолчал грудничок, как оказалось погибший от такой же передозировки, поскольку мама кормила грудью молоком, перенасыщенным наркотиками.

Лиза сама вызвала карету скорой помощи, она и дверь открыла, объяснив все доподлинно. Прибывшие вслед медикам полицейским и в голову не пришло, после обнаружения огромного количества героина, подумать о ребенке, и к вечеру она осталась наедине с постигшим ее ужасом. Читатель спросит, мол, где же была бабушка, что вполне естественно. Старушка несколькими днями раньше попала в больницу с инфарктом и только пришла в состояние позволявшее ходить и обслуживать себя, разумеется, любые переживания ей были противопоказаны.

Зная это, тогда еще шестилетняя внучка, и словом не обмолвилась о произошедшем телефону, напротив рассказывала, как все хорошо и прекрасно.

Но как всегда случающаяся беда не приходит в одиночестве. Из добрых побуждений видя девочку одну, иногда скромно просящую хотя бы кусочек хлеба, взамен предлагаемой отработки: убраться, что-то приготовить, за кем-то поухаживать, выгулять собаку, что угодно, соседи позвонили в управление «опеки», представители которой приехав, собирались, оформив документы на неспособность ни одного из родственников быть опекуном ребенка, после чего отвезти ее в детский дом. Лиза не собиралась при живой бабушке признавать себя сиротой и тихонечко убежала, одев, что первое попало под руку.

Она нашла бабушку, проведя почти сутки в поисках, в момент ее появления старушка чуть было не получила второй инсульт, но все обошлось. Через две недели обе благополучно обосновались в квартире старушки, но не прошло и дня, как заявились кредиторы, требующие вернуть огромную сумму денег или наркотики, которые им должны были реализовать родители Лизы, и которые естественно после появления полиции исчезли.

Нет смысла объяснять почему пожилая женщина не стала обращаться в полицию, понимая, что такие рискованные шаги против серьезных наркодиллеров сродни самоубийству, быстро продала квартиру за две трети цены, и исчезла в стороне, где ее искать точно не будут. Так мы дошли до причины их появления в брошенной деревни, где они прожили чуть больше полугода душа в душу, казалось бы, совершенно лишенные каких-либо надежд…

Конечно, все участники погони и знать большинства того, что я сейчас описал не могли, но ощущали, хотя бы поверхностно, тяжелейшее психическое состояние несчастного ребенка с утра потерявшего последнего, самого любимого родственника. Сказать, что она сама не понимала своего сиротства и смерти в полной мере, было бы неправильно. Очевидно, что это не то взрослое понимание, что вызывает настоящий шок у родственников, моментально переводящих чужую смерть на свою собственную еще не состоявшуюся, но неожиданно начинающую остро ощущаться, что отталкивается и не принимается, как конечное свойство любого живого организма.

Но все до единого, даже совершенно не обладающие тонким эмоциональным восприятием, человека ощутили отчаяние от ожидания перемен к худшем, которое преследовало ее в течении всей маленькой, но уже такой тяжелой жизни.

Следующей мыслью был факт того, что хуже уже быть не может, и следующим за этим интуитивным порывом каждого было желание помочь и спасти несчастную от расправы. Некоторые, даже мечтали сыграть в этом какую-нибудь важную роль, но на этом цепь рассуждений обрывалась. Дальше думать не хотелось, а ведь именно дальше и крылось то, о чем опасался бы подумать любой холодно рассуждающий человек.

Дальше ее ждал детдом! Как известно мало кто хочет попасть в эти заведения, хотя безусловно есть среди них и такие, в которых старательный и честный персонал изо всех сил пытается не дать стать маленькому человеку беспризорником в том смысле, в котором мы привыкли о них думать, как о никому не нужных, всеми брошенных, особо опасных. А ведь между тем далеко не все такие, хотя безусловно, прошедшие школу выживания в одиночку, они похожи на зажатых в угол зверюшек или диких и злобных на весь мир, заведомо виноватых во всем, в том числе и в своей судьбе, «брошенок». В этом виноват каждый, выросший благополучным, но не желающий помочь взрослый, ибо уже никогда не сможет пройти путь Елизаветы до этого времени, не принимающей близко к сердцу чужое детское несчастье, зная, что такое его не постигнет никогда, а ведь если она будет спасена, каждый может помочь, хоть чем-то, но поможет ли?!Многие ли из нас помогаю тем, кто в этой помощи нуждается. Копейку, которой можно поделиться безболезненно можно всегда найти — Господь воздаст сторицей!..

Находясь в состоянии повышенной нервозности, ехавшие в машинах, ни с того ни с сего, начали спрашивать друг друга, а смог бы, кто-нибудь в случае спасения девочки ее удочерить. Только один человек желал этого безмерно — Марина Шерстобитова и не потому, что она хорошая, а другие плохие — детский и не обоснованный подход. Ее желание было неразумным и непродуманным, но ее стремление исходило из самых глубин сознания, принявшим порывы души и сердца, да и невозможно было не принять!

Другие опасались, кто наследственности, кто уже сформировавшегося, скорее всего, сложного и упертого характера, кому-то достаточно было своих детей, а кому-то и свои надоели, уже выросшие, но так и не научившиеся быть самостоятельными и самодостаточными. Кое-кого, пугала ответственность перед этим маленьким человеком, но находились и такие, которые понимали, что этому ребенку нужно соответствовать, а чувствовать свою слабость, не дисциплинированность, привычку праздности, скупость, лень, перед ним не хотелось, да и кому нужен еще один котлован для закапывания денег, когда и на себя заработать в этих местах было сложно.

Вот и получалось, что останавливающаяся мысль сразу после спасения, все равно возникая, толкала дальше, в стену противоречий, мол: «Бедная, бедная Лиза, и спастись беда и не спастись несчастье! И позади ужас, и впереди нет просвета!».

Разум наш слаб только по одной причине — он умеет рассуждать, исходя только из обстоятельств, известных ему на этот момент. Но кто способен знать все?! Только Бог! Такие примеры призваны каждого человека научить, или хотя бы подтолкнуть внимание его к Промыслу Божиему, что может привести к навыку упования на Его волю.

Как это просто и одновременно сложно настолько, что почти никому не удается этому научиться, а в недоверии к нему гибнем мы сами, губим все созидаемое с помощью Святого Духа для нас самих же, отказываемся от помощи Создателя, уповая на волю своего эгоизма и тщеславия. А ведь: «Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: придите благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали мне есть; жаждал, и вы напоили меня; был странником и вы приняли Меня; был наг и вы одели Меня; был болен и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи, когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к тебе? И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне.»[26]…

Ну а что же Елизавета? В свои годы, не достигшие еще и первого десятка, у этого человека было обостренное чувство справедливости, соединенное с совершенным отсутствием страха, но повышенным чувством долга. Не задумываясь, она могла ставить ультиматумы уже девушкам и юношам много старше себя, и что характерно, пятнадцатилетние были не в состоянии противостоять логике и доказательности ее обвинений.

Кто-то уступал, видя в ее глазах блеск, отчаянного мужества, готового идти до конца рыцаря без страха и упрека; кто-то понимая свою неправоту, видя невыгодность своего положения, делал вид, что просто не хочет связываться с малолеткой, мол, не очень то адекватной и способной вполне на безотчетное членовредительство, ибо с пустыми руками добиваться справедливости они не приходила.

Жизненная школа научила ничего не бояться, а разум, выбирая одну цель, отстранял в сторону все, что может помешать ей добиться, не учитывая даже чувство самосохранения.

