Представьте себе сидящего в маленьком каменном мешке, с грязными, исписанными стенами, как бы прототипе ожидающего несчастного будущего на всю жизнь, понимающего при этом, что именно сейчас решается его судьба. Он согласен на любой срок, пусть даже пятьдесят лет, против максимального двадцати пяти, но только не пожизненный. Не важно для него сейчас, что эти пятьдесят ужасных циклов вряд ли возможно отбыть на строгом режиме, что это тоже страшно и трудно выносимо, ведь на четверть века быть лишенным всего, загнанным в рамки, определяемые не столько законом, сколько волей людей, служащих в системе ФСИН, далеко не всегда придерживающихся пунктам уголовно-исполнительного кодекса! Выпавшим из течения времени прежней своей жизни, семейного круга, нормального существования, а на фоне сиюминутного предприговорного испытания весь срок и выглядит, как нахождение вот в таком вот каменном мешке, типа «зиндан».

Раскаяние, безусловно, облегчает эти мысли, человек чувствует себя виновным и согласен на любое наказание. Истязая себя, даже мыслями на самое худшее, как большей полезностью для искупления, человек лечит свое сердце, но его разум старательно остужает этот пыл, приземляя человеческое существо, раз от раза, пугая реальностью, которая, вот-вот предстанет. Так бьют по его психике эти накатывающиеся, непрестанно чередующиеся волны в сменяющихся же постоянно обстоятельствах заключения.

Не просто раскаивающийся, но уже пришедший к покаянию, требующий возможности искупления, всем своим существом тянется к Богу, и что замечательно, как-то быстро научается уповать на Его волю, хотя со временем это прекрасное свойство, скорее всего, будет потеряно, если суета, эгоизм, гордыня и тщеславие не откусят по соответствующему кусочку веры, что случается, поскольку человек слаб и ничего без Бога не может.

Но это потом, а сегодня, сидя в этом бетонном колодце с отделкой стен под «шубу» * (Способ накидывания песко-цементной смеси на стены), несчастный, находящийся на такой именно границе конечного или пожизненного срока, ждет решения по поводу наличия или отсутствия в вердикте всего-навсего двух букв «НЕ». Если «Виновен, не достоин снисхождения», то быть «пожизненному», если «Виновен, достоин снисхождения», то судья имеет право приговорить его только к конечному сроку, не превышающему больше двух третей от максимального. «КОНЕЧНЫЙ» — значит НАДЕЖДА!..

София Валериевна, почувствовала недомогание, приехавший врач скорой помощи, ошалел от ее артериального давления, заявив, что неплохо было бы лечь на обследование, посоветовал взять отпуск, и уже хотел было поставить укол, в этом случае просто необходимый, как она отказалась, обосновывая тем, что ей необходимо довести заседание до конца, что после укола вряд ли будет невозможно.

Уговоры не подействовали, доктор пытался объяснить об очень опасном состоянии здоровья, которое может привести к инсульту, но его усилия оказались тщетными. Уезжая, он обещал навестить ее через пару часов, на том и договорились. Прощаясь с врачом, София позвонила мужу предупредить о своем позднем появлении и не важном состоянии здоровья, тот занервничал, отругал ее за такой риск, пообещав заехать за ней в любое время, пусть только за пол часа предупредит об окончании процесса.

После этого разговора, судья положила телефон на подоконник и, улыбаясь сама себе, вытирала слезы — ни разу не было проявления такой заботы с его стороны…, то есть было, конечно, но впервые это звучало так тепло, ощущалось настоящее переживание и забота. Именно сейчас она решила, какой приговор огласит по этому делу. От куда-то появилась уверенность в милосердном вердикте, и она поклялась, что поможет Буслаеву всеми возможными средствами, поскольку связывала напрямую произошедшее улучшение отношений с мужем с возможным участием в судьбе «Гомера».

Только подумав об этой связи, как прибежала ее секретарь, сообщив об окончании работы коллегии присяжных заседателей. Получив указание собирать участников и конвоировать подсудимого в зал суда, София Валериевна, отправилась в свой кабинет, приводить себя в порядок. Глядя в зеркальце, она заметила несколько незнакомых морщинок, вслед за тем, еще кое-какие изменения, не видимые раньше: «Господи, и такой он меня еще терпит! Совсем старуха! Нужно бы уже и „пластику сделать“ и вот тут подтяжечку, и вот здесь бы подколоть…» — затем встав и несколько отойдя, распахнула пиджачек, приподняла водолазку, потолкала грудь снизу вверх, и добавила: «Угу… и сиськи бы еще…».

«Совсем старухе», по ее личному убеждению, недавно исполнился 41 год, и она легко давала фору тридцатилетним, ведя здоровый образ жизни, следя за питанием и посещая четыре раза в неделю спортивный зал, благодаря чему более молодые мужчины обращали на нее внимание, а уж более возрастные и подавно…

Дверь в зал перед ней услужливо отворил Игнатьев, в ответ она слегка кивнула, ничего не ответив на его «Доброй ночи!», важно прошествовала в свою комнату переодеться, где, уже находясь в облачении, получив предупреждение о полной готовности, задумалась и видимо, не вспомнив, то что пыталась, полезла в сумочку, и найдя маленькую книжечку раскрыла.

Слегка прокашлявшись, и поправив прическу, вслух прочитала молитовку, наложила на себя крестное знамение, потом поклонилась и произнеся: «Ну вот теперь порядок!» — вышла «на люди».

Осмотрев зал и каждого присутствующего, заострила внимание на Буслаеве, тот стоял, подняв голову наверх, уперев свой белесый взор в пересечение потолка и стены, губы, перебирающие одна другую, что-то шептали, а рука бегала по раскрытой книжечке, уверенно ощупывая выпуклые точечки на страничке молитвослова.

Ей понравилось, что он обращается к Богу, ведь и она сама только что сделала тоже самое, а это значит, что Господь слышал их молитвы одновременно!

Попросив пригласить коллегию присяжных заседателей, она ровным голосом предложила присаживаться и огласила регламент дальнейших действий.

Через несколько минут Её Честь обсуждала некоторые неправильно отмеченные моменты со старшиной коллегии, поняв, что именно нужно исправить, он удалился вместе с полным составом, вернувшись буквально через десять минут. Все недочеты были устранены, теперь ничего не мешало оглашению вердикта.

Именно сейчас «Гомер» почувствовал невозможность ни читать, ни молиться, ни думать о чем-то, кроме важного момента, словно, Кто-то наставлял его: «Слушай и запоминай — милость Моя, есть ни поблажка и никакая ни льгота, но новое испытание, как начало твоего искупления. Ты получил свой дар в укрепление надежды, теперь твоя воля и твои усилия — все, что требуется для движения по этому пути. Спасайся!». С последним словом слепец повернулся в сторону судьи, «встретившись» с ней взглядом, и оба поняли, что слышали только что одно и тоже. Буслаев почувствовал на себе этот взгляд и уже не отворачивался от него, часто отрывавшегося на бумагу для прочтения написанного.

С каждой буквой восторгом наполнялось помещение, радость озаряла лица добрых людей, выражавших своими эмоциями поддержку милосердия. Неистовал только господин обвинитель, скрежеща зубами, играя желваками, метая взгляды проклятий на всех источающих улыбки.

Игнатьев, хоть и был третьим чувством уверен в возможности избегания пожизненного заключения, но привычка сомневаться, заставляла нервничать, он качал головой из стороны в сторону, будто до конца еще не поверил. Поворачиваясь в сторону Буслаева он непременно за все время прочтения замечал его «смотрящим» на судью с кажущимся выражением лица не зря доверившегося ребенка…

Прочитав до конца, и поздравив Кирилла Самуиловича с отсутствующей в вердикте частичкой «НЕ», то есть «достоин снисхождения», София Валериевна резко закрыла папочку и с силой опустила ее с громким шлепком на стол, сразу объявив число и время очередного заседания, через день, когда обвинитель сможет произнести свое видение приговора, адвокат свое, а после будет оглашен и сам приговор…

СТОРИЦА

«Бог не попускает испытания, если из него не выйдет чего-то хорошего. Видя, что добро, которое произойдет, будет больше, чем зло, Бог оставляет диавола делать свое дело» (Старец Паисий Святогорец)


Наверное, впервые София Валерьевна получила такое удовлетворения от участия, причем, достаточно деятельного, в каком-то большом и очень важном для многих людей деле. На весах правосудия возлежала не судьба одного человека, но гораздо большее — понимать это, значило для нее и для каждого решившего подойти к этому вопросу не с испуганным разумом, но сопереживающей навстречу, сокрушенному раскаянием сердцу, душой.

Как ты думаешь, премудрый мой читатель, что может быть замечательного и чудесного в таком отношении одного человека к другому? Наверняка ответ на это вопрос готов, но хранится гораздо глубже в твоем сознании, чем поверхностное разумение, а значит, достать его от туда можно, лишь тогда, когда дело касается лично тебя.

Тайна, которую мы все знаем, но быстро забываем, относится к разряду вечных перемен. Никто и ничто, кроме Бога не может быть постоянным, неизменным, все тем же. Так и каждый из нас! Интересно, что как ты, так и я, да, а впрочем, и любой другой, не очень обращаем внимание на происходящее с нами на самом деле. Действительно, разве могут происходящие с нашей личностью перемены быть важнее, к примеру, заботящих нас сегодня вопросов? Суета нашего бытия, гутаперчивость и дерзость, смеющего дразнить нас мира, постоянно трансформирующиеся обстоятельства, далеко не в самой лучшую и выгодную для нас форму, болезни, не умение придерживаться меры, способность подходить целесообразно к своему и чужому сосуществованию, относиться к подобным себе, так же, как бы мы хотели, что бы и они относились к нам самим, наше отношение к потустороннему миру, обеспечение своего быта, мира или какого-то климата в семье, полное отсутствие спокойствия в душе, редкое желанное взаимопонимание, да никогда этот список того, о чем мы должны думать и соблюдать, не кончится. Если ты самостоятельный, умеющий уважать себя, человек, а не маменькин сынок или дочка, паразит, живущий за счет другого или других, то есть, всего лишь копия человека, бездуховного, равнодушного, циничного, то и не заметишь всего перечисленного, поскольку круг интересующего тебя узок и до безобразия примитивен, поскольку диктуется самыми низменными потребностями.

Если же ты полная этому ничтожеству противоположность, то рано или поздно заметишь за всем затмевающим наше внимание и затуманивающим наши взгляды на себя, не некое несоответствие себя внешнего себе же внутреннему, и конечно, себя сегодняшнего себе же вчерашнему…

Так ли это важно, если подавляющее большинство живущих на земле, не обращает своего внимания на эти подробности? Думаю да, хотя бы по причине, которую мы можем наблюдать на любом механизме, который портится, приходит в негодность, требует починке, элементарного технического обслуживания, замене расходников, не прибегая к чему, мы, обрекая его к быстрой и более серьезной поломке, которую вполне могли бы избежать. Но если в этом примере механизма, мы при наличии средств, можем купить новый, то при подобном же отношению к себе, нас ждет неминуемая катастрофа, что каждый понимает все лучше и лучше с каждым шагом, приближающим нас к кончине.

И это не удивительно, ведь каждый из нас тоже механизм, правда, более совершенный, нежели любое сотворенное нашими руками, но если вспомнить, каким непотребным образом мы используем сами себя, свою плоть, свой разум, если вообще используем последнее, а не успешно обкладываем его жиром лени и бесполезности своего существования.

Даже к машине, которая нас возит, мы относимся более заботливо и аккуратно, чем к себе, часто ставя ее техническое состояние выше своего здоровья, а уж про душу я вообще молчу. Она не механизм, о ней почти ничего не известно, так же, как об уме, ибо они бесплотны, да и о телесном мозге не известно почти ничего, а наши знания, которыми гордится человечество — песчинка в бесконечности существующих!

