— Хорошо, я тебе дам производную, но только будь осторожной, и главное! Пей, как можно больше воды!
— Сколько?
— Три, четыре литра в день чистой, помимо другой жидкости…
Подруга, уходя, качала головой, в глубине сердца удивляясь, как деньги сами текут к ней в руки: «Я, конечно, сама так себе, все больше снаружи себя прихорашиваю, но это же кем нужно быть, что бы не понимать — сколько не вкладывай в поверхность кожи, при нездоровом организме, кишкоблудстве, курении, пьянках, отсутствии режима дня, здорового образа жизни и так далее, все без толку. Будет натянутая пластмассовая рожа и кожа. Господи! Какая же я дура! Ну почему я со своим лицом такое сделала…, и ведь понимаю, а сдержаться уже не могу! А Нинка…, надеюсь не привыкнет, нужно вовремя кончить — все эти чудеса до хорошего не доводят…, но она ж…, а все равно…, таким образом, она лет через десять станет совсем уродиной…»…
* * *
Кирилл, полулежал на стуле, такого он не испытывал никогда! Красотка уже исчезла, слизывая, что-то с губ. Она так странно торопилась, сжимая в руке, нечто похожее на платочек…, а ее последний взгляд с торжествующей улыбкой, вместо того, что бы, как это случается, заинтриговать, напротив, охладил его пыл.
Необходимо заметить, что сейчас он испытывал появившееся непредсказуемое чувство почти отвращения ко всему произошедшему. Отдав себе отчет, что так может выглядеть насилие соблазнением над честным, женатым человеком, Буслаев произнес чуть слышно: «Слава Богу, что это не жена — влюбившись, я почти сразу разлюбил. А! Соблазн велик! А человек слаб!».
Он встал и, почувствовав слабость, пошатнулся — только сейчас он осознал, что опоздал к жене, и больше всего огорчился, от того, что вряд ли сможет с ней повеселиться в постели. Приведя себя в порядок, депутат, вышел из кафетерия, даже не попрощавшись, с хитро улыбающимся хозяином, по обыкновению протягивающим ему маленькую коробочку с тортиками для жены.
Такое невнимание не расстроило мужчину, вслед уходящему, он состроил безобразную гримасу, только что язык не высунул. Помахав рукой, он обернулся, тут же наткнулся на сестру, стоявшую с широко расставленными ногами, победоносно уперев руки в бока, зло ухмыляясь:
— Попался депутатик!
— Неужели получилось? Неужели ты смогла сделать фотоснимок?!
— Какой снимок… Я придумала, кое что получше!.. — Удивленное выражение лица брата, уверенного в гениальности своего плана, сменилось растерянностью:
— Тебе что сказали сделать…, ты хоть понимаешь, что ты… — ты упустила такую возможность?!!! Идиотка!
— «Идиотка», между прочем, не сглотнула депутатское семя…, а благополучно сохранила…, и отправила в свое лоно. Вот увидишь, скоро я буду мамой маленького «Буслайчика»…
— Нельзя менять самой правила игры! Маленький «Буслайчик»… — вот этого то я и боюсь… Он нас убьет! Ну почему так?!
— А ты думал, что он бы нас по головке погладил, если бы мы пошли на такую банальность?
— Ну да…, что-то я не подумал…, ну все равно. Ладно, посмотрим, что будет завтра и потом… — Эх, если бы люди знали, своих близких так же хорошо, как скажем сигареты, которые предпочитают курить, они могли бы многого избежать. Но основное несчастье любого представителя человечества не в этом, а в том, что мы совершенно не знаем себя самих!..
УЩЕРБНОСТЬ ЧУВСТВА РОЖДАЕТ ПОДОЗРЕНИЕ
«Будучи страстными, мы не должны веровать своему сердцу, ибо кривое правИло и прямое кривит»
(Святитель Григорий Богослов)
Дважды Буслаев менял направление движения, не в состоянии остановиться на верном. На заседание в госдуме он успевал с запасом, не достаточным для поездки домой к жене, что заставляло задуматься, каким образом прямо сейчас объяснить ей свое отсутствие. «Наверняка» — думал он: «Нина уже звонила и секретарю, и советнику, с которым мы неразлучны, но ни один, ни второй знать не знают, где я был в это время! Неее, надо самому ехать, иначе не избежать обиды, позвонить то можно было, что-нибудь придумав! И зачем я это сегодня сделал!!!».
Через десять минут машина въезжала во двор особняка. Через минуту Кирилл, пролетев мимо кухни, не заметив там супругу, кормившую сыновей, поднялся на второй этаж и вбежал в спальню, показавшуюся какой-то холодной и брошенной. Чувство вины и отвращения к самому себе давлело все сильнее, опасение возможного подозрения утяжелило состояние, возведя в квадрат ударившим в висок помыслом: «Неужели ушла?! Кто донес?!». Шум веселых криков снизу, издаваемых двумя малышами, пытающимися побыстрее преодолеть два пролета лестницы, что бы обнять отца, вернул из преисподней на землю грешную.
— Папа, папа!