Конечно же Лиза не была простым малолетним бычком, после своих побед гордящимся и тщеславящимся, она просто не умела этого делать, да и всю ее предыдущую жизнь было не перед кем — всем было наплевать, бабушку же она любила, собрав в один луч все чувства, предназначенные родителям, братьям, кому угодно, направив его к сердцу этой пожилой женщины, видевшей смысл своей жизни в оберегании внучки.

Так было и сейчас. Девочка не могла воспринимать кончину единственного оставшегося родного человека так же, как это воспринимают взрослые. В какой-то мере это было боле эмоционально, а в какой-то — менее, но эти эмоции, захлестнувшие ее лишь отчасти, начали воплощаться в формирующемся внутри нее требование справедливого воздаяния тем, кто обидел бабушку. Подобное не могло на сегодняшний день иметь одного адресата, в список входили и те люди, что вынудили их переехать из города в деревню, и те, по вине кого бабулька попала в больницу, и те, что пытались воспрепятствовать попасть ей, после смерти родителей в клинику, и теперь вот эти два странных человека, как ей казалось, не совсем понимающие, что они делают. Логика в их поступках часто отсутствовала, при совершенном отсутствии волнений за последствия, даже то, что может произойти после заката сегодняшнего дня мало задевало разум обоих.

Она давно поняла, кто из них верховодил, но не чувствовала в Волкове и малой толики задатков ведущего, зато некая сила, насильно волочащая куда-то, настолько очевидно выворачивала его наизнанку, что становилось жутко и действительно пугало. Она не могла понять, что он на самом деле хочет в момент обращения к ней, да он и сам не знал и не задумывался, почему избивал, ругал, ненавидел, убивал, просто всю свою жизнь делая только то, что хотел, а хотел его больной разум только мучить и видеть страдания других. Именно поэтому глядя на маленькую пленницу, оказавшуюся способной не сломаться, не бояться, не молить о пощаде, «Карлик», ощущая свою низость, слабость, неспособность думать, потому впадал в гнев и просто бил, что было его реакцией, позволяющей почувствовать себя выше ребенка.

Лиза безошибочно определила причину такого поведения, быстро осознав его слабость перед собой, благодаря чему и перестала опасаться чего-то большего, по крайней мере, пока они не дошли до какого-то «жертвенника», о котором эти двое постоянно теперь говорили.

Второй был умнее и продуманнее, он казался ей полностью подчиненным воле первого, но интуитивно видела, что какого-либо влияние Волков оказать на гробовщика был не в состоянии. Что-то другое завладело им, причем имея влияние не постоянное, а периодическое. Видно, было, что Роман человек взрослый с большим опытом, не принимает первенство Волкова своим сознанием, но становится, словно ребенок, при этом, как будто прислушиваясь к чему-то внутри него.

Такое состояние было ей не известно, а значит, не понятно. Иногда она совсем по-взрослому пробовала влиять то на одного, то на другого, ища слабые места, определяя, чем именно она может воспользоваться для достижения своих целей, столкнув их интересы или гордыни. Читатель, наверняка, уже заметил, что будь он сам на ее месте, то смог бы уже ни раз бежать. Возможно, так, но мы же помним, что было главным желание — не бежать, а добиться возмездия…

Если бы у них была возможность следовать по прямой, конечно, имея в виду ровную дорогу, без препятствий, хорошо знакомую, то они давно были бы на месте — расстояние между местом потери «Газели» и интересующим их разделялись не более, чем три — четыре километра. Они бы и дошли быстрее, если бы не водная преграда, которую они уже преодолели, можно сказать, что с трудом и даже с потерями, составляющими сапоги Волкова, которые он поленился нести сам, а заставил тащить, через брод Лизу, чем она не могла не воспользоваться, сделав вид, что поскользнулась и упала в воду. Течение было не таким сильным и быстрым, но если постараться, то нужное впечатление всегда можно создать.

Лизу понесло, она старательно под водой подгребала, в принципе так и могла уплыть, потому что отменно плавала в отличии от Володи, державшего ее за веревку и упустившего ее конец от неожиданности. Такой маневр заставил по холодной реке и не в самую жаркую погоду продвинуться в сторону на несколько сот метров, что оказалось именно тем маневром, который нужно было совершить для точного выхода к «Ореховной».

Этого и по карте нельзя было понять, знали такую подробность, лишь несколько охотников и «отшельники», заканчивающие в это время усилия по доставанию «Газели» из трясины.

Возможно, узнай они, что хотел показать «Лука» между двумя валунами, уже и настигли бы беглецов, но все выстроилось несколько по-иному…

Сапоги были упущены, Лиза водворена на берег, в замешательстве задумавшись: «А собственно, что значит «принести в жертву»?». Саму суть она понимала, но вот тонкости процесса оставались скрыты. Ну, скажем, что бы вскипятить воду, нужно налит ее в чайник и поставить на огонь, а что произойдет с водой и с тем, что в ней находится, и почему — не очень, то есть, в чем выразятся последствия принесения такой жертвы для нее, она не понимала.

Далее ее пытливый ум продолжал поиск ответов, сбивая ее с мыслей о происходящем: «Если так важно приносить жертвы, даже не думая о последствиях и своей судьбе после этого, значит, это настолько важно, что приносимая польза сама по себе должна быть весомее цены испытываемого страха… Только не похоже, что убить человека было хорошим делом! Если так важно принести меня в жертву…, а почему именно меня, я ведь не считаю себя хорошей девочкой? Если так важно и не страшно за то, что будет потом, почему они сами себя не приносят? Наверное, они не подходят… Наверное потому, что уже выросли из возраста, когда это можно делать… Хм… Никогда о таком не слышала от бабушки… Вот свечка в церкви — это бескровная жертва и батюшка говорил, что такие жертвы Богу угодны, а самая лучшая: «жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит!»[27] — вот! «Сердце сокрушенно и смиренно» — что это значит? Интересно, это больно сердце сокрушать? Когда убивать будут, наверное, больно, ведь когда просто бьют — больно…, но ничего, главное за бабушку отомстить, они еще пожалеют!»…

Солнце клонилось к закату, нужно было спешить, поэтому ни выжимать промокшую насквозь одежду, ни тем более, сушиться никто не стал, Волков настолько выбился из сил, что их хватило только на пару подзатыльников Лизе и столько же желчных фраз, закончившихся третьей: «Ничего, скоро прирежу тебя, как барана и дело с концом!». Буквально после этих слов, невдалеке перед ними проревел двигатель, какой-то колымаги с оторванным глушителем. Дороги видно не было, до нее было метров пятьдесят, максимум сто, понимание чего подбодрило негодяев — все выглядело успешно и получалось вовремя. Интересно, что звук этот издавал трицикл отца Иоанна, спешащего на помочь братьям, который был уверен, что все будет происходить недалеко от Полново, поскольку именно оттуда поступили последние вести.

Останься батюшка на этом месте, то можно было многого избежать, но на все воля Божия! Через три минуты трое вышли на дорогу, имея вид потрепанных осажденных воинов, сбежавших из только что освобожденной крепости.

Впереди них в ста шагах возвышалась гора, хотя в общепринятых понятий — высокий холм с довольно отвесными склонами, покрытыми молодой и плотно растущей травой. Самый верный вариант подняться на верхушку представлялся по пологой части холма, расположенной сбоку слева. Волкова посетила легкая нерешительность, смешавшаяся с растерянностью, как будто растерявшись, а может быть, осознав, что именно сейчас нужно будет что-то совершать, он не мог сориентироваться с чего начать.