Еще хуже мы относимся к другим людям, замечая в них в основном только то, за что можно их поосуждать и покритиковать, между прочем, часто имея и в себе то же самое, даже в большем количестве. Мы замечаем, как растут наши дети, но не видим, как они меняются внутренне, воспитывая их, мы прикладываем силы, таким образом, что бы нам было удобно их растить, в лучшем случае так, как нам кажется, и совсем редко действительно заботясь о верном направлении своих усилий…

Вернемся к Буслаеву и суду. Так что же замечательного было в отношении присяжных заседателей к нему? Эти люди смогли оторваться от своих нужд, проблем, печалей, болезней, еще много чего, и рассмотрели его с позиции дня сегодняшнего, а разделив его жизнь на отрезки, позволяющие увидеть этого человека, в разрезе времени всей его жизни.

Когда мы читаем книгу автора, старательно разъясняющего нам подобные моменты, они и то ни всегда заметны, а здесь с десяток заседаний дали этим людям полную картину перемен, и главную из них — раскаяние, не остановившееся, как у Иуды Искариота, в отчаянии повесившегося на суку осины, а нашедшего в себе силы признать в себе эти изменения, принять их и делающего все, чтобы научиться быть им преданным. Именно такой взгляд человека на другого и ставит перед ним вопрос: «А какого же мне судить — вчерашнего или сегодняшнего?!». Конечно, скажет читатель, поднимая вопрос о доверии: «Но как поверить, действительно ли он такой сейчас? Как этому поверить, если я его не знал прежним, а ведь он хотел казаться лучше себя, обманывая и себя и окружающих, не хочет ли казаться другим и теперь?».

Милосердие — это не рассуждение о том, как его примут или какое она окажет действие на человека в отношении которого оно проявлено — это акт милосердного к тому, кто в этом нуждается ради Бога, которое сразу должно забываться, ибо соделано не ради земного, но ради Вечного…

Таким же, каким восприняли его большинство присяжных заседателей воспринимал себя и Буслаев, конечно, сейчас мы говорим лишь о верхушке «айсберга» личности. При этом «Гомер» прекрасно помня, кто он, что он был до этого, даже каким образом стал мерзостью в глазах Божии, до чего это довело, зная, что именно его изменило, и куда теперь он обязан идти.

Когда человек, окутанный чужими милостями и добродетелью, не в состоянии ни оценить, ни сберечь, ни рассмотреть этого, то все дары благие теряются с соответствующим последствиями вины за их потерю. Меняется многое только для неблагодарного и злого, а не для того, кто выступил для него благодетелем, хотя и случается, что облагодетельствованный отвечает злом на доброе дело, что нужно принимать никак отношение к произошедшему Создателя, а реакцию на ваше добро врага рода человеческого, просто впадшего в лютую ненависть к вам за богоугодное дело. Не пугайтесь этого, ибо воздастся и вам, и потомству до тысячного колена!.. А зло страшно, лишь принимающим его, ибо оно само по себе не может войти в человека, но только по его согласию.

В нетерпении ждет, мой дорогой читатель подробностей о вердикте: «Виновен, достоин снисхождения!» — из двенадцати против были только двое, один воздержался. Что значило конечный срок.

Теперь дело оставалось за конкретизацией лет, которые придется провести слепцу в неволе, при том, что в этом случае появился еще один шанс, и Игнатьев, празднуя победу, готовился к нему — попытке замены реального срока на лечение в психиатрической клинике, в чем был совершенно уверен, чего нельзя сказать о его подопечном и вот почему.

Кирилл Самуилович, услышав вердикт, по началу возрадовался, но уже оказавшись внизу в подвале, в отведенной ему, маленькой камере ожидания, испытал настоящий шок, поняв, что все время нахождения в лагере строгого режима он не сможет находиться один!

Случилось так, что в его мозгу произошло не только осознание, но и смирение с таким отшельническим пребыванием всю оставшуюся жизнь, что преобразовалось в действительные и действенные мысли его нахождения, будто в монастыре в затворе, что позволит вести вполне монашескую жизнь, более для себя желанного он и не мог представить, ведь не зная точно планы Проведения Господнего, мы привыкли думать о долгих годах, ожидаемых нами впереди, даже в том случае, если понимаем о небольшом оставшемся сроке жизни.

Конечно, подобное мнение было больше надуманным, поскольку существование арестанта при пожизненном сроке, многим отличается от монашеского затвора, но все же, человек пожелавший уйти из мира, мог довольствоваться и этим. Здесь мы оставляем рассуждения и желания бывшего депутата на откуп сомнениям, просто описывая его состояние сразу после объявления вердикта. Скорее всего, здесь имело место быть и непонимание, каким образом он будет жить слепым, не в маленькой камере, куда все приносят, а в целом лагере, где необходимо не только ходить в столовую и санчасть, но и иметь сношения с другими заключенными, с сотрудниками администрации, и прочая, что всегда видится не знающим лагерей в гипертрофированном ужасе и страхе.

Переживания эти длились недолго, продолжаясь до первого разговора с сокамерниками по возвращении в тюрьму из здания суда. Парни, действительно обрадовавшиеся такому вердикту, успокоили, что с их связями и знакомствами смогут заступиться за него, а то и после окончания своего суда, вполне возможно, попадут в тот же лагерь и возьмут над ним «шефство», хотя бы на то время, пока сами будут находиться там.

Несчастный попробовал объяснить, что для него ни это главное. Вообще понять Бусдаева сейчас любому из нас будут сложно. Внимательный читатель уже разглядел некоторую внутреннюю противоречивость личности и двоякость осознания им своего микрокосмоса — с одной стороны раб Божий Кирилл понимал, что душа его будет спасена, за нее усердно молятся, он видел, то ли во сне, то ли вознесенный душою в будущее, предстоящее после его кончины и узрел ужасный путь своего крещения адским огнем, толи уже пройденный, что давало возможность осознать верный вектор движения и здесь и там.

При этом он ощущал в себе, какую-то часть той самой души, очищение которой происходило во сне за многие миллиарды лет «огненного крещения», так бесконечно долго и мучительно, тянувшиеся во «сне» — это была совершенно иная, хотя и точно его душа, знавшая и наставлявшая его сегодняшнюю вместе с личностью на подвиги, которые должно было совершить им в краткий промежуток времени, что было не опровержимо!

Но, как человек, еще не расставшийся со своим телом, как имеющий еще в себе человеческое триединство своей цельности: дух, душу и плоть, которые по факту сознания не отрывались от земного существования, он продолжал, мыслить вполне по земному, не всегда и во всем сливаясь со своей обновленной, в Вечности и милости Божией, духовностью. От сюда мы можем наблюдать мысли то о малом отрезке времени, оставшемся ему на земле, то о долгом сроке пребывания и переживании о возможной потере обретенного душевного спокойствия, то о терзающих часть души, еще не видевшую Небо, нападках дьявольских, в опасениях ужасающей возможной богооставленности. Еще было в нем «верю — не верю», даже при уверенности в грядущем для него лично спасении.

Именно поэтому, ему трудно было объяснить свои переживания и их причины, да он и не мог этого сделать, поскольку большая часть из произошедшего с ним, не могло быть объяснена ни на одном из существующих языков, поскольку не изъяснима тайна с одной стороны бесконечности адовых мучений, а с другой, все таки их конечность в невероятном безвременье для тех, о ком молятся. О как же важно, что о вас было кому молиться по вашей кончине и в земном мире и в Царствии Небесном!

Буслаев решил прибегнуть к весьма приземленным моментам, понятным для соседей, которым показалось, что он желает стать значимым лицом в храме колонии, на что ему объяснили подробно возможность и этого. Вообще инвалиды, калечные и пенсионеры обычно содержатся в «инвалидном» отряде, где существовать проще, конечно, если «козел» * (Старшина или завхоз — арестант, назначаемый администрацией колонии на административную должность, имеющий большие возможности, кА помочь существованию арестантов, так и ухудшить их. Часто эти люди, имея некоторый административный ресурс, занимаются поборами с осужденных, тем проще это с пенсионерами, хотя того же часто не чураются и представители «блатного мира») не гад конченый и не занимается поборами со стариков и их пенсий — такое объяснение облегчило немного настроение «Гомера», с чем он приступил к молитовке, чувствуя в ней огромную необходимость.

С каждым словом ее приходило к нему понимание тщетности его опасений, он чувствовал снова присутствие силы, поддерживающей его из какого-то другого мира, где нет ни зла ни страха, через что он осознавал заново спасительность всего происходящего с ним, уже винил себя в уступках отчаянию, при отсутствии совершенно, каких либо причин, поскольку лишь последующие события могут сказать человеку благо творится для него сейчас или гибельность, и, конечно, верующий в Бога, понимает, что ничего Господь не дарует и не попускает в его погибель, а значит, слава Богу за все!

Любой другой на его месте прыгал бы от счастья, крича «аллилуйя», или что угодно, не в силах сдержаться от радости от конечности срока, но по себе знаю, понимание присутствие Бога в твоей жизни, сильно меняет человека, хотя бы на время этого чувства. Это так же верно, как и то, что прошедший путь от раскаяния к покаянию и искуплению, исповедовавший свои грехи и прощенный Богом, почти перестает быть мучимым своей виной, хотя никогда о ней не забывает, ибо, когда и человек прощает вас за нанесенную вами обиду, это снимает груз ответственности с сердца и прекращает угрызение вашей совести…

По сравнению с днем вынесения вердикта, Буслаев прибыл более подкрепленным к конечному заседанию, на котором София Валериевна должна была зачитать приговор. Предыдущее же заседание, то есть промежуточное, бывшее следующим за оглашением вердикта, пролетело не заметным — мы его пропустили, занятые объяснениями и рассуждениями, но уверяю вас ничего, ровным счетом не потеряли.

Что бы быть в курсе, нужно рассказать пару подробностей, заключающихся в клокочущей злобе обвинителя, позволившего высказаться не очень лестно о присяжных заседателях, а так же пообещавшего написать протест с требованием рассмотреть возможность пересуда, на что никто внимание не обратил, но последующие требуемые Лейбой цифры срока, буквально выкрикнутые им в сторону стеклянной «клетки» с обвиняемым, привели присутствующих в шок. Потребовав двадцать пять лет, он выругался в голос и буквально упал в бессильной гневе на свое место.

Теперь дело оставалось только за судьей. Понимая это София Валерьевна нервозно ждала появления, какой либо часто возникающей препоны в таких громких процессах, в виде рамок или, уже кем-то определенного срока. Именно поэтому она не удивилась, когда буквально с утра, в день вынесения приговора, на утренней «пятиминутке», когда очередь дошла до нее, председатель суда осторожно, предупредил, в отношении ее процесса, сразу после того разговора, перед началом заседания, кое-кто хочет поговорить с ней…

Несложно догадаться, кто именно появился в кабинете Софии Валериевны с самого начала создавая картину своей неопровержимости и недосягаемости, хотя и с выражением уважения и заведомой благодарности за содействие и понимание.

Сергей Петрович не произвел неизгладимого впечатления, на которое надеялся ни на председателя суда, ни тем более, на Софию. Его постоянное акцентирование на «мы», лишило разговор кураторско-патронажного смысла, поскольку: «нам» полезно, «для нас» необходимо, «для нашей безопасности» важно, походило больше на боязнь признать свои личные заинтересованность, при личной же не состоятельности, а потому ясно показало Её Чести — слушать нужно свою внутреннюю убежденность, а не чье-то мнение, обобщенное до «нас».