— Карапузики мои, я что-то даже испугался! Ну конечно…, где же вам еще быть… А мама?… — Нина входила, широко улыбаясь, свершено по обыденному глядя на него, обнимая сопутствующими ей уютностью и спокойствием, от чего стало совсем стыдно, кровь вновь бросилась к вискам, а мысли сами пали на «колени»: «Как я мог все это предать! Прости милая моя! Никогда! Больше никогда ни на кого не посмотрю, и сделаю все, что ты была счастлива!». Он опустил детишек на пол, подошел к ней, обнял и застыв, произнес несколько фраз, которые говорил давно, еще будучи женихом:
— Только ты мне нужна, а мир пусть валится, куда хочет, хочу, что бы ты принадлежала только мне, а я тебе…
— Господи…, милый мой, что случилось?
— А что?…
— Ты так не говорил мне с тех самых времен, как мы с тобой женились… Как же я по тебе скучала, как мне нужна была вот эта вот теплота и как же я перепугалась, что ты, вот такой вот, совсем пропал… Я так переживаю от одной только мысли, что ты можешь стать роботом, бесчувственным чиновником, делающим все автоматически…
— Вот именно автоматически!
— Что милый?… — Это слово резануло слух, и прежде всего, тем, что точно указала на происходившее еще час назад в кафетерии:
— Не обращай внимание…, ты просто очень точно подчеркнула и мои опасения…
— В отношении меня?… Извини ради Бога! Я может быть…, я так стараюсь, я так хочу, что бы приходя домой, ты чувствовал себя, как раньше со мной…, извини, если я стала делать это каким-то ни таким образом…, не знаю как это, я стараюсь изо всех сил…
— Нет, нет — я о себе, а ты у меня умничка, ты клад, ты все мое богатство… — Она так растеплилась, от его слов, которых не слышала уже несколько лет, что позволила предложить то, что не стоило произносить вслух:
— Кирюшенька, родной мой, давай бросим все это, у нас все есть с таким избытком, что… — Голос мужа приобрел металлический оттенок, створки откровенности захлопнулись, горячий пар любимности, заместился дымом раздраженности, а тема любви и семейности, закрывшись в мгновение, улетучилась не оставив о себе и следа:
— Ниночек…, ладно…, я и так задержался…, а что же я заезжал то? Ах да! Нууу, в общем сейчас никак не вышло с…, ну понимаешь…, может быть вечерком… — Он холодно улыбнулся, чмокнул в щечку ее, в лобики детей, развернулся и направился быстрым шагом к лестнице…
* * *
Уже садясь в машину, Кирилл Самуилович задержался, взглянул на окно спальни и вздрогнул — из него смотрели три, очень неприятного цвета, черепа: два маленьких и один, принадлежавший, когда-то взрослому человеку. Было достаточно далеко, что бы можно рассмотреть пустоту глазниц, но их чернота испугала его настолько, что он вскрикнул. Помотав головой, взглянул еще раз и успокоился, увидев машущих руками жену и мальчиков…
День пролетел незаметно, ничего не происходило, а уже возвращаясь домой, он осознал, что так было почти ежедневно. На самом деле событий было много, еще больше встреч, но все ложились совершенно плоско в ячейки памяти, почти не оставляя ярких воспоминаний, а подавляющая часть и вообще ничего.
Так прошел месяц, другой, происшествие в кафетерии почти забылось, однажды проезжая мимо него, он поинтересовался у секретаря, кстати, самого настоящего генерала КГБ в свое время, теперь постоянно его сопровождавшего:
— Петрович, не знаешь, что это за забегаловка?
— Да так себе тошниловка…, тортики неплохие…, впрочем, там…, я тебе говорил уже — шикарная телочка работает…, мы ее хозяину с пол года назад грамоту вручали… А так, здесь довольно известного вора в законе в девяностые завалили…
— Тошниловка… Может быть ее заменить чем-нибудь?
— Да вроде бы не мешает, можем и проверить еще раз?
— Давай… — Мысли уже заняли мозг о другом, готовилось несколько крупных проектов, по сокращению медицинского персонала и закрытию больниц, впервые ему стало жаль людей, которым придется вываливаться буквально на улицу, к тому же он и сам перестал понимать рациональность требуемых сокращений. Министр здравоохранения, чуть ли не каждый день выходила на него с бредовыми предложениями, он уже подумывал предложить президенту поменять ее, но передумал, вспомнив, чья она протеже.
«В конце концов, какое мне дело до всего этого? Мне доверили дело государственной важности…, а так…, катись оно все пропадом! Нинок ведь права…, может быть, бросить все это… угу, и чем заняться? Нинок — Нинульчик, что-то совсем она изменилась за последние пару месяцев, как-то посерела, что ли, высохла, покрылась какой-то коркой, глаза впали, правда блестят, как у девочки, какая-то дерганная стала… Странно, но такой вид придает ей какую-то особенную сексуальность, хотя не про меня сказ! Опять все плохо!.. Все таки эта барышня из кафетерия действовала на меня… Действовала, пока считалась недоступной… Шлюха какая-то! А вот девочку мою нужно отправить на обследование…».
Ворота открылись, первое, во что вперился взгляд — карета скорой помощи! Кирилл влетел в дом, сопровождаемый что-то кричащими охранниками, рассыпавшимися по всей постройке веером. Оббежав весь особняк он нашел ее в окружении врачей в цокольном этаже, около парилки.
— Что с ней?
— А вы кто?
— Муж, твою мать! Что?!