Роман же напротив держал себя в руках, был сосредоточен и напряжен важностью момента:

— Ну что двинули?

— У нас дров нет!

— Забудь. Ты жрец, тебе дрова не нужны! Я слыша голос «мамы»…, но это не мама! Сейчас он говорит, что действовать нужно быстро, иначе нам помешают… — Смысловский, сказав, последнюю фразу, взглянул на «Карлика» и пробранный до самых пят его неожиданно твердым и злым взглядом, втянул голову в шею. Волков смотрел на него прожигающим насквозь глазами, потрескавшимися лопнувшими сеткой кровавых сосудиков, поверх уже высохшей на коже воды, кое-где оставшейся капельками, выступил пот, глаза его утонули в черных кругах и заблестели, быстро увеличивающими толстыми красными прожилками вен, теперь изрезавшими всю слизистую глаз. Его и без того бледное лицо, потемнело и могло показаться почти посиневшим, оттекшая от губ кровь, выкрасила своим отсутствием их в серо-бледный цвет. Волосы, прилипшие к лбу, друг другу, словно намазанные толстым слоем геля, повторяли, не совсем удачную и правильную форму головы, уши выделились на этом фоне и слегка вытянулись вверх, приняв причудливую форму.

Смысловского покоробило и ужаснуло не только этот вид, но и показавшиеся длинными и не естественными ногти, которым больше подходило бы называться когтями. «Карлик» ссутулился настолько сильно, что на спине проявились сильно выделяющиеся лопатки, совсем не похожие на самих себя, но скорее на обломки крыльев. Руки вытянулись почти до колен, и повисли, как безжизненные плети, при этом, ставшие короче рукава рубашки оголили очень худые, но рельефные мышцы предплечья, будто с них сняли кожу. Последняя действительно не была похожа на нормальное человеческое покрытие, но на мелкую матовую чешую. Нос вытянулся и облепил подробности строения хрящей, оставив при этом, будто раздутыми его крылья.

Но самым страшным и неприятным, все оставался, его взгляд. Все что он выражал — это злость! Злость ко всему — человек, как и его господин, овладевший им полностью, пожирал им все, даже могло показаться, что попавшее под него вяло, кукожилось, морщилось, а иногда, имея и более тонкую структуру, испепелялось. Одного такого хватило ему обратить на Лизу, как силы покинули ее, воля превратилась в пластилин, из которого лепил именно Волков. Жутким и не человеческим оказался и голос, очень низкий, шершавый, приглушенно выкрикивающий слова, не терпящие замедления в подчинении или ответах:

— Хватай ее и бегом наверх — это жертвенник!

НА «ОРЕХОВНЕ»

Отец Иоанн мчался с быстротой молнии, его шарф развивался, как ветер, танковый шлем рассекал потоки ветра, а краги, надежно сдерживающие, то и дело пытающийся вырваться, руль, защищали от пыли и песка. Проезжая «Ореховну», он почувствовал, как кольнуло сердце, мышцы ослабли, чему он испугался настолько, что хотел было остановиться. Но несмотря на то, что в глазах помутнело, а горло сдавил комок, превозмогая прерывающееся дыхание, он только прибавил скорость. Перед глазами стояла эта совсем крохотная девочка, стоящая, как-то необычно, будто она поддерживала бабушку, а не наоборот, за руку. Дважды они приходили на исповедь, обе трогательно и трепетно исповедались, и потом по завершении службы, тихо уходили, оставляя тысячу рублей «на храм». Почему-то, он откладывал эти деньги и не тратил на восстановление храма, будто знал, что они еще понадобятся самим подающим, как часто и случалось.

Ему запомнились ее большие чистые васильковые глаза, настолько чистые, что его посетила незабываемая мысль, что ни ему нужно ее исповедовать и причащать, а ей его, уже несколько десятков лет служившего в этой церкви протоиерея. Почему-то он совсем не запомнил пожилую женщину, однозначно она была добрым человеком с измученным взглядом, а вот внучка ее, с такими взрослыми глазами, так и осталась стоять перед ним.

Видя ее перед собой, он не мог остановиться, хотя именно этой слабостью Господь велел ему остаться на месте и защитить дитя.

Через менее, чем десять минут священник встретился с летящими навстречу машинами, как раз посередине их пути, ничего не понял, кроме того, что нужно спешить в обратном направлении, развернулся и последовал за ними, подумывая, что если бы знал причину и конечную цель, смог бы опередить добраться до нее раньше остальных. Через пять минут показалась «Ореховна», точнее, какое-то странное явление, а совсем не ее возвышение над всем, выделило ее среди прочего мира.

Сначала он различил несколько молний, одновременно ударивших в плоскую вершину, присмотревшись сквозь старые стекла авиа очков, он с удивлением обнаружил, что над холмом, как бы стоит столб, напоминающий по своей консистенции грозовую тучу, местами «отделанный» крупными мазками в кроваво-багровых тонах, опирающийся на всю поверхность ее вершины. В свете заходящего солнца это смотрелось зловеще, особенно, если учесть, что окружающая территория беспрепятственно освещалось багровеющим светилом.

Протоиерей перестал задумываться, осознав, что непоправимое зло происходит именно там, прибавил газу и рванул в обгон машин по обочине, под удивленные взгляды попутчиков.

При приближении стало очевидным, что на горе шел дождь, даже не дождь, но настоящий ливень, при том, что облака над видно не было! Батюшка опешил, наложил мысленно на себя крестное знамение, и закричал «Отче Наш». К сожалению, он не с той стороны направился объезжать гору, но быстро поняв свою ошибку, вернулся и одновременно с другими машинами влетел на склон. Потоки воды лили по узкой дорожке, будто специально мешая поспеть помощи вовремя. Тяжелый УАЗ «Патриот» стащило в сторону, и он, заскользив боком, чудом не опрокинулся, застряв одним колесом между двумя редкими валунами. Водитель ГАЗ-66 направил машину по слишком крутому углу склона, и он, забуксовав, тяжело продвигался метр за метром, будто специально сдерживаясь. Поняв, что пешком будет быстрее, люди выскакивали из кузова и скользя по размокшей земле, карабкались самостоятельно.

Удачно вгрызался УАЗ «Буханка» своими новыми широкими покрышками с ребристым и глубоким протектором, но потоки воды и ему не давали взлететь на верх, как хотелось бы быстро. После последнего поворота, одно колеса из-за спешки съехало с наезженной части и заскользило по инерции вниз. Только чудом, Марине удалось остановить скольжение, но предстояло преодолеть еще метров двадцать-двадцать пять по мокрому склону.

Отец Иоанн, то и дело придерживаемый в своем порыве впереди, терпящими неудачи, автомобилями, наконец, смог рвануть вперед, но не зная, где именно должны происходить события, которые все так старательно пытались сейчас остановить, взлетев на плоскую часть вершины проскочил ее до конца, так ничего и не увидев.

Валун же, располагался чуть ниже недалеко от въезда на вершину, как бы прикрытый ее плоскостью. Сорвав шлем, батюшка отчетливо услышал крики и направил трицикл в сторону источника, но это были спешащие по склону полицейские, ругающиеся и матерящиеся, только подскочив, к ним, он наконец сообразил, где искать…

* * *

Одержимость Волкова действительно видоизменила его настолько, что любой человек испытал бы страх под влияние его теперешней внешности, в том смысле, что ощутил бы влияние чего-то сверхъестественного. Подверженный такой же одержимостью слуга демона, каким был Смысловский, проникся, как и он, важностью и мистичностью момента, отбросил все земное и человеческое, постепенно впитывая в себя мир мистицизма и становясь его частью, будто мир злых духов стал единственно существующим.