Однозначно, будь такой визит месяц назад, до начала суда Буслаева, то он был бы принят с той важностью и серьезностью, на которые рассчитывал гость, хотя и сегодня было понятно, что для карьеры и личного спокойствия требованиям этим лучше уступить, тем более, что конец разговора имел интонации не терпящие отказа.

Итак, у нее был выбор между двадцатью пятью годами, востребованными обвинителем и на сто процентов обоснованное требование адвоката отправить его подзащитного на лечение в психиатрическую клинику. «Двадцать пять много, а для клиники, увы, психиатрическая экспертиза просто никуда не годна… Что же…, что же я могу?… „Дать“ по минимуму с оговоркой об имеющемся праве, в случае повторно назначенной экспертизы и признанием ею необходимости лечения, обращаться в высшую инстанцию, где наверняка учтут мнение нынешнего суда, пошедшего навстречу подсудимому, признавшему наличия смягчающих обстоятельств, а главное — не конкретность самой экспертизы. Это какой-никакой, но шанс — большего сделать я не могу. Была бы экспертиза однозначной!»…

Так и вышло. Из уст Её Чести прозвучало «шестнадцать лет и восемь месяцев», что было очень мало, особенно если учесть, запрашиваемое Лейбой, ссылкой на убийство одной женщины и троих детей, громкость процесса, витающий призрак общественного мнения, которое, впрочем, не учел вердикт присяжных заседателей, являющихся представителями этого самого общества.

Оставим переживания Игнатьева, в общем-то разбившего позиции обвинения в пух и прах, не побоявшись увещеваний бывшего советника своего подопечного, правда, пропавшего на время процесса, но обратим внимание на его дальнейшие действия. Алексей Михайлович еще пожнет последствия недоброй воли Сергея Петровича, а сегодня, по приезду в офис, он составит текст кассационной жалобы, имеющей цель, добиться прохождении новой, более развернутой психиатрической экспертизы, на основании выводов которой, а иных, кроме как требующих направить на излечение Буслаева, точно он не допустит, поскольку почувствовал руки свои «развязанными», приговор будет пересмотрен и изменен на лечение.

Сам Буслаев отправится в СИЗО, где провел до этого дня уже несколько месяцев, ему предстоит находиться здесь еще некоторое время в ожидании ошеломляющего постановления, направляющего его на новую экспертизу — адвокат, приложив все свои усилия, добился таки своего, причем главой комиссии будет назначен сам Лагидзе, его заместителем Марина Никитична Шерстобитова, что гарантировало результат, поскольку эти люди были очень заинтересованы в исследованиях с участием Буслаева, имели не только поддержку в некоторых кругах, но и недюжию опору у первых лиц государства.

Надо признать, что Захар Ильич пошел на некоторый подвох, доложив «наверх», что человек этот обладает и способностью прозорливости, привел несколько примеров, в том числе и исход суда, придуманный лично, чем очень гордился особенно, когда его предсказания сбылись. По всей видимости, люди, добиваясь власти и неограниченных возможностей, хотят знать не только будущее, но и каким образом можно избежать в нем негативное, в чем им показалось, может помочь бывший депутат, а ныне арестант с погремухой «Гомер»…

София Валериевна, так же претерпевшая внутренние изменения своего мира, в эти дни переносила чрезмерную нагрузку, подружившийся с ней врач скорой помощи, являлся теперь, как спаситель перед каждым заседанием, но в день вынесения приговора задержался и смог быть только после прочтения его текста, читая который судья почувствовала тяжкое недомогание, нарушение функций вестибулярного аппарата, а последние слова и вовсе сопровождались несколькими крупными каплями крови из носа, оросившими отпечатанные листы формата А — 4.

Тяжело дыша, Её Честь, дочитала еще несколько слов, опираясь руками о стол, задала по привычке вопрос — понимает ли подсудимый суть приговора, услышала в ответ звучный голос человека, к которому и были обращены эти слова, но не являющиеся ответом, а призывом: «Люди, помогите же ей, Бога ради, она умирает!». Эти слова, словно рука, снявшая розовые очки, заставили заметить приближение потери сознания, что подвигло сразу несколько человек броситься на помощь. Потом многие задавали себе вопрос, каким образом слепец смог понять состояние судьи, если зрячие ничего не увидели?!

Софию же, как принято говорить в народе, «разбил инсульт», но врачи, поначалу забеспокоившиеся состоянием, в котором она поступила в приемный покой ЦКБ, очень скоро заявили, что чудным образом женщина идет на поправку, хотя и потребуется несколько месяцев для восстановления.

А что же муж? Тут, читатель, мы с тобой станем очевидцами еще одного чуда, которые случаются не изредка, а ровно тогда, когда они полезны и спасительны.

В одночасье супруг больной бросил пить, именно эта привычка были основной причиной кажущейся несостоятельности мужчины, благодаря чему изменил свой взгляд на свои отношения к жене, и кинулся к женщине, которая сызнова начала для него значить целый мир, с пониманием его пустоты без нее.

Как восприняла супруга факт преображения своей половины, мы умолчим, ибо понятно из предыдущего текста ее предположения в отношении взаимосвязи доброго дела и его последствия, хотя и подчеркнем, что она оказалась способной услышать голос совести и сердца, в то время, когда и то, и другое, благодаря работе, затянулись коростой цинизма и равнодушия.

Услышать — вот что важно, а услышав последовать добрым увещеваниям, которые ничто иное, как необходимость ведущего участия в жизни нашего доброго начала. Незаметным подобное не остается, в любом случае Господь сторично воздает не только на Небесах, но и здесь на земле, но не там, где хочется сейчас человеку, а там, где для него спасительно и полезно.

Удивительно, но по выздоровлению, случилось так, что именно ее пригласили в Верховный суд, что бывает крайне редко, если вообще бывает, но что не возможно человеку — возможно Богу!

На новое место пришел уже не прежний федеральный судья, но счастливый человек, хорошо осознающий, что в жизни ее был поступок, приятный в очах Господа, что и стало для нее примером последующий жизни. Конечно, не было ровных путей на ее стезе, были падения и вздымания, были моменты печали, но возникали и те, с которыми, приходя в церковь, (а они с мужем начали посещать храм), возлагала их на алтарь, в благодарность за… Слава Богу за все!..

Без радости сообщим о судьбе Лейбы Григория Романовича, не смогшего перебороть, произошедший в его разуме смешение желаемого и действительного. Лжеправедливость не совершившаяся его руками, направилась против него, воплотившись в голоса, слышимые им раз от раза. Кто-то, постоянно ужасающий его своим появлением, постоянно высказывал свое неудовлетворение им, шаг а шагом ведя к последней черте, формируя вину, выглядевшую, как неповиновение высшим силам, что очень быстро переросло в поиск выхода, желания покончить с этими странными видениями. Наконец подошел день, когда явившийся во всей красе «прекрасный хромец» * (Падший ангел — сатана, по преданию, при падении на землю в озеро Чад, повредил ногу, с тех пор оставаясь хромым) блестящий ледяной притязательностью, обласкав несчастного повел его на смотровую площадку самого известного и величественного храма столицы, от куда велел кинуться вниз, обещая спасение, ведь любящих своих чад Господь спасает, дав Ангелам Свои заповедь сохранять и спасать. По его словам только такая жертва, принесенная Создателю, смоет весь позор, после чего откроется новая жизнь в вечности, которая оборвалась через несколько минут после касания о гранитные плиты разбившейся в дребезги головы, покончившего свое существование суицидом обвинителя.

Увы, души так только гибнут, ибо враг рода человеческого имеет лишь одну задачу — погубить, как можно большее их количество любыми путями, ибо нестерпимо дьяволу его одиночество в аду: и нет иной участи гордым, тщеславным, страстным, пошедшим указанным им путем, кажущимся широким, удобным и даже часто комфортным…

5 ноября 2017 года г. Липецк. ФКУ ИК — 6.

КНИГА ВТОРАЯ

ОБРЕЧЕННЫЕ НА СПАСЕНИЕ

«НЕ ДЛЯ ТОГО МИЛОСЕРДНЫЙ ВЛАДЫКА СОТВОРИЛ РАЗУМНЫЕ СУЩЕСТВА, ЧТОБЫ БЕЗЖАЛОСТНО ПОДВЕРГНУТЬ ИХ НЕСКОНЧАЕМОЙ СКОРБИ — ТЕХ, О КОМ ОН ЗНАЛ ПРЕЖДЕ ИХ СОЗДАНИЯ, ВО ЧТО ОНИ ПРЕВРАТЯТСЯ ПОСЛЕ СОТВОРЕНИЯ, И КОТОРЫХ ОН ВСЕ ТАКИ СОТВОРИЛ» (Св. преп. Исаак Сирин «О божестсвенных тайнах и о духовной жизни»)
НЕПРОЗОРЛИВОСТЬ ЗЛА

«Страданием очищается дух и даруются сердцу залоги оправдания и спасения Божия. Только унывать не надобно» (Иеросхимонах Сергий Святогорец)


Что можно сказать о человеке, планирующем свои день, занятия, возможности, причем здесь нужно уточнить — планирующем именно от безысходности, что сродни попыткам приучить себя к этим навязанным насильно рамкам, которые можно принять условно полезными и верными, только одним путем — заключив себя в еще более узкие.

Буслаев, как мы помним, и так был лишен обстоятельствами необходимости иметь большое пространство вокруг себя, поскольку слепцы чувствуют себя более уверенными в небольших объемах, но этот факт, ни в коей мере не мог прибавить комфорта или удобств, хотя и делал любую маленькую площадь достаточной.

Ослепшим, Кирилл Самуилович довольно быстро привык существовать * (С греческого языка «существовать» — находиться под началом, что многое объясняет) больше в своем внутреннем мире, отвыкая от внешнего. Открытие следовало за открытием, их сравнения с видимым в мире зрячих, всегда было проигрышным для второго, что позволило достаточно быстро осознать свое положение не таким уж плохим, особенно с учетом предстоящего бытия в совершенно замкнутом объеме.

Потеряв зрение, он обрел возможность видеть внутренним оком души, что давало ему возможность проникать в самую глубину сути вещей. Он усмирил свой эгоизм, точнее принял за благо случившееся с ним, приведшее к покаянию, которое очень уничижает эго, что позволило выработать в себе смирение, а смиренным, то есть не зависящим от воли своего эгоизма, а потому более свободным, и значит, мудрым, он оказался способен ущемить себя в своих правах, большинство из которых ему действительно теперь не были нужны.

Такие выражения эгоизма, как пораженчество, чувство неполноценности, сомнения, подозрительность покинули его. Он перестал сравнивать себя с другими, а значит, соревновательность, как и зависть, и многое сопутствующее им, сравнялись с нулем. Любое место, куда он теперь не попал, было достаточным, даже если это было последнее из тех, которые хотел бы занять человек.

Итак «Гомер», как его теперь называли, чувствовал себя совершенно свободным внутренне, и как-то более полно осознал, что его никто не понимает, но он понимает все, от того любые ругательные слова, направленные в его адрес, он принимал с признанием, похвальных же сторонился, считая себя ничего подобного не заслужившим человеком.

Вот с таким вот багажом духовных устоев, в принципе готовым к пожизненному заключению, он был поставлен милосердием перед новым испытанием — длительным отбыванием заключения в условиях более свободных, чем тюрьма, в окружении многих людей, при отсутствии уединения и спокойствия, с надеждой окончания этих дней не на кладбище упокоившимся с статусе «пожизненника», а на свободе, где теперь, как он считал, места ему нет.