— Простите, не узнал! Долго жить…
— Что?!
— Слава Богу ничего, но еще немного и был бы инсульт…
— Почему?
— Нууу…, «препараты», если их так можно назвать, которые на принимает, нуждаются в большом количестве воды, а она почему-то решила, что наоборот… Так бывает — предписывают врачи одно, а пациенты наслушаются, от кого нипопадя и по своему делают, а потом «доской нарываются»…
— Какие, доктор препараты и что значит «можно назвать» — она ж здорова?
— А никто и не спорит… Худеет она у вас… Ваы наверное стройненьких любите…
— Жену я свою люблю! И что дальше… а что за таблетки?
— Нууу, еще недавно можно было новым средством…, правда его запретили…, но некоторые…
— Название…
— Это наркосодержащий препарат…
— Что?! Да ты в своем уме? У меня дома?!
— Это амфитамины — очень действенны для похудания, но с сумашедшей побочкой, о чем обычно предупреждают, нооо…
— Бред какой-то!.. И что делать?…
— Сейчас в ЦКБ, пару неделек восстановления, потом хорошо бы к морю и солнышку…, диетку бы ей и хоть какую-то физическую нагрузку… потом конечно…
— А зачем ей худеть то понадобилось? Я жеее…
— Ну знаете, бывает так…, типааа, у мужчины пропадает желание, женщина видит причину в себе, смотрит и выискивает, что не так, и пытается вернуть былую красоту… В сущности подход верный, но не всегда здоровый и правильный путь при этом выбирается…
— Выходит я виноват?…
— Ну тут уж нужно вам к психиатру обратиться…
— Опять психиатры! Да что ж все…
— Извините, я врач — мое дело направить, а не убеждать… лучше, конечно, психоаналитик…. Ведь бывает причина на поверхности, но вывести на нее может только третий… вот здесь…
— Вы еще скажите, что лучше Лагидзе не найти!
— Ну почему Лагидзе, он ведь психотерапевт…, хотя почему бы и нет, я бы именно так и поступил…
Через несколько часов, совершенно осунувшийся Буслаев в сопровождении изможденной ораны, вернулся домой. Почти отчаяние охватило, ощущавшего себя вдовцом депутата. Его уверили, что все обошлось и вряд ли повториться, во что он поверил, но был озабочен другим: «Зачем она это делала? Я всему виной! Конечно, что она могла подумать, когда у мужа отсутствует почти полностью потенция?! Ну а я что могу? Палку привязать покрепче! Неужели опять к этой девке нужно ехать?! Нет! Ни за что! Да и не действует она уже после всего тогда случившегося… Что же тогда, чем себя подстегнуть? Ладно, сейчас сначала пусть Нинок в себя придет».
Дом действительно опустел. Дети ходили чуть слышно, мелькая еле заметно, словно в особняке поселились приведения, за ними, неотступно следовали нянечка и воспитательница. Подходя же к нему, мальчики, прильнув к его груди, застывали, чуть не плача, женщины превращаясь в барельефы стен, словно кариатиды, воздух зависал в неподвижности, биения сердец, неожиданно становящиеся слышимыми, сливались в какофонию отчаяния.
Кирилл снова начинал бояться и эта боязнь была уже сильнее той, что исходила из предположений потери места, положения, власти, доходов. Он пугался, уже ничем не в состоянии себя убедить в том, что такого не может быть, потому, что не может быть никогда.
Испуг этот вырывался из тех мест его души, куда он давно уже не заходил, даже не заглядывал. Его волновали эти всплески, как-то интуитивно заставляя избегать их причин, и все из-за того, что принимая их близко к сердцу, он начинал чувствовать свою совесть, давно и жестко высказывающую недовольства по всем аспектам его деятельности. Так жить было не возможно! Либо все бросать, либо становиться циничным, равнодушным, глухим и слепым к нуждам населения целой страны. Он не умел полностью ни того, ни другого, сдерживающим фактором, точнее удерживающим его в, хоть какой-то целостности, была Нина. Всю действительную для него важность ее существования, он заметил только сейчас, и именно в эту минуту осознал необходимость делать выбор, но не мог, а потому «отпустил коней», мчавшихся судьбоносным галопом по стезе его жизни, надеясь, что возвращение супруги восстановит прежнее течение существования…
Буслаев встал из-за стола, за которым просидел больше часа, глядя в одну точку, ей оказалась их свадебная фотография, к ней он и направился, пересекая кухню. Взяв в руки фотографическое изображение запечатленного момента их с супругой молодости, он нечаянно заметил спокойную уверенность поз, какую-то странную, для такого дня, самодостаточность, глаза не светились искрящимся восторгом от происходящего, поражала ненаигранность простых улыбок, говоривших, что так будет всегда. Наверное, так же он улыбался и сейчас, когда был вместе с Ниной один на один.
Впервые в его разум закралось, какое-то самокритичное подозрение, пока не ясно очерченное в своей ядовитости, но сразу начавшее разрушать уверенность в спокойствии и надежности их отношений. Почему люди слабовольно впускают в себя эту змею, не убивая ее в самом начале, а приютив, начинают сразу вскармливать, холить, ухаживать и, о ужас! прислушиваться? Почему перестают замечать, принимая за добрый знак ее шипение, то хорошее и, еще недавно, родное, приятное, дорогое, почему очевидные моменты, всегда вызывавшие умиления, вдруг начинают раздражать беспричинно? Да все потому, что дарованная нам Богом свобода личности, воспринимается нами безответственно, мы не привыкли отвечать за каждый свой шаг, но оступившись, виним в этом кого угодно, только не себя.