Теперь в «Карлике» Роман видел действительного вершителя судеб в человеческом обличии. С каждым мгновением окружающее изменялось в соответствии с приближающимся моментом. Внезапно гора окружилась бесконечно толпой демонов, ревущей и требующей жертвы, видимыми только этими двумя обезумевшими. Смысловский пытался успокоить их, обнадеживая принимаемыми им и жрецом усилиями, но злые духи, как лава, бурля вокруг, то и дело угрожали спалить все вокруг, в том числе и их, подскакивающими огромными кипящими кусками, расплескивающими при падении шипящие огненные брызги.

Гробовщику ощутилось так явственно это изменение, что он начал догадываться — гора стоит посреди ада, а они втроем явно особенно отмечены своим сюзереном за большие заслуги, гордыня всплеснула небывалым взлетом тщеславия, что выразилось в бурном желании скорее предпринять то, ради чего они здесь появились.

Как только они дошли до валуна бурлящая лава, несколько успокоившись, начала резко пребывать, и уже ставший диктатором над ним внутренний его голос, давно переставший быть «материнским», перестал просто поторапливать, но приказал торопиться.

Жертву, совершенно обездвиженную и обессиленную, положили наверх огромного валуна, растянув веревками руки в разные стороны. Шаман указал, что под спину нужно положить что-то, что выгнет ее грудную клетку навстречу ножу. Быстро нашелся булыжник идеально подошедший под эту задачу. Вскочив на жертвенник, шаман исполняя, какой-то танец, подвывая гортанно, на каком-то, ему одному известном, языке, взывая демону, будто физически начинавшему появляться над лежащей. Как только Лизе показалось его присутствие настоящим, она из последних сил начала читать молитовку, зная, что Тот, Кто создал Вселенную, никогда ни оставит ее один на один со злом. В добавок ко всему, когда ее заталкивали наверх, она сумела вытащить мелок из кармана, и пока никто не видел, начертила в половину своего роста крест на поверхности камня. На ее глазах начертанное стало крестообразной прорезью, будто выбитого символа. На него, ничего не подозревая ее и бросили, сразу растянув. Ощущение прилегавшего к спине только свершенного чудо, придало ей такие силы, что она смогла, собравшись с ними, противостоять если не физически, то морально. Мелок оставался в ее руке, и она стала чертить маленькие крестики на одном месте, под ладонью.

В это время, как жрец встал над ней, небо извергло из себя сноп молний, каждый из участников принял их на свой счет и возликовало зло в себе, а добро в мире, первое — не зная будущего, и предвкушая близкий конец безвинного существа, Второе — прозорливо принимая грядущую победу добра над злом.

Именно этот сноп видел протоиерей и ускорился. Обрушившийся на гору ливень, был горяч, пах не озоном, серой, будто проистекание его начиналось не в небе, а в преисподней. Я не зря сказал об отсутствии облаков, не говоря уже о тучах — их не было, и дым развеянный сопутствовал этому дождю.

В руках Волкова, уже мало похожего на человека, появился каменный нож, он показал его во все стороны бушующей толпе воинствующих духов злобы, поднял кверху, будто обмывая его, посредством примитивного танца, вливаясь в экстаз, вибрируя гортанными звуками. Именно в это время лава сделала рывок, устремившись к самому валуну, особо рьяными были большие огромные капли, ползущие странно вверх, против всех законов физики, одна, самая стремительная, приближалась по серпантину и поравнявшись с ними, проскочила мимо.

Не обращая на это внимание, жрец сел на колени поверх тела жертвы, разрезал на груди одежду, оголив грудной хрящ, под которым билось кристально чистое сердце и замахнулся, держа двумя руками каменное жало, воздев голову кверху, выкрикивая какое-то заклинание. Именно в это время девочка, почувствовав в себе небывалые силы, попыталась потянуть руки к себе, что получилось совсем немного — младший жрец, державший крепко за оба конца, не оставив и шанса.

Именно в это время отец Иоанн, осознав свою ошибку, направил трицикл в сторону валуна и со всего маха, как с трамплина устремился вниз. В нужное время, оттолкнувшись руками от руля, а ногами от подножек, надеясь пролететь таким образом, чтобы оказаться на верху, но не рассчитал и пролетел мимо, по касательной ударившись о склон, чуть было, не сбив совсем близко приблизившегося отца Олега с державшимся на спине сосредоточенным «Лукой».

Трехколесная техника, будучи тяжелее своего наездника, пошла по более крутой траектории и врезалась в стенку жертвенника, расплющив своей массой гробовщика, превратившегося во мгновение ока не только в груду мяса, но вспыхнувшую, как готовый костер из сухих поленьев, что было принято жрецом за явный знак «Пора, костер готово». Нож пошел по длинной дуге вниз, как раз в это время, медвежонок, сопровождаемый криком отчаяния, забравшегося наверх горы «хранителя», понимающего, что не успеет преодолеть за это время маленького отрезка пути, запущенный сильными руками в сторону распростертой на камне жертвы, как-то необыкновенно быстро, будто телепатически, перелетел больше десяти метров по диагонали снизу вверх, и еще не опустившись, внезапно вспыхнул невероятно чистым и ярким светом, как стена вставшим между жрецом и жертвой. Свет изрек: «Да запретит тебе Господь!»[28].

Навстречу замедленно опускающимся рукам, блеснул огненный меч, выбивший каменный клинок, тело «Карлика», продолжающее по инерции движение удара, направленное вниз, ударилось о поставленный щит светлым Ангелом, оттолкнувшим его с такой силой, будто того поразила молния.

Потом люди видевшее это чудо, в основном с заднего ракурса, рассказывали, что из медвежонка мгновенно вырос огромный медведь, излучающий изнутри небывалый свет. Кто-то спорил с ними, убеждая, что это был вовсе не медвежонок и потом медведь, а Ангел, имевший вместо плаща шкуру медведя, но никто не сомневался, что видел, пусть и сзади настоящего Ангела.

Кто-то бросился к упавшему Волкову, но не успел подбежать, как ударило сразу несколько молний, испепеливших его бренное тело и место вокруг. Марина, выскочив из машины, подбежала к камню, но увидев на нем громаду, покрытую бурой шерстью, отпрянула. Медведь, обратив на нее внимание, спрыгнув, встав рядом на четыре лапы, немного согнув их в суставах, будто предлагая воспользоваться, как ступенью. Шерстобитова, недолго думая, так и сделала, мысленно поблагодарив, и наконец, увидела ту, которую полюбила, как дочь еще вчера…

Лагидзе, понимая, что все закончилось благополучно, остановился невдалеке, отряхивая измазанные колени и качая в некотором недоверии к произошедшему только на его глазах, головой, про себя говоря: «Ну и где здесь место твоей психиатрии? И кому здесь нужна твоя психотерапия? Два таких чуда за полгода — это само по себе не нормально! Ну что же делать, если меня прямо толкает в них, ну нельзя же отказываться от очевидного… Пресвятая Богородица, Матушка наша, что же дальше?!»…

Догорающий костерок из гробовщика, мало кого интересовал, кроме одного человека. Михайлов, плюнул на до сих пор скатывающийся «Патриот», только выровняв и поставив его не боком, а вниз передком, рванул вверх, как раз успев вовремя, чтобы зафиксировать случившееся.