Впрочем, с этим страдалец справился быстро, и мы помним благодаря какой части своей непоколебимой духовности, восславив Господа: «Если тому суждено быть, значит, Господь считает, что так мне лучше, да будет, Боже, воля Твоя!»…

Прибывший на свидание Игнатьев сообщил, что отправленная им кассационная жалоба обязательно будет иметь результат, и, скорее всего, бывший депутат, проведет гораздо меньше времени в заточении, отделавшись лечением в течении года, максимум двух. Мало того, его уже ждут прежние знакомые, просто жаждущие продолжить исследования, так неожиданно оборванные.

Сказанное, не произвело ожидаемого ощущения на подзащитного, чему Алесей уже давно перестал удивляться, как ему казалось, чудачествам богатого человека, а кому, как не ему было знать, какие суммы и, какая недвижимость принадлежала этому сегодня скромному арестанту: «Да по ходу, этот „Гомер“ прекрасно понимает, что с такими денежками он в любой колонии будет окружен любовью и заботой, ни в чем ни будет иметь отказа, да и освободится, так или иначе, гораздо раньше конца строка. Конечно, врагов у него нет, „противопоказаний“, тем более — он и не заметит, как сделает долларовыми миллионерами несколько человек, которые с легкостью и готовностью, причем, совершенно не нарушая своих служебных обязанностей, смогут обеспечить ему самое, что ни наесть комфортное проживание с несколькими арестантами, с готовностью согласившимися помогать инвалиду, не бесплатно, конечно. Почему-то уверен я в лечении, а это явно не больше двух лет, год надзора и свободен…».

Оба понимали, что лучшим вариантом будет, все таки, пересмотр приговора. Привыкнув к камере, Буслаев был рад прождать именно в ней сколько понадобится времени, просил устроить нахождение прежних соседей с ним, поскольку все привыкли к друг другу, а перевод в другую камеру, вот — вот должен был состояться, так как осужденных с не осужденными старались не содержать. Это было не сложно для Игнатьева, как и еще пара моментов, решенных сразу после выхода из помещения для встреч арестантов с арестантами.

Так прошло еще, чуть больше двух месяцев, Алексей навещал каждую неделю, и в очередной приход сообщил, что недавно состоявшимся судом, без его участия, как он и просил, было принято положительное решение, скоро придет бумага, по которому его обязаны этапировать примерно на месяц в главный центр психиатрии, где пройдет расширенная психиатрическая экспертиза, выводы которой бесспорно позволят получить другой приговор, после чего, через два, максимум три года, он окажется где пожелает на свободе, хочет на святой горе Афон, хочет в любом монастыре Руси, а хочет и еще где-нибудь — ему решать.

Последние уточнения очень обрадовали Буслаева, ибо он почему-то не думал о такой возможности, а ведь это и впрямь теперь стала его мечта, причем теперь совершенно реальная и не такая отдаленная…

Действительно, не прошло и недели, как начальник тюрьмы, сам лично сообщил о ему постановлении, поздравил, объявил, что лично переживал за него, понимает его состояние, и по возможности, как помогал прежде, постарается все провести с этапированием максимально комфортно. Пожав друг другу руки они расстались, как давние друзья, правда, с разными желаниями. Офицер, достаточно поправивший свое финансовое состояние, был совсем не против возвращения «Гомера», притом, что он совсем не составлял никаких проблем, как многие другие. Буслаев же, расставался со смешанными чувствами, хотя и оставался глубоко благодарным…

Через два дня минивен, американского производства концерна Форд, со всеми удобствами доставил заключенного в центр, где его ждала, с некоторых пор, знакомая палата, быстро переоборудованная в подобие камеры. Никто из прежних знакомых еще пол года назад и представить себе не мог, что всего лишь через шесть, или около того, месяцев, и врачи и пациент буду радоваться так другу. Совершенно другие чувства были тогда у обеих сторон.

Марина, стоя около раковины, опираясь плечом об угол дверного косяка, внимательно рассматривала только что прибывшего. Санитар, тот самый молодой человек, который присутствовал при нападении Буслаева на нее, и ставший очевидцем знатного отпора, сегодня наблюдал совершенно другого человека, изменившегося и внешне и внутренне, и то и другое было очень заметно. Об этом он и непреминул заметил, добавив, что доктор остался все той же, хрупко выглядевшей, женщиной, правда, с изменившимся к пациенту отношением.

Санитар ушел, выполнив поставленные задачи. В палате воцарилась тишина, слушая ее оба человека, не могли отделаться от мысли, что им есть чем поделиться, но вот ни найти тему, ни хотя бы начать, не получалось ни у одного, ни у второго. Деятельнее оказалась она. Подойдя почти вплотную, Шерстобитова, вытащив из кармана небольшой пакетик, протянула Кириллу:

— Вот дома лежали…, решила, что вам понравятся… Как вы? Нелегко, наверное, было…

— Благодарю вас… Хм…, надо же — четки… Я думал о них, но боялся, что в них должно быть, что-то особенное… Как я? Знаете, очень жалею, чтооо…, как же жалко, что я не стал таким вот безглазым, когда она еще была жива… Она ведь очень хотела и просила меня бросить все это… А я…, я не понимал…

— А теперь?

— А теперь понимаю столько, что сам начинаю бояться — столько открылось, столько теперь простым и ясным выглядит. Умствуя, я глупил и дерзил, бросая вызов и Вечности, и Самому Богу…

— Как ощущается вами вера?

— Не знаю… Я просто живу ей…, когда-то, еще молодым, когда еще не появились вот эти вот эгоистические стремления…, я думал, что веру нужно искать, ааа… ослепнув, вдруг осознал, что она всегда была во мне…, была, даже, когда я представлял из себя исчадие ада! Наверное, даже тогда, когда я стрелял…, и совершенно точно, я почувствовал ее, сразу после осознания смерти моих…, я не понял, что это я…, но подумал, что их кто-то убил, и жить расхотелось, а потом мне сказали, что это сделал я…, и я не поверил, хотя и знал, что не сплю… долго не хотелось жить…, и вот я словно в Чьих-то объятиях находился…, знаете, вот такое ощущение, давно забытое, из детства, когда вас…, ну что ли обидели сильно, и кто-то, жалея, притянул, что бы обогреть своим сердцем, но вы настолько обижены, что вырываетесь — обида, обида, обида…, а на что, на кого…, если кроме, как на себя больше не на кого… Я не знаю, как это произошло, но странно понимаю — по мне видно, что верю…

— Видно… И это возмущает, потому что, глядя на вас мне стало очевидно мое…, иии…, и я понимаю, что хотя тоже верую, но не чувствую такого же…, и теперь, мне кажется, что моя вера и не вера вовсе, а попытка в чем-то себя убедить.

— Господь сам приходит, то есть открывается…, но лишь тому, кто к Нему поворачивается, открывает ему двери своего сердца…, рядом с остальными Он просто стоит в ожидании…

— И как же быть…

— Это нужно у других спрашивать… Яяя…, вы же знаете, кто я… от куда мне знать… Я многое начал понимать, но не могу пока даже слов подходящих найти…, но знаю, что должен многое объяснить…

— Отдыхайте, Кирилл Самуилович…

— Хотелось бы успеть все… С чего мы начнем?

— Ну это просто — пройдете экспертизу — даже не заметите…

— А исследования, о которых…

— Это только после возможно будет — сейчас вы под юрисдикцией суда, а вот, когда попадете, даст Бог, под нашу…

Месяц пролетел в совершенном спокойствии, без событий, которые стоило бы упомянуть, ровным счетом ничего не происходило, кроме скучной череды вопросов и ответов, тестов, заданий, принятия пищи, сна и многих, почти бесконечных, молитв, которые он ждал, от которых оторваться не мог. Настал день, когда Марина Никитична, объявив об окончании проведения обследований, пришла попрощаться, с надеждой передав от Лагидзе просьбу не задерживаться после суда, а сразу возвращаться уже настоящим пациентом…

Утром следующего дня та же машина увезла Буслаева в направлении СИЗО, и к обеду он «поднялся» в камеру к обрадовавшимся бывшим сокамерникам.

Будто ничего не менялось все эти дни, немного досаждало, вернувшееся одновременно с местом ощущение некоторого беспокойства, бывшее некогда, перед заседанием рассмотрения кассационной жалобы, что быстро заменилось мыслями о новом суде. По-разному говорили о пересмотре приговоров, часто случалось и ухудшение положения — срок, обманув ожидания, мог и увеличиться.

Признаться, Кирилл не знал, что для него лучше, все, что он желал — это спокойствия и забвения. Прекрасным казалось существование, в какой-нибудь заброшенной келейке с минимум пищи и еще меньшим количеством соседей. Иногда приходили к нему мысли о прежней жизни, как-то вспоминался домик в Италии, в купе с теми временами, когда он чувствовал свое счастье в полуметре, с уверенностью того, что все зависит только от него. Именно от этого момента, как ему мнилось, начался отсчет к другому дню, окончившемуся страшной трагедией…

Вспоминая ступени последующего пути, он говорил сам себе: «Меня ожидает последняя, но что же дальше…, а дальше Господь управит… Я чувствую, что нужен этим врачам — пусть возьмут все необходимое… А вот потом, нужно подумать, что я могу давать сам…, ведь не для влачения жалкого существования калеки мне дан этот шанс!»…

* * *

В сущности в жизни «Гомера» ничего не происходило, каждый день казался обыденным, иногда прошедшим без пользы, хотя молитва уже делает существование человека полезным и наполненным, имеющим начало в сердце, а почтальоном этого молитвенного обращения к Создателю — покаяние.

Сначала было ожидание, тень его никогда не покидала теперь Буслаева. Всегда находясь в этом состоянии, он заново переживал важные для него моменты, чтобы не забыть, кем был, кем стал, ради чего собрался жить. Мешала, если можно так сказать, только неопределенность, разъединявшая его волю и потенциал с возможностями их воплотить в исследовании, которого он и ждал с нетерпением.

Не станем отвлекаться на краткий суд, прошедший тремя спокойными и ожидаемыми заседаниями, сообщив главное — приговором Буслаеву заменили реальный срок на принужденное лечение в течении двух лет с дальнейшим обязательным надзором у психиатра. Игнатьев, посетил двумя днями позже, обрисовал вполне ожидаемую картину предстоящего, обещав этап в течении полумесяца, и свое личное сопровождение до места назначении, коем будет на первом этапе, центр, пока еще номинально возглавляемый Лагидзе…

Ровно, через две недели после такой грандиозной перемены, настал день, когда его «заказали на этап», как говорят арестанты, хотя и не всегда в этом в этом уверены. Коридорный просто сказал «собирайтесь с вещами», что могло значить и переезд в другую камеру. Первое ощущения всегда верное и он понял — это то, что он ждал! Сокамерники помогли, нагрузив его продуктами, сигаретами, хотя он не курил, вещами, некоторые из которых были велики, со словами: «В монастыре все пригодится», на прощание обнялись, пообещав найти его и помогать всем, чем смогут.

Сидя в специально отведенной для ожидания этапа камере, Кирилл Самуилович почувствовал особую над собой опеку, что выразилось в наплывшем спокойствии и приливе сил. Приняв это за подъем настроения, случившемуся благодаря пониманию в скором времени оказаться в центре, но задремал, читая про себя молитовку.

В полусонном состоянии, погрузился он в автозак, и находясь в одиночестве отправился от СИЗО, с трудом отрываясь от него угасающими во сне мыслями. Вряд ли он смог осознать, сколько продлился путь, не понял он и куда доставил его спецтранспорт, только предчувствие и что-то неопределенное, что он еще не научился контролировать, давали ему понять, о несоответствии происходящего с ожиданиями.