Кирилл не стал искать причину у себя, но перешел к попытке угадать рассуждения жены. Ужасно видеть, наблюдая со стороны, отчаянное беспокойство человека, при полном отсутствие каких-либо разумных причин. Подпавшие под действия не обоснованных подозрений, как и сомнений, которые, как неразлучные друзья, ходят вместе, даже не задумываются о пустоте и бессмысленности своих размышлений, как о мусоре, зато четко видят подобное у других. А между тем причина ни в чем ином, как в ущербности личности не умеющей сохранить, охватившие ее чувства, чем очень быстро пользуется враг рода человеческого, имеющего одно только желание — разрушить все дары Божии, замещая их своими подделками.
По сути, любой дар нейтрален. Куда направит его человек, к чему применит, для чего приспособит — как использует, так и ответит пред Своим Создателем за данное ему взаймы. Страсть — грех в конечной степени, любовь — дар в степени бесконечности, но и он легко превращается любым из нас в кучу пепла, ибо один не ценит, второй не хранит, но оба пользуются, не считая нужным оберегать. Свое сберечь не можем, но хвалимся о чужом сохраненном, будто бы с нашей помощью оставшемся целым…
Кирилл Самуилович разошелся не на шутку, горели не только уши, лицо, но и все нутро его: «Так невесты не выглядят в самый главный свой день! Что-то не так, что-то не так… А сейчас…, зачем ей худеть?! Что за бред? Чего ей не хватает? У меня ничего не спросила, ничего не сказала…, какие-то тайны…, от меня, от ее мужа тайны!» — Булаева несло безостановочно, ни одного слова в противовес обвинениям не посетило за этот час его голову. Он настолько увлекся, что начал видеть в ней настоящего врага, начал сожалеть не только об отношениях, но и о прожитых годах, забыв сколько они принесли счастья, приятных минут, отбросив в сторону даже вывод, всего-то получасовой давности, о ее «действительной важности» для себя, а переключившись на свою половую слабость, вспомнил о кафетерии и сестре хозяина этой забегаловке.
Вот так в одно мгновение, всего-то, одно маленькое необъяснимое и безосновательное сомнение способно перевернуть весь устоявшийся перечень ценностей с ног на голову. Сказать, что в этом виноват только он, мы не сможем, поскольку мало кто задумывается о возможных последствиях своих поступков: недомолвки, какие-то мелкие моменты, которые мы оставляем без ответа от лени своей или минутного равнодушия, уступки своему эгоизму, каким-то требованиям гордыни, следованиям неверным предрассудками, бывших ошибочными еще в поступках родителей, все это кажется не важным, не заметным, но оказывается настолько действенным и убийственным в своем скрытом влиянии, что мы не в состоянии ни осознать, ни противостоять, но только обвинить кого угодно, злясь, гневаясь, обижаясь, пытаясь на этом фоне пересмотреть общее прошлое, ища причины там, а ни в себе.
А между тем, не мы ни она не изменились, и как люди, и как супруги мы остались прежними, только больше раскрывшись в своей откровенной настоящности и спрятанной в глубине прежней невостребовательности личных характеристик, которые рано или поздно вынимаем, удивляя порой не только близких, но и самих себя…
Кирилл взял в руки телефон, в нерешительности погладил подушечкой большого пальца блестящий кран, очень желая услышать именно сейчас, что-нибудь опровергающее его доводы, начавшие казаться, чем-то надуманным с одной стороны, но вполне заслуженными супругой, с другой. Самому думать не хотелось, да и понимание своей несдержанной несправедливости, а значит и неизбежности опровергать и обвинять самого себя, совершенно не радовала.
Требуя от стекла аппарата, закрывавшего сложные электронные микросхемы, предпринять, хоть, что-то вместо себя, он злился, не в состоянии принять своё собственное бессилие, и обрадовался неподдельно, неожиданно появившейся фотографии своего помощника с надписью «вызывает абонент»:
— «Петрович», ты не представляешь, как я рад тебя слышать!
— Хм… Ну так-то приятно… А что случилось, что-то?
— Почему «случилось»?
— Нууу обычно в это время ты, отвечая на звонок, не бываешь довольным…
— А! Не бери в голову… Просто жена…
— Все хорошо с Ниной?
— С ней то да… Да все нормально…
— Я собственно…, провели проверочку той забегаловки, ну все там плохо, так-то ее закрывать нужно…
— Дааа, вроде бы аккуратненькая…
— Дело не в чистоте и продукта, дело в незаконной деятельности, они там такого наворотили с документами, да и хозяин там, мягко говоря, не чист на руку…, кстати, скажи пожалуйста, ты какое-нибудь отношение к этой парочке…
— Какой?
— Ну…, точнее к сестре хозяина…, имеешь?
— Я?!
— Видишь ли…, он, то есть она…, оба они ссылаются нааа…, пардон, родство с тобой, фото там висит на стене гостей, изображающее тебя, так сказать, в «близкой и непринужденной»…, тебе вообще это все нужно?