Посмотрев на сидящих рядом с валуном медведя, облизывавшего свою, теперь просто огромную лапу и отца Олега, плюхнулся рядом, изо всех сил сдерживаясь, расхохотался от этой картины. «Отшельник», не глядя, поинтересовался:

— Андрей Юрьевич, ты чего?

— Ну вот ты мне скажи, ну вот кто мне поверит, если я все это напишу в рапорте?! Даже, если вы все выступите свидетелями, ну никто ж не поверит… — «Лука» повернулся к ему большой головой и улыбнувшись во всю пасть, аккуратно толкнул его в плечо, потребовав сладкого.

— О! Тебе, поди еще сладкого подать нужно…

— А почему бы не подать, он между прочем, главную роль сыграл…

— И то верно, а то ведь…, если учесть с какой скоростью ты, друг мой растешь…, лучше тебе сейчас сахарку раздобыть, а то ведь, не ровен час, отбирать будешь… Ну ладно, ладно… Ах ты хитрец, ну вот скажи, как это у тебя так вышло то?… — Сверху Марина сидела в обнимку с Лизой, что-то рисовавшей мелками на камене, будто ничего не случилось. Шерстобитова с умилением наблюдала, не переставая удивляться ребенку. Внезапно та оторвалась, посмотрела ей в глаза и спросила:

— А это правда был Ангел, или все-таки медведь?

— Конечно, девочка моя, Ангел. Но мало кто в них верит, поэтому они являются в других образах…

— А почему он так быстро вырос?…

— Ну это ты можешь у него сама спросить… Ангел… — дааа, именно Ангел… И кажется твой Ангел — Хранитель…

— Угу…, ааа… ты не передумаешь о том, о чем мне пообещала?

— Не поняла…

— Ну бабушка говорила, что нужно трижды услышать от человека его обещание, тогда точно исполнится… — Тут кто-то закричал, показывая вниз, на уже скатившуюся со склона машину подполковника, теперь по инерции подскочившую на кочке, и как будто «снявшуюся» с ручного тормоза, ускорившуюся в сторону дороги, при переезде которой ее ждал съезд в небольшое болотце.

Михайлов вскочил, окинул взглядом, остановился на «Луке» с мольбой во взгляде, но тот, продолжая так же забавно улыбаться, повалился на спину, хлопая себя по пузу и в лапы, как в ладоши.

— А что б тебя!!!.. — Андрей кинулся вниз, не удержав равновесие и заскользил на пятой, как на русских горках с такой скоростью, что наблюдавшим со стороны стали очевидны две вещи: он успеет, но до конца доедут одни уши…

Марина, даже не обратила внимания на этот маленький штрих, разрядивший напряженность ситуации. Вся полностью занятая думами о Лизе, собравшись с мыслями, заключила:

— Ты знаешь…, я вот даже у мужа не спрашивая, знаю, что мы тебя заберем, даже тогда, когда за это потребуют все, что у нас есть — это раз! Мы уже тебя любим, и считаем своей дочкой и, слава Богу, что нашли тебя — это два! И в-третьих — а разве ты не чувствуешь себя моей дочкой?!.. — Договорив, доктор наклонил голову, чтобы увидеть глаза ребенка — Лиза, прильнув спиной к ее груди, обняв руку, положенную поверх своей, тихо спала…

ХУТОРОК

Спящую героиню событий последнего дня аккуратно спустили с огромного валуна, отнесли в «Буханку» и укутали в одеяло, пропавшее костром. Марина, не отрываясь, не выпуская ее руки, села рядом. Через открытую дверь было видно деловито снующих полицейских. С тремя из них, совсем еще детьми, так и не пришедших в себя после увиденного, разговаривал Захар Ильич, выглядевший совершенно счастливым. Он жил психиатрией, да и самой науке казалось без него скучно. Постепенно молодые люди оттаяли, и начали даже улыбаться, еще десять минут, и они выполняли, какие-то распоряжения, вполне довольного Михайлова, поддерживавшего одной рукой свои протертые при спуске до дыр штаны — именно такой ценой успевшего спасти свою машину.

Отец Иоанн, стоя на коленях, на краю склона верхнего плато, лицом на восток, что-то читал наизусть с закрытыми глазами в пол голоса. Сделав земной поклон, он встал, и вынув маленький потрепанный требник, открыл на какой-то страничке и зычным громким голосом прочитал, выбранный им псалом, и далее еще несколько абзацев. Это произвело впечатление — несколько человек повернувшись в туже сторону, наложили на себя крестное знаменье и поклонились, коснувшись рукой земли.

Через пару минут у валуна он уже разговаривал с отцом Олегом, Прохором и Серафимом. Выросший медвежонок, бок о бок с старым лисом, сидели на краю скоса горы, наслаждаясь, освещаемым, почти скрывшимся за горизонтом, солнцем, видом на Селигер и окружавшие его леса. Немного парило от земли — нагретый за день холм, отдаваемым в атмосферу теплом, испарял влагу, только что обильно пролитую дождем.

Проснувшаяся Лиза, прижалась к Шерстобито-вой и взглянув ей в глаза, как ни в чем не, бывало, поинтересовалась:

— А где мы будем жить?… — Сжав руку малютки, Марина качнула головой в сторону валуна, предлагая пройтись несколько шагов и подвела ребенка к хвостатой паре:

— Смотри…, видишь в дали раскинулось большое озеро…

— Красиииво…

— Теперь посмотри… вон там, правее, видишь? Такой, как бы подъем…

— Ага…

— Вот там вот сосны, они немного светлее елей. Вот там вот на самом верху есть озеро…

— Там, где поднимается дымок?

— Е-мое! Это ж Виталик! Совсем забыли!

— Виталик?

— Ну да, мой товарищ, классный дядька!

— А папа тоже классный?

— Все, что я могу сказать — такого больше нет! Тебе понравится! Так вот туда сейчас и поедем…

— Ааа… это там, я тампоны рассыпала?

— Обалдеть! Какая же ты сообразительная! Именно там. Вот если проехать, так, как вы ехали, еще дальше от того места, а не поворачивать на лево, к тому месту, где «Газель» утонула, там будет сосновый бор, выходящий к берегу, вот там нужно будет построить домик, заняться участком, пристаньку соорудить…

— А баньку? Бабушка говорила, что банька обязательно нужна…

— Само собой и банька, и погребок, и летняя кухня и маленькая лаборатория…

— Лаборатория?

— Ну конечно! Хочешь я тебя научу делать чучела?

— Ух тыыы… здорово! А ты умеешь?!

— Еще как…

— Поехали прямо сейчас, посмотреть то место?

— А почему нет… Кажется здесь мы больше не нужны… — Они пошли к Олегу, как раз подоспевшему под самый конец трагедии и теперь копавшемуся в моторе УАЗа:

— Олег…

— Ну и делааа…

— Что случилось? Вроде бы там все было в порядке…

— Так и в порядке, простооо… Понимаешь, ремень ролика «натяжителя» старый был и порвался, я нашел его еще у подножья горки…

— И что?

— Вот именно… А как ты сюда без него заехала? Вот это вот и не пойму…

— Ну ехать можно?

— Можно… Хм… Смотрю ты уже привыкла к местным чудесам…, а вот я, что-то не очень…

— Поедем на хуторок, мы ж так и не доехали, да и дочка хочет…

— Дочка?… — Олег, резко выпрямившись от неожиданного заявления, треснулся со всего размаха головой о стойку и вскрикнул:

— Уй! Как дочка? А чего же ты молчала о дочке то?!..