Остановившаяся, после въезда в незнакомый двор, машина впустила внутрь салона отчетливый запах чужого страха и ожидаемого зла. Такого не было в центре, где работали Лагидзе и Шерстобитова. Не придав этому значение, ведь судя по звукам это явно не была тюрьма. Он услышал голоса, и уже зная, как говорят стражи этих ужасных мест, понял, что это не они, хотя и звуки, издаваемые двумя мужчинами и одной женщиной, совершенно не знакомыми, не внушали большой радости.

Неожиданно все стихло, и «Гомер» получил возможность вслушиваться, впитывая каждую вибрацию воздуха, составляя из них картину окружающей среды, слепец постепенно понимал, что находится не в городе, а за его окраиной. Эмоциональное дыхание заведения, хоть и не принявшего его еще в свою утробу, было переполнено признаками страданий, что навязывало чувство, не принадлежащее ему, но говорящее о муках умирающих людей, причем умирающих не столько телом, сколько душой. Вот это зацепило, заставило усилено молится, вспомнить, что смирение есть самый мощный щит в таких ситуациях, а Господь Сам отвечает на все вопросы, дабы заботящийся об ответах не имел ошибок.

Из тишины необъяснимо вырвалось лязганье металлического ключа в замочной скважине, Буслаев, словно видел дальше происходящее со стороны, стараясь повиноваться, не прерывая молитву. Открылась дверца в отсек, занимаемый им, его подхватили, небрежно вырвав из низкого помещения, и не позволяя касаться ногами пола передали сквозь проем двери автокунга, где его приняли четыре настолько сильные руки, что и пытаясь опереться о землю, он не находил ее опоры, зато чувствуя поток воздуха, рецепторами собственного лица, скорее всего, от большой скорости передвижения.

Через мгновение он оказался на стуле, почувствовав локтем стол совсем рядом. Выпрямившись, понял, что сидит не на стуле, а на табурете, припертый с одной стороны столешницей с двух других стенами. Предпочтя оставить интуитивно руки под столом, он оставил над ним только грудь и голову. Именно сейчас бывший депутат почувствовал себя беззащитным настолько, насколько привык видеть вокруг себя, когда-то рядовых граждан.

Кровь бросилась к голове, пот выступил на лбу, совесть улыбнулась, довольная пришедшему новому раскаянию, но мир, как часто это бывает, все решил перевернуть:

— Щас и саться, и сраться начнешь, так что не зря ты до испарины перепугался!.. — Послышалось от куда-то, словно из-за закрытой двери, что было сложно и по суть, и по отдаленности принять на свой счет. Он промолчал и даже не шелохнулся. Слух напрягся и уловил совершенно тихий шепот. Скорее, не слыша ни слова, опираясь на интонации, Кирилл понял, что люди за дверью о чем-то договариваются, причем в отношении именно его персоны.

Как только он захотел наложить на себя крестное знамение и начал поднимать руку, послышался звук открывающееся двери, затем какие-то быстро приближающиеся звуки. Поднявшаяся ко лбу рука, как будто специально сыграла роль блока, защитившего его от тяжелого удара упругим резиновым предметом. Что-то хрустнуло, последним из запомнившегося оказались собственные слова: «Господи помилуй!»…

Страшная жажда, бесконечное ощущение неподъемной тяжести своего тела, не раскрывающиеся глаза, будто их завалило тонной песка, виски, ощущающие сжимание в тисках, непрекращающееся страстное желание смерти, боль во всем теле, пробивающаяся, сквозь всеобщую тошноту и одновременно чрезмерно повышенный тонус во всех мышцах.

Испуг и одновременный ужас сковал его от невозможности дышать, не то, что бы не чем было — он забыл, как это делать, предпринимая разные попытки, напрягая попеременно все мускулы, отчаиваясь и задыхаясь, «Гомер» силился раскрыть хотя бы глаза, но неожиданно ощутил, что веки и так раскрыты, тогда испугавшись мысли о своей слепоте, он закричал, то есть подумал, что издал крик, на деле только прошипел пересохшей глоткой.

Из мозга или от куда-то послышалось: «Я с тобой!», и только тогда к нему вернулась память. Глубоко вздохнув, будто всосав в себя ком льда, и обжегшись сверху горячим потоком слез, наконец, пациент постепенно почувствовал свое тело адекватно. Отступивший от сознания туман, открыл возможность воспринимать все посылы нервных окончаний, слияние этих сигналов в одном месте позволило прочувствовать, как что-то изнутри ломает каждую косточку, разрывает каждое сухожилье, раздувает каждый сустав. Интуитивно ему показалось, что опухоли и боли пройдут, если позволить вырваться всему лишнему через кончики пальцев, но для этого, что-то нужно предпринять.

Боль, нестерпимой волной каталась по всему телу, ни на секунду не покидая его. Почувствовав какие-то силы, несчастный попытался изменить положение тела и рванул руками, стараясь одномоментно и повернуться всем корпусом на бок. Сильнейшая боль пронзила запястья, лодыжки, живот, оказавшиеся привязанными к металлической кровати.

Пугающие и неприятные ощущение сменялись на мгновенно поступающие более белезненные. Буслаев понял, что привязан, лежа на спине совершено голый, ничем не покрытым, прижатым к холодной железной решетке, ощутил так же, какие-то предметы, прикрепленные к его рукам, внедренные в сосуды, через которые что-то поступало в его организм.

Сердце выбивалось из сил, спеша перегнать стрелку секундомера в несколько раз, и судя по всему, не безуспешно. Покровы кожи не однократно покрывавшиеся липким холодным потом, образовали корку, совершенно закрывшую дыхание порам. Не было сил ни пошевелить отяжелевшим языком, ни разомкнуть потрескавшиеся губы, периодически с силой сжимаемые в судороге зубы, вот-вот должные были потрескаться. «Если нет сил для слов вслух, то всегда есть капля усилия для молитвы про себя!». Сквозь зубы Буслаев начал цедить сквозь зубы по одной букве, складывая их в «Господи, помилуй!», что не получалось, но он был настойчив. Как только минут через пять, его усилия увенчались в произнесенные эти два слова целиком, произошло нечто, что наблюдавший за его состоянием санитар, определил, вырвавшимся: «Вот сука!». На его глазах жидкость из систем капельниц, поставленных на обе руки и обе ноги, вместо того, что бы, как и прежние полчаса, медленно убывать в тело больного, неожиданно начала пребывать обратно в бутылочки непонятным образом, причем не с кровью, а в прежнем чистом виде, что совсем было не объяснимым.

С каждой каплей, от которой освобождался организм Буслаева, он чувствовал себя лучше. Совершенно не понимая, что с ним происходит, и что видит работник, присутствующий в этой комнате, «Гомер» страстно продолжал молиться, благодаря чему, будто каждая буква вливаясь в сосуды, выталкивала из низ экспериментальный химический состав, который по замыслу испытателей должен был в течении нескольких часов лишить испытуемого полностью воли и возможности сопротивления.

Так продолжалось еще пять минут, пока бутылочки не наполнились, после чего задрожали, и начали раскачиваться. В это время санитар совершенно потерявший самообладание поддался панике, «тиски» обязательств, сдержавшие его волю, разжались и он было рванулся к двери, но вспомнив, что ждет его в случае не выполнения поставленной задачи, вернулся и более ничего не придумал ради своего спасения, как по очереди брать бутылочки и сливать их содержимое в раковину.

Последние капли ушли из четвертой емкости, как раз вовремя, послышались шаги за дверью, и в комнату вошли три человека, одним из них был очень коренастый безвозрастной мужчина, без шей, с низкопосаженной, сильно выдвинутой вперед головой, обладавший настолько сильным и заряженным мощью телом, что это чувствовалось на расстоянии. Несмотря на высокую температуру в помещении он был одет в длинный, свободного покроя плащ из легкой ткани. К этому прибавлялась шляпа с небольшими полями, однако достаточными для того, чтобы скрыть его лицо полностью. Вторым вошедшим следом за ним, был Сергей Петрович, внимательно слушающий объяснения следующего за ними доктора. Именно голос своего бывшего советника узнал Кирилл Самуилович, когда тот заговорил:

— Я правильно понял — он вообще сам не будет в состоянии принимать решений, касающихся всего, кроме обеспечения своей жизнедеятельности?…

— Совершенно верно. В туалет сходить сможет, положить в рот ложку с картофельным пюре сможет, а вот сам открыть дверь — нет… Костя, ну что, прокапал?

— Все до капельки, товарищ полковник!.. — Пробубнил санитар, отводя глаза в сторону.

— Ничего, ничего Генрих, я обещал, значит, сделаю — быть тебе генералом… Давайте, доделайте, у нас времени минимум — через 10–12 часов за ним приедут, когда очухаются, наверняка уже ищут… И ведь никто не скажет, что в овоща превратить человека можно всего за несколько часов, да еще в такого талантливого…, значит говоришь, что «это сможет, а это нет»?!..

— Ну вот это последние разработки…

— Твои?

— Не поверите, был профессор один…, хобби у него было — переводил с древнеславянского разные рецепты, и вот… напоролся он на один клад…, ну не клад, а типа древних рукописей каких-то врачевателей, вот там и было много чего… — прямо нужно сказать Парацельс, Гиппократ и Асклепий в одном лице, переворот можно сказать…, вот на это мы руку то и наложили…, а дальше сами…

— Ты…, Парацельс…, не забудь, что завтра уже не должно быть в его крови и следа от всего этого!

— Яды и все эти сборы травяные… растворяются в течении… — меньше часа на это нужно, ну исходя из количества… — парочку.

— Даже интересно, что ты там намешал?

— А все на основе белладонны!..

— Какой Донны…

— Ну …, это «Красавка обыкновенная», «Сонная одурь», «Бешенная ягода»… все одно, из нее в старину делали отвар, которым натирали кожу ведьм…, у тех появлялись галлюцинации, воля отказывала и они говорили все, что нужно кому-то… Ну вот…

— Хм… Это ты мне потом подробнее расскажешь… Значит, говорили, все, что нужно… А у этого галлюцинаций не будет?

— Все у него будет: вся его последующая жизнь — галлюцинация!

— Пойдет! Ну доделывай, доделывай, что бы к завтрашнему утру…, как огурец был…, вялый!..

Низко поклонившись, профессор проводил по коридору до лифта и дальше до самого выхода, вывел через фойе парадного входа и даже открыл дверь бронированного лимузина, услужливо наклонив голову перед генералом.

Машины скрылись за воротами, доктор рванул выполнять задачу, находясь в предвкушении большого открытия, о котором, правда, мир узнать не сможет.

Влетев в лабораторию с распростертым на металлической решетке совершенно голым Буслаевым, по телу которого бегали локальные судороги отдельных мышц, он подозвал ближе двух ассистентов, с каталкой, на которой были разложены какие-то скляночки и бутылочки для «системы» капельниц, с разноцветными жидкостями, несколько шприцов, скатанные, чем-то пропитанные бинты, и не понятный прибор, напоминающий цилиндр, оканчивающийся хоботом слона в миниатюре.

— Так… Сразу предупреждаю, без спешки и ошибок… То, что увидите…, не удивляйтесь — нормальная реакция на препараты. Поехали… — Мы не станем наблюдать, однако отметим, что «Гомер» был в сознании и слышал весь разговор доктора со своим бывшим советником, из которого не многое понял, поскольку сознание его боролось с большими и сильными наваждениями и видениями. Разум человека, разумеется, не способен противостоять агрессивному воздействию среды, составленной из нескольких трав, каждая из которых сильнодействующий яд. Наверное, мозг, способный работать на все сто процентов, справился бы, но такое сегодня не возможно, а потому, если и получалось, что-то, то только благодаря милости Божией, как ответ на молитвы.