— Какое фото? Какое родство? Ты что сбрендил что ли?…
— Я то нет…, а вот парочка, по всей видимости, какие-то виды на тебя имеет… — Кирилл Самуилович вспомнил тот день, когда его, как мальчишку разоружили и потом почти изнасиловали, хотя мало бы кто из его соратников и коллег не уступил бы подобному соблазну. Внутри, где-то между подреберьями, в районе «солнечного сплетения» «разорвалась» бомба, ударная волна от которой выкрапила мурашки по всей коже, подняло волосы, а потом залило холодным потом с головы до ног, таким он и продолжил:
— «Петрович», ты сейчас о чем, что-то я не понял — какое родство?
— Кирилл Самуилович, дорогой, я сам не очень понял, мне доложили и я решил поехать, разобраться сам…
— Иии…
— И снова ничего не понял, кроме того, что эти двое в себе очень уверены… Хабалка эта сказала, что будет говорить только с тобой…
— Со мной?!.. — Вот тут все худшие предположения, подозрения, сомнения всей его жизни в отношении его жены превратились в невидимую песчинку по сравнению с выросшими моментально опасениями и в отношении этой дамы, и в связи с депутатством, работой, проектами, где он участвовал, да со всем, что могло прийти в голову испытывающему неожиданный шок, человеку:
— А что может эту и…, связывать со мной?
— Вот и я задал себе этот вопрос… Ты случайно не того?
— Чего? Того?…
— Ну…, не прешь ее…
— Куда я «пру»?
— Да не куда, ааа… ну она тебе нееее…, ну не по телефону… короче, Самуилыч, я сейчас буду, что-нибудь придумаем, жди…
* * *
Предоставим Кирилла Самуиловича на пятнадцать минут самому себе, в ожидание прибытия подчиненного, которого он считал очень преданным, уважающего все его начинания, но более приземленного и воспринимающего, окружающего его мир таким, как он есть, а не с ремарочками, ставимыми многими, ради удобства и самообмана. Заметим, что первое впечатление Буслаева при знакомстве с ним, было несколько напряженным в виду появившегося сразу, но быстро пропавшего ощущения, будто таким не поруководишь и не прощупаешь…
Обратим свои взоры на большую светлую палату с расставленной вдоль стен медицинской аппаратурой, участливой и заботливой медицинской сестрой, приятной и обходительной женщиной, пришедшим врачом, проверить состояние давно знакомой нам пациентки — Нины Буслаевой, к которой обращались здесь ни как иначе, как Нина Яковлевна, и попробуем разобраться, хотя бы поверхностно с происходящим в ее голове, чуть было не пострадавшей из-за неправильного отношения к процессу похудания.
Довольно долго она лежала на больших и мягких подушках, уткнувшись взглядом в потолок, с совершенным отсутствием, каких-либо рациональных мыслей. Все ее сознание пронзала только одна фраза, повторяемая ею с завидной периодичностью каждые пять минут:
— Что же теперь будет?!.. — Вошедший врач, принял это на свой счет, пожевал мясистые губы, и постарался утешить разумными доводами, даже не предполагая, что суть произносимого касалась не ее здоровья, а отношений с мужем:
— Дааа, собственно говоря, уважаемая Нина Яковлевна, ничего особенного то вас и не ждет, причин для беспокойств нет и быть не может. Все, что могло присвистеть, пролетело мимо. Все опасное мы купировали еще в зачатке. Так что скоро будете наслаждаться прежней жизнью светской львицы… — Наконец её взгляд поплыл очень медленно в сторону говорившего, что не могло не порадовать наблюдавшую за больной «сиделку»:
— «Светские львицы», как говорит мой муж — знатные пососухи… — Неожиданный переход вбил ком в горло доктора и он закашлялся. Не обращая внимание на это, Нина продолжила совершенно отстраненным голосом:
— А я просто жена, которая счастлива со своим мужем, «свет этот высший» с его украшенными золотом и брильянтами помоями, меня совсем не интересует, я даже боюсь там появляться…, но он, муж мой, совсем этого не может понять…
— Обязательно понимает, принять ему, наверное, это сложно, ведь он обязан там не просто появляться, но жить…
— Он так и говорит… Вот я глупость совершила — хотела похудеть, что бы, как раньше стать… Мы ведь бабы с годами меняемся, причем далеко не в лучшую сторону, а думаем, что остаемся прежними, при том, что хотим для мужа быть лучшими, самыми красивыми, да только ничего для этого не делаем, как оказывается!