— Ну мы еще неее…, как бы этооо…

— Не успели оформить это… — Лиза не смущаясь выручила мать, и потянула ее к Лагидзе, что бы захватив, уже успевшего понравиться ей, вполне довольного собой, дедушку, отправиться смотреть будущее место, где собирается жить ее семья, и разумеется, она сама.

К ним присоединился отец Олег, как он сказал, чтобы узнать место, где ему всегда будут рады. Перед отъездом новоиспеченный «отшельник», о чем-то поговорил с Никодимом и Серафимом наедине, и затем, похристосовшись по-христиански, отправился к УАЗу.

— О чем это вы так серьезно с этими бородатыми дядьками, отец Олег?

— Теперь другое служение…, прежде нужно отцу духовному позвонить, благословиться, а затем… Ох, много тут тайн, и те, что мы видели только их поверхность, но вам про и думать не нужно…

Не доехав метров пятисот, компания вышла, а машину отправили с Олегом к озеру, чтобы самим пройтись пешечком, наслаждаясь красотой, звуками, запахом леса и густотой охвативший от благодати эмоций. По дороге Лизе скормили половину имеющихся припасов — у девочки был на удивление здоровый аппетит и совершенно не чувствовалось никакой душевной травмы, как последствия таких страшных событий. Марина не выпускала ее из своих объятий, а дочка ее руки из своих. Они поговорили о бабушке, в процессе чего девочка обнаружила удивительное мнение, мол, там, где сейчас бабушка спешить не нужно, подойдет время и ори встретятся — там, она обязательно будет ждать ее, но это не скоро, ведь впереди вся жизнь! А то, что люди обычно делают с телами тех, кто перестает жить, происходит не раньше трех дней, а потому времени еще минимум двое суток. Не поверив собственным ушам, Марина переспросила:

— Но ведь, наверное, тебе жаль бабушку?

— Не-а, как же ее можно жалеть, когда ей сейчас лучше, чем при жизни — это она нас жалеет, ведь у нас еще впереди столько испытаний, но она будет молиться… Вот видишь, мы же нашлись!.. — Во истину взрослым всегда есть чему учиться от детей, но хватит ли ума у нас осознать это?!..

По пути им пришлось пробираться через невысокий, но часто растущий ельник, вдыхая в себя запах свежей еловой смолы, затем настала очередь вперемежку меняющих друг друга сосен и взрослых елей же, пропускающих, через прогалы между стволами томную, еле заметную розоватость, от заходящего солнца, отражающуюся от темно синего, подсвеченного луной, неба, ложащуюся на поверхность воды озера, на котором были еще заметны отражения играющих в бег на перегонки, несущиеся по ветру облачка.

Местами пробивался сквозь ковер высохших иголок, мелкий кустарник, в сумерках, принимающие вид разных животных, встречались маленькие опушки с особенно пахучим можжевельником по краям, на пути то и дело вырастали огромные валуны или россыпь более мелких, обросших, с одной стороны, мхом. От места, где они ступили на родную землю, выходя из машины, не было видно, что рельеф местности был выше, позади развалившегося великана Селигера, которого от с этого места видно уже не было, могло только представиться, как он мог от сюда выглядеть, но и само понимание невероятности этого клочка земли завораживало.

Неожиданно сосны, ставшие единственными деревьями метров сто назад, уступили очередь, открывшейся перед путниками россыпи валунов величиной с человека, стоявших то вплотную к друг другую, то мельчая, на расстоянии метра — двух. Между ними, будто специально, оставался виляющий промежуток, ровно усыпанный щебнем, шириной, как раз для проезда машины, выходящий на небольшой пятьдесят на пятьдесят метров пригорок, метра на три возвышающийся над всем остальным. Таким же разбросом череда камней уходила по воду и было видно, что здесь так было всегда. Именно здесь и расположили свой лагерь Виталик и сопровождавший его Саша Бойцов.

Девственность места поражала! При внимательном обследовании живой мир оказывался настолько многочисленным, что медвежонок, хоть и вымахав до гигантских размеров, подпрыгивал, увидев одно или другое насекомое, или маленького млекопитающего. Он первый бросился в еще холодную воду и сразу поймал огромную рыбину, которых даже бегло присмотревшись можно было разглядеть у самого берега несколько десятков.

Никто не хотел замечать, что закат, обыкновенно длящийся пять — семь минут, не заканчивается больше часа, багровые тона, украшали камень, воду, хвою, мягко, но быстро плывущие облака, почти касающиеся макушек сосен.

Виталик, словно Робинзон Крузо, впервые за полтора десятка лет увидевший возможность покинуть свой остров, принимал гостей, как старожил, вместе с Александром суетясь по хозяйству, закладывая в чан на костре ингредиенты для ухи, насыпая в коптильню можжевеловые стружки и укладывая линей, с пол часа выловленными собственноручно, разводя угли в самоваре и без умолку делясь впечатлениями от этого места, даже не выговаривая ни слова из-за такого жуткого опоздания, пока вдруг не вспомнил:

— А вы куда пропали то?! И кто это у нас за новая прелестная барышня?… — Марина, прижав к себе дочь, как ни в чем не бывало, улыбаясь, ответила:

— Да вот дочку мою спасали…, чуть было в жертву ее не принесли… — Виталик, предполагая услышать все, что угодно, даже ни сразу понял, что ему сказали, а после третьего раза, растерянно заулыбался в уверенности, какого-то неудачного розыгрыша.

Взрослые долго смеялись ситуации, и недоверию «Робинзона», а на деле не знали, как можно объяснить произошедшие за два дня события. Пришлось прийти на помощь Елизавете, за пятнадцать минут очень простыми и ясными словами расставившая все на свои места. Сказка понравилась каждому, но ревел только один — Виталик настолько распереживался, что обнял маленькую страдалицу и омыл своими слезами макушку ребенка.

Конечно, ему требовались более конкретные объяснения, да и не только ему, ведь все подробности удалось собрать воедино только моему замечательному читателю, благодаря чему ты увидел полную картину.

Пока происходило все описанное в последнем абзаце, уха, копчёный линь и самовар поспели, и явили свои дары на стол. Гости этого места, а на деле перспективные жильцы, ибо хозяевами язык не поворачивается их назвать, в виду понимания обитания здесь уже многих поколений за прошедшие тысячелетия, почившие в Бозе и нет, договорились поужинать, и лишь потом преступить к внимательному изучению последних двух суток.

Насладившись яствами, занимавшими весь стол, кто-то вспомнил, что именно сейчас самый клев, чем придал азарта честной компании, неожиданно вспомнившей, что все изначально прибыли сюда рыбалки ради, благодаря чему все, без исключения, выбрав снасти, отправились к берегу, где и закинули удочки в нависшем молчании, впрочем, продолжавшемся не долго.

Только Виталий собирался удовлетворить свое любопытство по поводу этой истории, как свет фар пробился сквозь темноту леса. Через минуту, ушедший Бойцов привел Владимира Анатольевича Еременко с супругой Мариной, в сопровождении прихрамывающего отца Иоанна, оставшегося без средства передвижения. Тут же их познакомили с дочкой Марины Шерстобитовой. Наконец-то священник рассмотрел спасенное чадо, радуясь от всего сердца.

Пока прибывшие глава администрации и его супруга слушали рассказ о происходящем непосредственно на самой горе «Ореховне», кто-то перетащил к самому бережку стол с самоваром и раскладными стульями, на которых комфортно разместились все до единого. Разведенный здесь же костерок затрескал сухими сосновыми сучьями, что стало прекрасным фоном для полившегося задушевного разговора, словно раскинувшаяся на огромном плоскогорье река.