Несчастного снова облепили катетерами, смешивая поступающую в организм жидкость посредством уколов, затем по строго рассчитанному графику, вливали еще что-то, закончив несколькими компрессами из бинтов и марли, наложенные на шею, под коленные суставы, на сгибы локтевых суставов, где кожа тоньше и восприимчивее, а так же на рот и нос, по всей видимости, ради возможности вдыхать пары…

Через два часа с небольшим, то самый санитар, что допустил нарушение процесса, еще изначально, аккуратно вез каталку с телом Кирилла Самуиловича, которое вот-вот должно было переместиться на дорогую, специально подготовленную, медицинскую кровать в палате, полностью оборудованную по последнему слову технике.

Так и вышло. К утру, находящийся, по прежнему в беспамятном состоянии пациент, оцепленный множеством датчиков, издавал усилиями аппаратуры ежеминутно, а иногда и одновременно, несколько звуков, перемигивался разными лампочками на всевозможных дисплеях, производя все это одним лишь своим существованием и отслеживаемыми процессами жизнедеятельности.

Ворвавшийся в здание спецназ, во главе с прокурором, высоким надзорным чином и Игнатьевым, именно в таком виде и обнаружили Буслаева. На все вопросы отвечал, действительно испугавшийся, главный врач специальной, наполовину «закрытой» психиатрической клиники, его сбивчивые объяснения, во многом сходились с написанным в медицинской карточке, сами же события и их причину он объяснить не был в состоянии.

Из подписанного им опроса, явствовало, что поступивший вчера больной, набросился во время первого же разговора с врачом на оного, но был остановлен санитарами, испытал воздействие электрошокерного устройства и резиновых дубинок, после чего был подвергнут обычным процедурам успокоения, в виду чего и впал в небытие, слава Богу, не в кому…

Прибывшая вместе с грозной командой Шерстобитова, не очень то поверила, но видя тяжелое состояние больного, все взвесив, решила рискнуть провести активную терапию, своими силами прямо здесь, что и сделала, матерясь и ругаясь на каждого, проходящего мимо или появляющегося в проеме двери. Больше всего досталось разумным доводам главного врача, предрекавшим возможную опасность.

Видя все это, Игнатьев заметил, что нисколько не верит в этот бред, и как адвокат Буслаева требует сопроводить его подопечного в более безопасное место, чем возможно исправить допущенную ошибку, за которую еще кто-то обязан понести наказание.

Здесь пришлось решать дилемму, поскольку осужденного требовалось по всем правилам вести в тоже СИЗО, от куда его по ошибке направили сюда, и лишь потом, этапировать по назначении в центр, пока еще официально возглавляемый Лагидзе, что было не допустимо, поскольку соответствующей медицинской помощи в тюрьме предоставить не смогут.

После нескольких телефонных звонков, было принято доставить его в один из профильных медицинских научно-исследовательских институтов, расположенных вблизи, для закрепления стабильного состояния здоровья, во время чего, оформить все документы, согласовать, и организовать новый этап с охраной…

Запланировать оказалось проще, чем исполнить. Игнатьев поймал себя на мысли, что если бы не большие финансовые возможности, предоставленные Буслаевым, насквозь коррумпированная система, не поддалась бы уговорам, и не мотивировалась бы к дачи указаний, направленных на соблюдение прав его подзащитного. Только достаточно большие суммы денег оказались способны открыть все ворота.

Перестав доверять и сотрудникам разных ведомств, Алексей, опасаясь снова, какого-нибудь непредсказуемого этапирования в неизвестную сторону, прибег к услугам платного этапа, возможного во ФСИН, в котором собрался участвовать и сам. Таким образом, проведя неделю в палате интенсивной терапии научно — исследовательского института, куда его перевезли, Буслаев, лишь на короткое время приходя в сознания, должен был покинуть этот временный приют, дабы прибыть в конечный пункт — главный центр психиатрии.

Охрана, состоявшая из спецназовцев, которую нанял для обеспечения безопасности палаты и находящегося в ней, тоже стоило денег, но тем самым было обеспечено стабильное состояние бывшего депутата.

Пока время подошло к этапу, я решил вернуть читателя на несколько дней назад, дабы объяснить каким образом произошло все описанное в этой главе…

ЧЕЙ-ТО КОНЕЦ ВСЕГДА, ЧЬИМ-ТО НАЧАЛОМ

«Нет времени, которым безопасно можно было бы пренебрегать, ибо во всякое время можно спастись и погибнуть» (Светитель Филарет Московский)


Итак, наступил день, после второго суда, когда Буслаева «заказали» с вещами, как помнит читатель, после чего он со спокойной душой, но с каким-то странным подготовительным процессом внутренних сил, перешел в камеру для ожидания этапов, от куда и был переведен в автозак, где благополучно заснул или точнее задремал, провалившись в пограничное состояние между сознанием и безсознанием, где случаются изредка внедрения из неведомого нам измерения, где и случаются, как говорят святые отцы «тонкие сны».

Он ничего не запомнил, но именно в этот короткий период его личность и сознание окончательно восприняли пришедшую из вечности духовность, отказавшись от земной составляющей души, так плотно прикрепленной к плоти. Эксперимент, на нем проведенный уже не мог иметь того результата, на который рассчитывали проводившие его, поскольку само тело и все буслаевское физическое функционировало, как бы могли констатировать врачи, покопайся они поглубже: на одном честном слове, и если и могло использоваться то, как посредник между мирами материальным и духовным.

Впрочем, мозг, работающий весьма активно, содержал в себе не только прежнюю память, но вместил и в себя и часть личности Ангела, о котором еще пойдет речь и слившуюся рассудительность, исходящую от своей души настоящего и прошлого, в чем «главную скрипку играла теперь последняя.

Вряд ли человек человеку это сможет объяснить, ибо я и сам не понимаю полностью то, о чем написал в последнем абзаце, ведь не возможно ни понять происходящее в Вечности с точки зрения наших временности, конечных знаний, нашей привычки существования в ограниченности своих чувств и трех измерений, которые для того мира не существуют вовсе. Да и слов нет ни в одном языке, чтобы выразить или описать, хоть что-то в попытке сравнения здешнего и тамошнего…

Но что же случилось после этапирования и почему? Сергей Петрович, зная время этапа, путем нескольких манипуляций, совершенно официальным путем создал дубликат документов на такой же этап, с необходимым ему конечным адресом прибытия. Прекрасно понимая, что этапирование, в случае с Буслаевым, может быть проведено двумя путями, либо силами медицинского учреждения, куда он должен был быть сопровожден, имеющего свои соответствующие возможности, либо силами ФСИН.

Зная, что Буслаева повезут фсиновцы, хотя конвой осуществляет несколько другая организация, но для упрощения назовем именно так, дублирующий пакет документов он оформил на медиков, которые и прибыв на час раньше, позволили выполнить предписание сотрудникам тюрьмы, отрапортовав диспетчеру об «отгрузке» заключенного по таким-то документам.

Куда и зачем убыл Кирилл Самуилович мы уже прекрасно знаем, а вот что было дальше.

Игнатьев, так же прекрасно осведомленный о конечном месте прибытия по этапированию своего клиента, приехал в центр заблаговременно, оповестил Лагидзе, уже получившего предписание усилиями того же адвоката, подготовить палату, что и приказал сделать. Прождав до вечера, предполагая задержку, по каким-то причинам на несколько часов, Алексей заподозрил неладное, попытался узнать, в чем причина, но в связи с окончанием рабочего дня это сделать оказалось проблематично.

Опыт подсказывал, что случилось непредвиденное, что заставило «поднять» старые связи. Машина розыска закрутилась, к полуночи стал известен адрес нахождения подзащитного, при том, что в документах был указан несколько другой, что всполошило отдел, осуществляющий контроль за перевозкой заключенных, как оказалось, потерявший самого главного из них.

Как только место нахождение выявилось, была дана команда скоординироваться командиру отряда специального назначения с соответствующим ответственными лицами, оказавшимися знакомыми Игнатьева, которые и рванули по указанному адресу, имея на руках постановление привести ситуацию в соответствие с предыдущим приказом, что и было сделано, хотя и с некоторыми сложностями…

Пока Игнатьев проверял подготовку конечного этапа из института в центр, Буслаевым в этом институте активно занимались психиатры. Марина Никитична «заправляла» предпринимаемой попыткой понять природу произошедшего с «Гомером», но не один анализ крови или пункция, взятые из организма пострадавшего не дали ровным счетом ничего, что могло бы, хотя бы натолкнуть на след используемых препаратов.

Пытливый ум и опыт судмедэксперта натолкнули ее на предположение возможно растворившихся каких-то компонентов в организме пациента. Подумав, где можно раздобыть хоть, какую-то информацию, она вспомнила будни судебной экспертизы и попросила сделать соскоб к поверхности кожи, состричь волосы и ногти, и снять следы пота с его одежды.

Соскоб с поверхности кожи ничего не дал, что объяснялось очень тщательной помывкой в предыдущем заведении, где очень постарались уничтожить все следы, волосы и ногти тоже не дали ничего, а вот одежда, в которую одели Буслаева сразу после вливания в него всевозможных растворов, после чего он потел, на которой остались пятна его крови, от неаккуратного переодевания, при котором был нанесен небольшой порез, даже остатки рвотных масс — по всей видимости его стошнило в какой-то промежуток времени и это не сразу заметили, при том, что переодеть толи забыли, толи посчитали не важным, предполагая, что одежду поменяют сразу по прибытию в институт или тюрьму.

Если бы он прибыл в СИЗО так бы и было, но больной попал в центр, где все снятое, упаковали в отдельный пакет, как предписано при отравлениях на случай необходимого изучения в случае смерти соответствующими органами.

Здесь можно констатировать, что в «многая мудрости, многая печали»! Кто-то, и мы знаем кто, перехитрил сам себя. Конечно, состав отваров и средств, примененных к Буслаеву, определить точно не получилось, но части составов, основой которых была, к примеру, белладонна, оказалось возможным. Заинтересовавшись, Шерстобитова связалась со своей подругой, с которой они вместе участвовали в первом контрольном исследовании — Королиной, отец которой и оказался тем самым ученым, переводившем древние записи, и многое передавший своей дочери. Рассказанное Мариной очень заинтересовало и уже на следующий день они встретились — как раз Королина была проездом в столице.

— Ты вот, дорогая моя, скажи пожалуйста, кто это так усердно белладонну пользует… Да еще в таком количестве?… — Королине очень хотелось, чтобы труды отца использовались во благо человека, но никак не во вред, а потому беспокойство не покидало ее. Марина Никитична беспокоилась, прежде всего, о сохранности Буслаева, а как химик, увлекавшийся в свое время природой ядов, сама заинтересовалась этой темой и с этой точки зрения:

— Вот это не могу пока понять…, но если сможем узнать, что за состав, и остальное поймем. Хотя бы предположить, с какой целью такую формулу можно применять…

— Ну тут точно ничего не скажешь, нужно изучать, но кажется особенно нечего. Однозначно в крови вы ничего не найдете, а если хорошо проведут санитарную обработку, то и на теле тоже…

— Так иии… не нашли…

— А состав…, если не умер, то…, ты знаешь, ведь и ведуны употребляли что-то на основе этой травки, потом пророчествовали…, кому-то подсыпали, что бы себя забыл… Кому язык развязывали…, здесь все зависит от того, с чем смешать, в какой пропорции, через что в организм доставить, вплоть до температуры введения вещества, а можно и комплексно… Что с ним хотели сделать? Человека так в и зомби превратить можно и в раба, а можно и в сверх человека, открыть, скажем, возможность пользоваться большей часть своего мозга, ненадолго правда — умрет ведь! Вот только к чему это приведет, еще никто не знает… Батюшка то изучал действие…, только ничего подробного не оставил о своих исследованиях, тем более о возможных последствиях применений — опасался, что после смерти его найдут этому нехорошее применение…, так, кажется через годы и вышло… Маришь, давай так, я через пару неделек приеду в Москву…, есть возможность добраться до пострадавшего?