— Ну как же…, вот вы же потому здесь и оказались…
— Это вам мужикам иногда кажется…, все мы такое для себя делаем, а говорим, что для вас. Меры не знаем, то нравящееся нам, то нравящееся вам делаем, а надо посерединке, и начинать с… Ой, дурра я никчемная! Начинать нужно со здорового образа жизни! Думаем, что кожицу накрасили, глазки подвели, щечки нарумянили, мордашку накололи и красота на нас снизошла, а на деле то, как был человек не здоровым, уже ушатанным излишками, не бережливым к себе отношением…, так и остался. Волосы оживляем, кожу молодим, ногти наращиваем, а нужно себя и тело свое тренировать и в тонус приводить! Вот смотрю на своих подруг, я ведь спортом занималась в юности…, они поддерживают себя до сих пор, так и не постарели! Детей у них больше, чем у меня, а денег почти и нет. Стройные подтянутые, кожа нежная, чистая, волосик к волосику, глазки блестят, потому что мужики их хотят всегда и везде, двигаются они свободно и быстро, здоровьем пышут, жизнерадостные, потому что нет болезней, лишнего веса, лени, уныния, и ни тебе уколов в морду, ни подтяжек, по легкому обходятся: так кремчики, иногда массажики, банька… ну кто мне мешал?! Денег море, время есть…, мы ведь с мужем со студенческих времен и все душа в душу… И что на меня нашло… Наелась дряни, нет что бы услышать свою подругу…, мне неразумной косметолог, известнейший и авторитетнейший сказала, да что сказала умоляла идти в зал и немного за диеткой посмотреть… Так нет, ничего делать ни хочу! Детей няньки воспитывают, дом уборщица убирает, жопу мою водитель возит, готовлю я раз в пол года, вообще, чем я занята то?! Чем занята Нинка? Там немного поделаю что-то, там перехвачу, тут поваляюсь, где-то поболтаю, всю жизнь профукаю так…, а он меня все любит, только не… ну это уже…
— Ну не убивайесь так-то, таким образом многие жены существуют, и к ним еще несколько любовниц у мужа, живут и не тужат…
— Любовниц… Думаете у него… Точно! Вот дура! Конечно!.. — Вот так человек не слыша голоса разума, сразу хватается за то, что может сделать его эгоизму, гордыне, тщеславию больно, хотя и разглядит подделки, если подумает — бред да и только!.. — Взгляд женщины снова нашел заинтересовавшую его точку на потолке, застыв на месте, потеряв для обозрения оставшийся, помимо этого направления, мир.
Некоторое время доктор пытался привлечь внимание, но осознав безуспешность попыток, ретировался до следующего обхода…
Оба супруга, поддавшись небольшим своим слабостям, ранее не становившихся причинами каких-то катаклизмов, почти одновременно «сошли с рельс» привычного бытия. В сущности, во всем виноватые сами, они все более углублялись в дебри запутанности своих размышлений, не находя выхода.
* * *
Как часто случается, что мнения других людей, может быть, и не влияет открыто на ход мысли, но скрытое влияние имеют однозначно. Пока мы наблюдаем за появлением в доме Буслаевых помощника главы семьи, к жене пожаловала подруга, известный в мире красоты косметолог, разговор с которой, читатель помнит на предыдущих страницах.
Оба мужчины расположились на кухне, за большим круглым обеденным столом, окруженным массивными резными стульями. Кухарка подала по чашечке крепкого кофе и выпечку. Несколько минут все, что мог бы слышать сторонний наблюдатель — это стук ложечек о стенки чашечек. Напиток уже был выпит, а ложечка Кирилла Самуиловича продолжала издавать звенящие звуки. Дума, занявшая полностью его мозг, остановившись, где-то на середине пути, не желала продолжать путь, вызывая тем самым жуткую апатию ко всему нависшему над ним, в том числе к супруге.
«Петрович» видя образовавшуюся «пробку» попробовал инициировать движение:
— Самуилыч, ну тут тебе самому нужно решать, я так и не понял причины такой борзости этой парочки. Не хочешь говорить, просто скажи свое видение дальнейших наших действий, ты же понимаешь, что я только жду отмашки. Если ты не имеешь к ним отношение, завтра их там не будет…, да если и имеешь, но не хочешь иметь ничего общего…
— Ууу-фууу… дааа, мы не родственники и вообще никто… глуши их по полной! Дамочка…, дамочкааа… этааа, приносила кофе и тортики, которые я потом Нине привозил…, вкусные были…
— Ты…, вот что, если у тебя с ней, с этой девкой, что-то было…, тыыы подумай…, может быть она беременна или там еще что, такие твари всеми частями тела цепляются, лишь бы поиметь что-нибудь. Вспомни Клинтона…, та шлюха сделать нормально не смогла то, за что взялась, зато растрезвонила на весь мир — нашла, чем хвалиться! Но у нас то, вряд ли что из этого выйдет, нервы, если только потреплет, да с женой на день-два поссорит…
— Ты что! Нину нельзя вмешивать! Ни в коем случае… Ну ладно…, развела она меня, под стол залезла и в штаны голову свою запустила, я просто опешил, правда не сопротивлялся…, честно говоря, возбуждала она меня, но не больше, у меня и мыслей не было, простоя после этого летел, как угорелый домой, и здесь с женой все получалось, без проблем… — не стоИт, понимаешь, не стоИт у меня последнее время!
— О как! Ну бывает! Вот ты тоже! Что тебе шлюх, что ли не хватает…, а хотя ты не из тех, что по бабам шляются… И чего?
— Так и ничего, после этого, как отшибло — возбуждать перестала эта официантка, и все остальное тоже…, полный швах…
— А залететь она от тебя не могла?
— Кто? А…, через рот то? Как ты это себе представляешь?