Говорили обо всем и ни о чем одновременно, каждый старался вспомнить, сначала, что-то смешное из жизни своих детей, больше всех смеялась Елизавета, в воображении перекладывая эти истории на себя и своих новых родителей, прекрасно понимая, что будет еще множество своих, еще только ожидающих впереди.

Олег, вытирая слезы со щек, глубоко вздохнул и подняв голову, говоря, закивал:

— Дааа… Такое место! Здесь жить просто не получится, здесь с Самим Богом наедине беседовать можно. Тут, если глаза закрыть и постараться прогнать все мысли, хотя бы на мгновение, можно услышать звуки начала времен и их конец… — Отец Иоанн, перекрестившись:

— Истинно… Не много на земле таких мест! И честь и счастье жить в таком — обратись взглядом своей души к дням сотворения мира и услышишь дыхание Святага Духа, носящегося над водою!.. — Отец Олег, будто пронизанный важностью момента, встал во весь свой огромный рост и продолжил, медленно накладывая на себя крестное знамение:

— «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безводна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.»[29]. Благодать то какая, братия!.. — Захар Ильич, соглашаясь, кивал седой головой:

— Жаль не знаю я от куда эти строки, но чувствуется мощь и бесконечная мудрость первозданности. Мне кажется в этом месте будучи похороненным, будешь продолжать жить… — Марина, обнимая дочку, поцеловала ее в макушку и и тоже отметилась:

— Отченька мой — Владыка Маркелл, так и говорит всегда, мол, человек пока живет, часто интуитивно вспоминает о бессмертности своей души так или иначе, да осознать никак не может этого! Вот и вы сейчас, Захар Ильич, догадались о давно, точнее, всегда вашей душе известной истине…

— Хм… И именно здесь!

— Господь во всем, но здесь это совсем очевидно! Вот душа и поет!.. — Еременко, глядя по очереди на каждого говорящего, поражался про себя новому открытию, и не сдержавшись, все-таки произнес:

— Диву даешься… Я некоторых из вас знаю долго и хорошо, и вот такого никогда не слышал, даже не знал, что такие мысли в ваших головах содержатся! Хотя…, вот и сам…, забыл про все печали, обо всех проблемах… вот спросите меня, что завтра нужно делать — не отвечу, хотя час назад только об этом и думал. Слава Богу, хоть эти ужасы закончились. Надо же одним днем, сразу целый клубок…, и как гора с плеч! Молодцы вы все-таки! Даже батюшка наш, отец Иоанн отметился геройским поступком! Это ж вы, отче, на таран хотели мерзавцев взять…

— Полно те! Я почему-то думал, что драндулет мой съедет и остановится…, прости Господи, а если честно — вообще не умел! Уже в полете со страху от мотика своего оттолкнулся, до сих пор не пойму, как сообразил!.. — Отец Олег добавил:

— Это так… Если бы не «Лука», я бы и не сообразил бы его так подкинуть… Вот не поверите, он мне человеческим голосом так крикнул в ухо, что я так же со страху и запустил…

— Ну прямо так и человеческим…

— Да не в этом дело…, я вот о другом думаю — вот ведь странная вещь, еще с утра он был медвежонком, а сейчас уже… — ну вот сами посмотрите… — «Лука» тяжело и глубоко вздохнул, и совсем, как человек развел лапы, только что не сказал: «Ну а я-то тут причем» и нагнувшись, почесался о плечо «отшельника».

Веселый смех грянул над озером, но быстро смирился перед величием прекрасного, перейдя снова в тихий разговор:

— А ведь и то верно, многое нас не удивляет. Ведь столько сегодня видели, а все одно завтра посуетимся, увлечемся мирским, о Боженьке лишь изредка вспоминая. А ведь… смотрите! Опоздай мы на какую-нибудь минутку…, и не было этого вечера, и не назвала бы Марина с Лизой — мать дочерью, а дочь матерью. И что бы мы стали, и где бы дух наш был? А почему так? Разве наша в этом заслуга? Разве нам здесь почет? Именно все вовремя произошло: и чтобы спасли, и что бы спася поняли благодаря кому смогли это сделать, и что бы после в очередной раз поняли, где место язычеству и кто, на самом деле эти божки, и что сильнее, мудрее, прозорливее Бог всего, что конечно, а вечен только Он… — Отец Олег, как будто сам пораженный выводом, взглянул на отца Иоанна, одобрительно кивнувшего с добавлением».

— Сущий!..

Внутри себя каждый понимал, что священник прав, но как мимолетно такое признание, самому себе, и как глубока полочка памяти, где хранятся такие истины, а мы ленивые и гордые, погрязшие в своих грехах, мало причин имеем искать их и ставить в «красный угол» своего сознания, дабы помнить и не забывать первопричину своего существования и его смысл.

Марина Еременко неожиданно вскрикнула, все обратились к ней, а затем в сторону, куда она показывала рукой — у самой кромки воды, между большими валунами, опираясь на них своими стенами, стояла небольшая, невероятной красоты часовенка, с колоколенкой на три колокола. Тут же послышался чистый и раскатистый звон трех, очень сочетающихся тонов, будто, кто-то, очень осторожно управляя веревками, воздавал хвалу Господу, колокольным распевом.

Сидящие перекрестились, первым опомнился протоиерей Иоанн:

— Свят, свят, свят! Воистину: «…где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»[30]! Раз такое всем привиделось, значит стоять здесь храму… — ни дать ни взять в честь спасения чада, отрочицы Елизаветы и победы добра над злом, прежде всего в нас самих. Ну что Марина Никитична, будешь теперь покупать здесь землицу?

— Ой буду, ой буду, отче! Но ведь нужно заслужить в таком месте обосноваться и главное — соответствовать ему.

— Все правильно — если народ забывает Бога, Господь напоминает о Себе всевозможными попущениями дьявольских козней. Если не напомнит Он, а человек не вразумится, не жить возгордившемуся на земле обетованной и не спастись! Если Господь привел тебя сюда, значит, есть тому причины! Если откажешься от этого, считай, отвернешься от милости Божией. Никого не слушай, много причин может появиться от землицы отваживающих, но ни одна ни сбудется. Может быть даже самой не поверится, что это возможно или целесообразно — эти сомнения в тебе говорить будут, а вот на чем они основываются понять еще предстоит. Разглядишь и увидишь — как пар будут причины эти, развеются и останется только Бог. А то, что сегодня кажется, будто доставать не будет, само явится в той полноте, что действительно тебе и семье твоей действительно потребна будет!

Жалею я, что ни каждому дано такое место и не каждый способен осознать его бесконечную ценность — здесь ведь и к Господу отходить проще будет — Он ведь рядом и бессмертность души очевидна!

— Дааа… Все понимаю и соблазны есть… Лелюшка сюда очень хочет и отченька наш благословил уже… Даже строительства часовеньки…, теперь знаю какой… — Подул теплый ветерок, очертания храма развеялись, но остались в душе каждого, точь в точь повторив те, что были Царствием Небесным, бывшим внутри них самих…

Люди настолько устали от напряженности крайних двух суток, настолько были поражены красотой этого места и расслаблены счастливым исходом последних событий, что, оторвавшись от реалий, увлеклись своим воображением и окружающим их рае-подобным пейзажем.