— Будет…

— Мы попробуем что-нибудь, ведь травами можно и отравить, а можно и отпоить, на каждое зелье, ведь есть противоядие, наши предки только так подходили! Если поздно, конечно, не будет… — Расставаясь Короина обещала захватить, кое-какие травы, собранные ей, которые по ее мнению могли пригодиться. Добавив, что есть метод определения, что именно может помочь, основанный на видимой реакции самого организма, к примеру, привязывают в определенных местах пучок травы или сбор, а на утро смотрят, что с ней произошло, исходя из этого уже определяют, и так далее…

Наконец наступил день этапа, но прежде произошло совершенно замечательное событие, как в жизни Буслаева, так и в виде открывшихся перспектив предполагаемого исследования, ожидаемого докторами.

Кирилл Самуилович очнулся на довольно продолжительное время, если не здоровым физически, то вполне в уме, в памяти и в состоянии принимать решения. Организм его явно с чем-то боролся, но с чем врачи понять не могли, поскольку анализ крови не показывал, чего-то страшного. Разумеется, о такой перемены довольно быстро узнал Сергей Петрович — можно себе представить мощь грома и поражающую силу молний метаемых им, из-за осознания совершенной ошибки.

Странным может показаться, что такая тайна, представляющая огромный интерес для науки, спрятанная в одном человеке, не может быть изучена по причине, каких-то противостояний, чему не может поспособствовать не указание власть предержащих, ни постановление суда, ни усилия многих людей. Хотя, что же удивительного, разве оглянувшись, читатель не видит ничего похожего вокруг себя? Может быть, другое время будет ознаменовано иными возможностями и алгоритмами, а сегодняшнее сплошь отмечено не лучшими моментами.

Что оставалось генералу, убедившему себя в опасности, исходящей от бывшего своего начальника? Подобный риск, на его взгляд, был не допустим, хотя никакого риска не было и в помине. Воспитанному в лучших традициях закулисных игрищ и подматрасных войн, ему оставалось только единственное средство: поскольку сама судьба Буслаева была на виду, убить его не мог, а значит, только сумасшествие или неадекватное состояние для него, при обязательном устранении человека, постоянно пытающегося ему помочь, а на самом деле спасти, то есть Игнатьева.

В распоряжении бывшего советника вечером оказались двое людей, очень хорошо нам знакомым, не потому, что больше никого не было, а в виду стечения обстоятельств: женщина, прекрасно сыгравшая роль официантки, и тот самый коренастый мужчина, без шеи, с недюжей силой, постоянно стремящийся скрыть свое лицо головным убором, а тело — длинными балахонистыми одеяниями.

Не нужно быть семи пядей во лбу, что бы понять, кто из них для какой цели подходил лучше…

* * *

Поздней ночью по просторному, почти пустому шоссе, ведущего в том числе, и к загородному дому Игнатьева с бешенной скоростью летела дорогая иномарка красного цвета. Яркая женщина не вполне уверенно чувствующая себя за рулем автомобиля, казалась совершенно пьяной, но самоуверенно перла в сторону своих желаний. Вдалеке впереди появился черного цвета Мерседес — Бенс представительского класса, самой последней модели, следующий в том же направлении, но с меньшей скоростью.

Водитель и пассажир лимузина, не предчувствуя опасности были заняты, каждый, своими профессиональными обязанностями, не думая о глупостях и суете жизни. Видя в зеркало заднего вида быстро приближающуюся машину, водитель принял вправо, на всякий случай, но не успел довести маневр до конца, как почувствовал тяжелый удар в заднее левое колесо. Машину замотало и по всем правилам жанра должно было развернуть и кинуть в кювет, но твердая рука и огромный опыт с легкостью справились с управлением. Зато в этом момент буквально перед самым носом красы германского автопрома развернулась на триста шестьдесят градусов Феррари, при чем столкновения избежать не удалось и тяжелый Мерседес, протаранив спортивный болид, протащил его несколько десятков метров.

Жертв, конечно, не было, а вызванное Алексеем такси, прибыло через пять минут, одновременно с представителя ГИБДД. Водитель остался разбираться, Игнатьев же, даже не обращая внимание на непотребную красотку, покинув свой броневик, отъехал в сторону дома, до которого оставалось не больше двух — трех километров.

Последнее что он помнил, был разговор по телефону со старым товарищем по срочной службе, темой которого были несколько моментов другого уголовного дела, в котором адвокат участвовал.

Через сорок минут его тело было найдено недалеко от дома в кювете у дороги, так и не дождавшимися его охранниками, выехавшими навстречу. Случившееся, скорее всего, произошло на расстоянии одного километра от дома, в течении которого он оставался «без присмотра», недалеко от КПП городка, где он проживал с семьей.

Читатель мог бы задаться вопросом: «Почему, если дом находился так близко, понадобилось вызывать такси, а не дождавшись машину с охраной, добраться на ней? Разумный интерес, и такая же мысль, но часто нашими решениями руководит целесообразность, возможно только кажущаяся такой — Алексей не хотел оставлять без охраны дом и домочадцев и на десять минут, понимая, что возможно будут попытки со стороны тех, кому он мешает, а возможно именно так выманивают силы безопасности с охраняемого объекта. Поэтому охрана ждала у въезда в охраняемый городок, куда он и должен был подъехать.

Прибывшая карета скорой помощи констатировала слабое давление, очень редкое биение сердца, при совершенно безсонательном состоянии, причиной чего была большая кровопотеря, причем выяснить из-за чего именно на месте не представлялось возможным. Жизнь в Игнатьеве еле теплилась, собираясь переходить в другое измерение, понимая это охрана вызвал вертолет, унесший его в своем чреве в неизвестную ни кому сторону в сопровождение двух телохранителей. Не могу сказать, чем это закончится, но хочется верить, что многое будет зависеть от крепости его здоровья и от тех, кто станет за него молиться…

Что именно произошло? Как всегда все просто! Вызов такси принял на себя второй подчиненный Сергея Петровича, никогда не совершавший ошибок, подъехав к месту происшествия, он, забрав адвоката, повез его в сторону дома, через сто метров Алексей почувствовал легкую резкую боль в области левой подмышки, похожую на удар тонкого, хорошо отточенного предмета, как раз в тот момент, когда поднял левую руку к голове, поправляя упавшую на глаза челку. Это не был стилет, но игла, посредством которой веден был раствор, почти сразу заставивший кровь покидать организм через все возможные отверстия. Обильно она пошла горлом, как раз в тот момент, когда машина завернув с шоссе в сторону дома, сильно замедлила движение, а сам пассажир, будто выкинулся из машины.

Возможно, задача убить не было, только выключить на время из «игры», но несмотря на это вызванный вертолет забирал уже почти мертвого человека.

Никто, ни водитель Игнатьева, ни представители ГИБДД не заметили в какой момент виновница ДТП исчезла из поля зрения, лишь просмотрев запись видео регистратора, офицеры увидела, как дама садилась в такси на противоположной стороне шоссе. Это все, что могли рассказать следователю, расследующего возбужденное уголовное дело по статье «покушение на убийство», на следующее утро все участники этого странного происшествия…

«Гомер» же, находясь с самого утра в полуобморочном состоянии, почти в бессилии, был спущен санитарами на складной каталке к специальной машине амбулатории, в кабину которой сели огромных размеров спецназовец справа от водителя, сам водитель, санитар же, один из выносивших пациента, расположился отдельно от всех, рядом с Кириллом Самуиловичем непосредственно в кунге.

Буслаев, вряд ли хорошо понимал, что происходит с ним, в его разуме происходила осознание своих обновленных внутреннего мира и личности. Нечто похожее на галлюцинации, как последствия сильно отравления, мешали этому процессу, они до сих пор возвращались, не желая расставаться.

Не то, что бы организм его был полностью отравлен, но подвергнутый воздействию сильнодействующих натуральных препаратов, вряд ли мог восстановиться, к тому это не требовалось, поэтому все происходящее в нем, было направлено на поддержание в состоянии жизни.

Работа мозга не могла в своей не присущей нормальному человеку скорости и объеме, не вызвать отрицательную реакцию жизненных функций, все его естество пыталось изо всех адаптироваться к произошедшим изменениям, при которых никто из современных людей не способен прожить достаточно долго. Вопрос, на самом деле, состоял не в том останется он «овощем» или, а сколько еще физически просуществует…

Машина в сопровождении двух автомобилей охраны и разинутых ртов зевак — пациентов клиники, двинулась в открытые ворота, ровно в этот момент, санитар, сидевший рядом с «Гомером» с глубоко надвинутой на глаза белой шапочкой, вынул из кармана металлическую коробочку, открыл ее, достал странно запаянную ампулку, сломал стеклянную головку, достал от туда же тоненький инсулиновый шприц, вооружил его иглой, набрал жидкость, затем, убрав ампулку вместе с отломанной частью, достал из коробочки другую, почти пустую, с каким-то порошком на дне, отломал головку у неё и выжил из шприца жидкость только втянутую в него. Ему пришлось подождать с минуту, потом взболтать, подождать еще немного, глядя на свет, пока она не приняла янтарный цвет, после чего втянуть с помощью поршня шприца готовую инъекцию в емкость. Осталось дождаться остановки, что бы ввести содержимое в приемник «бабочки», как называют медики часть катетера, для капельницы, вставляемый один раз на несколько дней, дабы не промазать в тоненькое отверстие.

Но сейчас его волновало не это, а каким образом он покинет этот автомобиль не замеченным, притом, что окружен охраной со всех сторон, а даже оружием не обладает.

Этот человек много повидал в своей жизни, не очень-то ее ценил, был предан до безумия своему начальнику лично, хотя и знал, что используется, как простой механизм, сломавшись который не останется даже в памяти, как любое, даже самое малое воспоминание.

Эмоции его не были слабым место, можно даже сказать, что он разучился, хоть как-то реагировать, давно не произносил за раз больше двух слов, ничего из происходящего в окружающее среде его не интересовало, он ничего не искал, не развлекался, презирал зависимость от удовольствий и наслаждений, не пил, не курил, не употреблял наркотики, просто существовал машиной для, безразлично каких, поручений.

Хотя одна слабость у него была — этот «нечеловечный» человек был увлечен чтением! Он безумно с упоением поглощал любые попадавшиеся на его пути книги по всемирной истории. Странным был этой интерес, поскольку изучая историю людей, он испытывал к ним неприязнь, и буквально лютую ненависть к сегодняшнему, совершенно измененному, миру, в тоже время умудряясь любить тот прежний, несущий признаки и запахи первозданности, описываемые в этих книгах.

Людей он просто не уважал, большинство не замечал и считал лишними, вредными, паразитическими существующими, в чем ошибки, в сущности не было, и причиной были те самые изменения, что претерпел мир из за этих существ, а может быть в том, что в сегодняшнем он не смог найти себе достоянного места, предполагая, что в первобытной красоте, простоте и целесообразности ему самое место.

Тебе, читатель судить об этом человеке, но я бы заметил еще, что по-настоящему он не был самим злом, просто никто, никогда не показал ему светлую строну, не просил сделать доброе дело, никогда не поступал по отношению к нему добродетельно — во зле он жил, начиная с детского интерната, и единственно, кто обратился к ему, не что бы ударить или унизить, а попросил помочь, был тот самый человек, которого многие звали Сергеем Петровичем. Он стал ему и семьей, и ее главой с тех пор, как он сам себя помнил.