— Ну вот, скажем, Вера Засуличь — террористка такая была, вот смогла с платочка собрать и себе куда-то запихнуть… — так вот и избежала казни, через беременность…
— Хочешь сказать…
— Да ничего я не хочу сказать, но думать об этом придется… Ладно, если ты не против, я этим займусь…, не переживай, я аккуратно… А с Ниной то что — все обошлось, или…
* * *
Нинок сидела на краю постели, появление подруги несколько «разморозило» ее застывшее сознание. Косметолог в миг разбила все ее подозрения в отношении наличия любовницы. Она знала такой тип мужиков, предпочитавших прожить всю жизнь с одной. Случившийся с Кириллом форс-мажор она во внимание не брала, потому как обычно редкие срывы в их жизни проходили бесследно для их жен, да и быстро забывались ими самими.
Да и потом, ее не очень интересовал муж, переживая за подругу, женщина понимала, что осознанное ею собственное несовершенство, которое должно с годами только ухудшаться, зацепило жену депутата, и не отпустит уже никогда. Временным выходом, конечно, может быть, что угодно, лишь бы делалось бы, но это не панацея. Единственно правильным подходом врач считала работу над собой: тренинг, верный взгляд на питание, здоровый образ жизни, постоянный режим, и лишь потом все остальное.
Депрессия не позволяла Нине и думать о подобном, сил не было, а все же имеющиеся редкие сомнения в семейном благополучии добивали ее совсем. Косметолог посоветовала обратиться к психоаналитику, та отмахнулась, не веря в подобные чудеса, и в таком состоянии, вернулась через несколько дней домой.
Когда голову занимают сомнения и подозрения, притом, что каждый имеет, что-то чего не может открыть своему супругу, более всего страдают чувства или то, что от них осталось. Взаимопонимание редеет, опасение скандала или даже ссоры, заставляет сдерживаться поначалу, но потом прорвавшиеся чувства напролом движутся к самым больным темам и взаимным обвинениям.
Если ситуация с Кириллом вполне понятна, то читатель может задать вполне законный вопрос: а чего же так боялась жена? Простое объяснение для одного, может быть совершенно не понятно для другого. Она панически боялась услышать, что перестала возбуждать своего супруга, с содроганием думала она о возможных словах, касающихся ее «ушек» целлюлитной корки, она ожидала этого, понимая, что причина поглощения такого количества специальных препаратов, заинтересует его. Ответа не было, любой возможный был тесно связан с вышеприведенными опасениями, и конечно, сама возможность такого вопроса: «Нравится она ему такой или нет?» — просто сводила ее с ума.
Нина уже представляла ни раз, как он смущенно говорит ей, о ее недостатках, потом разнерничавшись, выговаривает замечание по ее образу жизни, отношению к своему здоровью, к нему, в конце концов, что закончится поставленным перед ней выбором: либо она приводит себя в порядок, либо он заводит себе любовницу.
От куда у разумной, порядочной, любящей женщины были такие мысли при отсутствии причин для подобных подозрений, объяснить вряд ли получится, объяснение же всего происходящего, как всегда в сомнениях и подозрениях, лишить основания которых или, хотя бы доказать себе их отсутствие — задача крайне сложная и даже не выполнимая для большинства из населяющих земной шар.
КОМПЛЕКСНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ
— Марина Никитична, а зачем нам эти маньяки, они же уже проходили экспертизу, что нового можно добавить к ней?
— Наташ, мы ж уже на ты…
— Ну да…, просто видела что вас, тьфу ты!.. тебя сам шеф привез — ну так привычка из прежних времен, когда была необходимость соблюдать некоторые правила…
— Ай, все, надеюсь, в прошлом этих времен, мы же современными быстро становимся… А этих…, так мы ж их и будем исследовать.
— Так…, они же все признаны вменяемыми, а мы же «реактивный психоз»…
— Вот именно…, признаны, а не должны бы!
— Но мы же ничего в этом направлении не знаем, как и весь остальной мир, впрочем…
— Знаешь, Наташ, я тебе честно скажу: не жду я ничего от этого, пока во всяком случае! Тут нужно все начинать прямо с момента их ареста, ну вот прямо сразу, кровь брать, анализировать их состояние, аппаратуру подсоединять, а мы в лучшем случае их получаем через неделю, когда у них одна мысль о немедленной своей смерти!
— Я тоже не жду, особенно, после изученного…, наверное, ты в академии эту тему по учебнику академика Морозова проходила, который ни ученым, ни тем более психиатром никогда и не был — жуть просто!
— Вот именно… Я, честно говоря, многое прочитала из написанного зарубежными коллегами, стыдно было за отечественную психиатрию в этом направлении, ведь у нас столько ученых, гениев буквально, такие работы!
— Ннн-да, если бы еще не мешал никто, не сокращал, зарплату не срезал — копейки уже остались!
— Хе-х… Слышала министр недавно объявила, что положение в российской медицине прекрасное!
— А-га… И зарплата у врача средняя сто десять тысяч в месяц! Совсем нет совести у человека!
— Господь каждому Судия! О! Захар Ильич, кажется…, пойдем — зовет…
В команде были собраны несколько врачей разных специальностей, причем имевших не по одной, а по нескольку. К примеру Шерстобитова, с которой разговаривала Наташа, была судмедэкспертом, психиатром, наркологом; Наталья сама тоже начинала с судмедэкспертизы, сейчас же занималась психотерапией, среди остальных в перечне их специализации имелись так же: гомеопат, психолог — профайлер * (специалист по составлению подробных и точных психологических портретов человека), невропатолог, терапевт.