Неожиданно Еременко, вырвавшись из плена своих грез, заметил сидящих рядом с ним людей и отметил для себя, что ни только место изменило его, всех без исключения:

— Наверное, в такие минуты и в таком настроении не страшно покидать эту никчемную жизнь… — Улыбнувшись собственной не присущей ему мысли, он закончил ее почти противоположной:

— А ведь и верно, как здесь можно быть несчастным?!.. — В ответ он услышал тишину, ощутив умилявшихся созданной Богом красотой, людей, среди которой наиболее красивой была сама тишина, Начальник которой сам Господь…

Костер уже не трещал сухими паленьями, а шелестел и немного подшептывал редкими всполохами в большой куче углей, радуясь веселыми искрами, поднимающимися к небу целыми снопами. Луна любовалась спокойствием и умиротворением, освещая и окрашивая не только воду, но и все освещаемое пламенем и лунным светом, будто предлагала: «Взгляните, а вот еще здесь, и вот здесь, и вот там столько прекрасного, что нужно будет рассмотреть завтра по утру…». Сам лес, играющая мелкими волнами вода, каждый маленький камушек отражали пляску ярких языков огня, рождаемого угольями, преломляясь в их подсветке.

У самой воды, выбрав большой, достаточно плоский валун, отец Олег встав на колени лицом к востоку, читал привычную молитовку своего вечернего правила, восторгаясь невероятной великой милости Божией, рядом по собачий сидел «Лука», в глубокой задумчивости глядя на звезды, наверняка, общаясь с Ангелами, которых безусловно видел и знал, если не сказать большего о нем самом.

Мощное тело новоиспеченного «отшельника» в накинутом поверх шерстяном одеяле, виделось в лунном свете, сливающимся с прыгающим, уже отмеченным мною, отсветом от затухающего костра, то вырастающим, то кренящимся в одну и в другую сторону, то складывающемся в земном поклоне и вырастающем снова, будто из-под земли.

Говорить совсем не хотелось, красноречивая мелодия жизнелюбия души Божиего мира, обрушившись на оглушенных ее людей, вливала в них то прекрасное состояние духа, противиться которому могут только одержимые злом люди.

Тем временем подкралась полночь, все вновь уселись вокруг костра, разлили в походные алюминиевые кружки свежезаваренный чай на воде из родничка, обнаруженного невдалеке, отец Олег благословил легкую ночную трапезу, больше похожую на легкий перекус и произнес:

— Господи! Благодарим тебя за хлеб насущный, подаваемый нам, подавай нам на каждый день, и как подаешь нам, прощай нам грехи наши вольные и невольные, и даруй нам жизнь вечную и Царствие Небесное. Аминь! С Богом, братья и сестры вкусите… — Можно написать целую книгу о кулинарных впечатлениях, и мыслях, пришедших в этот момент, но ни одно слово, придуманное за всю историю человечества, не сможет выразить настоящие ощущения присутствия Бога, а ведь это только малая часть того, что открылось здесь, в этой, особенно Им любимой новгородской земле…

Общество людей в этот вечер в отдалении от костра, разделяло много животных, я не имею в виду медведя и старого лиса, а совершено диких, подтянувшихся из глубин чудного, дремучего леса, с которым звери никогда не теряли родства. Между друг другом они были мирны и соблюдали спокойствие — принимая сегодня старших братьев, именно сейчас решивших, что здесь, вот в этом месте, и есть их обетованная земля, где нужно жить, успокаиваться, говорить с Богом и в Боге…

ПОСЛЕ

Уже с пол часа стояли шестеро «хранителей», среди которых были, знакомые нам Прохор и Серафим, выбравшие место непосредственно позади отца Олега. Так долго никто не оставался напротив этого места, совершенно преображающегося ради такого момента. На памяти этих почтенных старцев, только четырежды являлась ушедшая под землю церковь, и каждый раз это была одна и та же причина — явление нового «отшельника». Храм сиял не столько изливаемым из его алтаря светом, сколько благодатью, снисходящей на нового приемника и тех, кто стоял рядом. Парадные двери открывались, но войти в них было не возможно, открывались и Царские врата в алтарь, появлялись и святые угодники, когда-то бывшие «хранителями» этой земле. Много их было, с некоторыми, несущие сегодня эту «службу», были знакомы лично, еще при жизни, большинство из просиявших в славе Царствия Небесного, не были известны людям, но Господь знает каждого! Сегодня с ними со всеми знакомился новообретенный их брат Олег.

По сути, жизнь его подходила к концу, но случилось так, что возрастая в вере и сознании, он набрал полноту качеств, соответствующих этому служению. Нельзя сказать, что он сам дошел до этого — Господь вел его, еще до начала веков зная, зная, что он нужного достигнет.

В Демянский бор новый «отшельник» уже попал избранником, прошел тем самым предварительную подготовку, теперь здесь совершалось освещение. Он уже подробно рассмотрел свою жизнь в прошлом, теперь пролетело перед его сознанием все, что пригодится в будущем, но он молил Бога еще об одной услуге, и Господь даровал. Все-таки, будучи всю свою священником, он нуждался не просто в служении «хранителя», но и желал оставаться молитвенником за людей. Господь дал ему особенное послушание, но мы не узнаем об этом сейчас, ибо не сможем понять должным образом, если только в следующей книге…

Расходились семеро после рассвета. Отец Олег обрел новые качества, знания, просветился сознанием, уже не способным затуманиваться или удивляться чудным свойствам, проникающим в этот мир из мира духов. Прошлая жизнь его теперь совершенно не имела никакого значения, хотя и оставались некоторые точки притяжения, избранные люди, некоторые воспоминания, но все они касались либо Бога, либо этого необыкновенного места.

Они не прощались, даже не произнесли ни слова — ни к чему слышащим друг друга мысленно, тратить зря силы на произношение звуков. Каждый направился в свой угол, конечно, хуторок, приглянувшийся Марине, входил в зону ответственности отца Олега и поверьте, не случайно. Наступит время и «Лука» каждый раз следуя со своим старшим братом, будет без труда находить подвешенный на одном и том же суку горшочек с медом или малиновым вареньем. Редко проходя мимо оба могли перебороть в себе желание посетить Шерстобитовых, которые им всегда были рады. Эти несколько часов становились теми мгновениями, когда медведь и человек разделялись, один уходил в баню, второй не мог отказать себе в игре с большими собаками хозяев хутора и их детьми, которые никогда не оставались без подарков и совсем не боялись огромного медведя…

Семья Волковых была этапирована в полном составе, сначала, в Валдай, затем в Великий Новгород, где след их теряется. Останки заживо сгоревшего «Карлика» произвели на его мать неизгладимое впечатление, при опознании трупа, она узнала его по одним ей понятным приметам, но не смогла принять, видя в нем сильнейшего из людей, которому начала молиться, как богу. Тяжелая патология в течении полугода ухудшила ее состояние, и скоро она перестала утяжелять землю свои телом…

Сложнее всей пришлось подполковнику Михайлову. Исписав несколько десятков страниц отчетов, он пришел к выводу, что не может составить ни рапорт, ни докладную записку, внося в них произошедшее за эти дни. Писать правду, значит, самостоятельно доложить о своем не адекватном состоянии, придумывать складно, таким образом, чтобы вместить туда все события, приводя в соответствие с нормой общепринятого не получалось, поскольку нужно было объяснять свои действия и мероприятия, но там, где есть место чуду, почти не остается места логике.

Печальным шел он с обеда, не в состоянии собрать мысли так, чтобы действительно случившееся назвать словами, не имеющими к мистике совершенно никакого отношения.