Не стоит пока увлекаться одинокой и странно жизнью этого мужчины, нам не удастся многого узнать или что-то понять, тем более, что сейчас он собирался сделать совершенно нерациональную вещь, не нужную, опасную для него самого, гибельную для Буслаева и губительную для исследования, которые многое могло дать миру…

Загоревшийся впереди светофор остановил колону, причем не сам по себе, но образовавшейся пробкой, «зажглись» проблесковые маячки, затошнили и закрякали сирены, впереди стоявшие машины старательно убирались с пути кортежа, быстро преодолевавшего затор, но и краткой остановки хватило…, а вот для чего, мой дорогой читатель узнает, когда откроются задние дверцы амбулатории, уже достигшей своего назначения…

Казалось бы, все препятствия устранены, Игнатьев снят с дистанции, исполнителю, не знающему промахов, удалось пробраться в кунг спецмашины, дело осталось за малым. Конечно, адвокат не допустил бы такой промашки и поехал бы сам рядом с Буслаевым, но нанятые им люди действовали по обычному предписанию, и, надо сказать, обеспечивали безопасность пациента на должном уровне. В документах значился «сопровождающий врач» без указания паспортных данных, врач он или нет, мало кого из конвоя интересовало, поскольку определить его профессиональную пригодность могли только в центре, именно этот крепыш вывозил слепца на каталке, а потому и мысли не закралось подозрительной…

Всегда есть возможность того, чего не хотят допустить. Тут я говорю не о плохом или хорошем, а об имеющейся всегда возможности, нужно просто найти ее, всегда прячущуюся среди прочего мусора предостережений, чужой прозорливости и даже предопределенности.

Водитель амбулатории «сдавал задом» к приемному покою, чтобы удобнее было выкатить каталку сразу на парапет, а не понимать на него снизу. Офицеры конвоя оцепили со всех сторон, зону безопасности, двое из них вошли внутрь, сразу начиная опрашивать медперсонал на предмет наличия посторонних, получив отрицательный ответ, попросили сообщить ответственному за прием пациента, что бы сдать с рук на руки. Вышел сам Лагидзе в сопровождении Марины Шерстобитовой, оба в нетерпении, ожидали появления Буслаева в сопровождении Игнатьева, не зная еще о случившемся в полночь несчастии. Быстро появился и начальник безопасности, после чего пломбу с двери сняли, показали и пломбу на маленькой дверце со стороны водителя, затем, вдвоем распахнув обе створки, моментально отшатнулись от увиденного: Буслаев лежал пристегнутым через живот и грудь ремнем, притягивающим его к каталки, как делается обычно ради безопасности. Он не подавал признаков жизни, но и не казался мертвым, в отличии от стоящего перед ним на коленях живого существа — по-другому и не скажешь о горе мышц, затянутых в халат оливкового цвета, не сходившийся сзади на спине, обхваченный наспех поясом.

Человек этот держал руку с засученным рукавом Кирилла Самуиловича, где краснела красного цвета «бабочка». На полу рядом катался шприц, на который сразу обратила внимание Марина, подняла и исчезла, буквально убежав в сторону лаборатории — своевременно решение будет иметь свои положительные последствия, а пока спецназовцы, вопросительно смотрели на онемевшего, а точнее, будто в беспамятстве оцепеневшего человека, пока Захар Ильич не подал команду обыскать его, определить личность, узнать есть ли такой в центре, от куда был этап, а пока неизвестного сопроводить в самый надежный изолятор и глаз с него не спускать.

Сам же директор центра, исчез так же быстро, как и его помощница, а через пятнадцать минут в ворота влетали три огромных джипа черного цвета с одинаковыми номерами с флажками РФ, из которых после остановки у подъезда выбежали вооруженные люди, разбившиеся на две группы, одна из которых направилась к боксу-изолятору с задержанным, вторая в кабинет директора.

— Захар, е-мое, че за спектакль?!

— Это я у тебя хочу спросить — как такое возможно, притом, что эти исследовании предмет государственной важности! Между прочем, подпись Президента на документе стоит!

— Нууу…

— Что «ну»! Сначала предмет исследования увозят в неизвестном направлении, теперь…, я даже не знаю, что это за тип оказался в машине реанимации и что находится в шприце!.. — На последних словах в кабинет влетела Шерстобитова даже не соизволив спросить разрешения, на что обо мужчины отреагировали отчаянным остолбинением и громогласным молчанием, зато не молчала ворвавшаяся:

— Захар Ильич! И снова белладонна! Только здесь состав уж больно сложный, но разберемся, я вам как химик заявляю — это нечто новое в психотропном направлении «психфарма»…, хотя по словам Королины, старее говна мамонта…

— Захар, это кто?… — Человек в генеральском мундире смотрел на Марину со спины, она его и совсем не заметила, повернувшись на голос только сейчас, и взглянув вопросительно нагло, будто спрашивая: «А сам то ты кто?!»…

— Этооо… мой сотрудник…, многообещающий, специалист по «реактивному психозу»… иии…, вообще специалист — Марина Никитична Шерстобитова…

— Оно и видно, что в армии не служила!.. — Генерал с усмешкой посмотрел на довольно большие губы, дорогой брючный костюм, обтягивающий стройные формы, деловой умелый макияж, хотя и удивился отсутствию длинных ногтей…

— Я майор, между прочем… Прошу прощение, товарищ генерал-лейтенант, сами понимаете, экстремальная ситуация…, разрешите продолжить?

— Ну раз экстримальная… — будьте любезны…

— Есть! Так вот «беладона» та же, что и на смывах пота с одежды Буслаева, ну в смысле сбор тот же, значит, этот крепыш, имеет отношение к происходившему с «Гомером» в том самом центре… Может быть это не наше дело… — она вежливо посмотрела на генерала и продолжила:

— … и нам не стоит суваться, но что-то подсказывает, что ни оборонка, ни любое другое ведомство к этим разработкам отношение не имеет…

— Почему?!.. — Одновременно произнесли оба.

— Да потому, что состав любого средства с компанентом белладонны не устойчив к окружающей среде, то есть готовить смесь придется непосредственно перед применением, а потому для «массового применения», так сказать, не подойдет, только для разового, ну…, типа вот так вот, кого-то из строя вывести, «овощем сделать», лишить воли, и так далее, то есть частое применение в спокойных условиях…

— Майор, познания такие откуда?

— Так…, я же судмедэксперт…

— Но вы разве не психиатр, раз специалист по «реактивному»?…

— А запас карман не жмет! Это моя вторая специальность, есть и еще парочку…

— Понятно… Будьте любезны, теперь по порядку о применении…, белладонны…, ваши предположения, конечно…

— Захар Ильич нужно принять меры в отношении это здоровяка, сдается он не просто санитар, да и не просто крепыш…

— Уже девочка моя, уже… Вот и генерал по этому поводу тут…

— Шерстобитова…

— Слушаю, товарищ генерал…

— А на основе этой донны…, вы вот сможете сделать нечто, отключающее волю…

— Так этого выше крыши…, вон берите транквилизатор любой и…

— Нам любой не нужен, но только тот, применении которого контролировать можно… Сделаете?

— О как… Попробовать можно, но сначала изучить, ну и я, конечно, не такого уровня химик, хотя ничего сложного здесь не вижу… Дадите команду, согласуете с Захаром Ильичом…, займемся… Но мне кажется, что работа с Буслаевым представляет больший интерес…

— Если я правильно осведомлен…, Буслаев ваш, типа груши созревший на ветке: упадет — разобьется, останется висеть — сгниет… Ну вы ж хотите быть подполковником…

— Капитаном второго ранга, хотя я на дембель собиралась…

— ВМФ?

— Именно…

— Служите… пока…

* * *

Состояние сопровождающего Буслаева «медика», с точки зрения психиатрии представляло интерес, но его возможные навыки, что исходило из задачи, которую он собирался выполнить, однозначно вызывали большие опасения, в случае выхода его из этого полушокового состояния. Так же было совершенно не понятно, кто его «хозяева» и что они способны предпринять, поэтому после разговора генерала с Лагидзе было принято решение сделать ложное этапирования задержанного в одну из закрытых тюрем, а на деле запереть в подземный бункер центра, куда доступ будут иметь только два человека из медперсонала, остановились на самом директоре и, конечно, Марине Шерстобитовой. Весь бункер, где поместили и Кирилла Самуиловича и его «попутчика», обслуживали два санитара, выбранные из пациентов, с диагнозами олигофрения. Огромные, более двух метров, кучи мышц — по два центнера весом, не имеющих равных в силе, причем не приобретенной, а имеющейся от рождения, с очень маленькими головами, и еще более низким уровнем интеллекта, не поддающиеся ни на каким ухищрения, оба немы.

Злоба была им чужда, хотя гнев обостренного чувства справедливости иногда имел ужасные проявления, особенно в моменты, когда обижали близкого им человека, такой был только один у обоих, и конечно, читатель догадался, что им была Марина, которую оба принимали матерью, так и обращаясь к ней в коротеньких записочках.

Эти создания, очень восприимчивые к чужим эмоциям, были способны оказываться проницательными и предупредительными, как звери в моменты повышенной опасности. Заговаривать с ними было бесполезно, поскольку они были, к тому же и глухи, именно поэтому и полагались на эмоциональный фон, свое биополе, зрение, очень четко предупреждавшее их о намерениях человека.

Несколько подумав, Лагидзе решил спрятать, как читатель понял, в один из трех боксов изоляторов в подвале и Буслаева — очевидно, что он кому-то представлялся опасным. Найти это место было довольно сложно, ибо и работники имели весьма смутное представление о нем и точно из сегодня работающих никого там не было, даже на экскурсии.

Боксы, оборудованные по последнему слову техники, снимающей и записывающей не только видео, звуки, но физические параметры, благодаря, как специальным датчикам, вмонтированным в стенах, потолок, пол, но внедренным в тело человека. Ни одно изменение не упускалось из виду, а сама система позволяла использовать себя, в том числе и как детектор лжи.

Все показание приходили на компьютер в лаборатории, с которой мы уже знакомы, так же, как и двумя ее работниками, фанатично преданными своей работе молодыми людьми. Иногда они не выходили за пределы большого зала по нескольку дней, занятые обработкой информации, не заметив пролетевшего времени.

То есть всего шесть человек касалось информации о поступивших в центр двух пациентах, понимали же кто они только двое.

В боксе «Гомера», как его сразу окрестили, создали атмосферу схожую со средиземноморской, добавили воздействия масла эвкалипта, инфракрасного излучения, подобного русской печьки, с подачей свежего фильтрованного воздуха, что должно было ускорить восстановительный процесс, что и наблюдалось. Королина, подруга Марины, пришла к выводу, конечно, пока теоретическому, что именно попало в организм несчастного, и попыталась предложить составы некоторых антидотов, что пока не осмелились применить, поскольку точно не было известно, что именно попало в кровь Кирилла Самуиловича.

Второй же бокс пронизывался волнам ультразвука, атмосфера напитывалась воздухом, имеющим не достаточное количество кислорода, зато изобилующим углеводородом с неопасным для жизни человека уровнем, с примесью компонента, нарушающего правильную деятельность вестибулярного аппарата, что лишало сил и воли. Капельницы, не содержали достаточного количества питания, необходимого для полноценной жизнедеятельности, при этом имея в своем составе все необходимое для мозговой деятельности. В таком состоянии предполагалось продержать пациентов неделю, максимум две, что позволит и восстановить организм, насколько это возможно, снять необходимые показания, особенно были интересны данные мозговой деятельности слепца, ни на миг не прекращающие высокую активность, будто он вел очень активную жизнь в мире подсознания, оставаясь здесь только телом.