Все дружной кучкой уселись за столом в кабинете Лагидзе. Отделился только психолог-профайлер, делая вид более важной персоны, хотя и врачом то по образованию не был * (Психология не является медицинской специальностью, психологи в отличии от психиатров, не оканчивают медицинских ВУЗов). Захар Ильич кратенько объяснил задачи вообще и на сегодняшний день в частности, попросив каждого обратить особое внимание на поведение своего подопечного во время происходящей суеты, предполагаемой после особенного знаку — три стука о любую поверхность. Предполагалось проводить исследование одновременно с четырьмя привезенными заключенными, разумеется, без насилия, но с должным пиететом к каждому.
Личное присутствие главного психиатра страны было необходимо, прежде всего, ему самому, что, кроме того придавала вес и серьезность самому исследованию.
Далее директор центра исследований попросил на бумаге изложить каждого свои мысли и предложения, исходя их индивидуального видения процесса, вопросы, которые хотелось бы задать каждому исследователю испытуемым, другие пожелания, что он изучит сразу по их написанию.
Через десять минут доктора, передав исписанные листы бумаги, отправившись в специализированную аудиторию, куда уже были сопровождены привезенные.
В достаточно просторном помещении располагались в круг несколько массивных столов, таким образом, что испытуемые находились внутри него, спинами друг к другу, а испытатели, сидя напротив, могли видеть и коллег, и всех заключенных разом, что позволяло, не меняя своего положения медикам обмениваться впечатлениями, указывать знаками и взглядами на, скажем, необходимость, что-то предпринять или предупредить, а вторым, находясь в визуальном разъединении с друг другом, не иметь возможности контролировать или подсматривать за происходящим.
Заключенным были слышны только слова, вопросы-ответы, на что отводились маленькие временные промежутки. Не понимающим суть исследований, действия врачей казались спонтанными, к тому же некоторые вкрапления в виде вопросов о состоянии здоровья, причин волнения, состояния психики, некоторые другие, специально задаваемые не вовремя и с неподходящими интонациями, могли сбивать с мысли, не позволяя концентрироваться.
Такой метод был выбран в связи с необходимостью, к примеру, создавать действиями трех испытуемых и трех работающих с ними врачей, шумовые помехи, действующие раздражительно на одного исследуемого, с которым проводилось специальное тестирование, требующее не возможности собранности и необдуманности ответов, то есть интуитивных реакций.
Не маловажным стало новшество, придуманное одним из врачей центра — стулья, на которых сидели испытуемые, крепились наглухо в круглой платформе, с возможностью её поворота на оси, что позволяло нажатием одной кнопки перемещать подопечных по окружности для смены врачей, что было неожиданной сменой обстановки. Так приноровиться к манере общения одного врача было невозможно, ведь получив вопрос от первого, отвечать часто приходилось следующему.
Окон в помещении не было, что позволяло создавать разный искусственный световой фон, или неожидано выключив основное освещение, локализовать подсветку только на один стол, направив пучок яркого света в лицо испытуемому, или таким же образом со спины врача, при том, что его тело становилось лишь темным силуэтом, черт лица не было видно, слышался только голос, а остальные участники лишь попадали в слабое освещение. Такой подход мог позволить держать в некотором напряжении испытуемых, постоянно предполагавших грядущее изменение.
Стулья были массивными с возможностью пристегивания одной руки, посредством наручников, оставляя одну свободной по желаемому выбору.
Каждый выбранный промежуток времени происходила какая-то смена обстановки, позволявшая делать выводы о характеристиках подопечных.
Вот один из вариантов, удививший и самих врачей. По прошествии полу часа, за дверью послышался шум, топот ног и удары по двери, коих было три (сигнал поняли не все), после чего, через широко резко распахнувшуюся дверь ворвались люди в камуфляже и, якобы, насильно уводили по очереди докторов, сопровождая все происходящее репликами о психиатрическом беспределе, не верно проведенных экспертизах, совершенных людьми в белых халатах служебных преступлений. Затем в помещение зашли несколько человек, среди которых выделялся высоченный грузин, уже в годах, в генеральской форме. Представившись, он в достаточно жесткой форме высказал свое мнение о том, что считает необходимым всех находящихся здесь преступников расстрелять, но не имеет на это право, его же задачей является, после ареста врачей, сбор заполненный форм заявлений, которые обязаны прямо сейчас написать все четверо, после чего он даст им время на прохождение самых последних тестов на вменяемость во время совершения преступления, на основе которых, те из них, кто будет признан не имевшим возможность контролировать свои действия, будут освобождены от наказания, пройдут новую переэкспертизу, которая определит и лечение, и дальнейшую их судьбу.
На все про все, он отвел десять минут, оставил против каждого листочки с вопросами, заранее предупредив об их несхожести, с чем и покинул помещение с остальными своими подчиненными.
Разумеется, видеокамеры фиксировали все происходящее с нескольких ракурсов, все произносимое записывалось. Даже через стены все покинувшие кабинет люди, чувствовали бешеное напряжение энергетики оставшихся внутри, вполне способное заменить маленькую электростанцию…
Собравшиеся в коридоре, особенно «арестованные» врачи, с трудом переводя дух, переглядывались между собой. Спецназовцы извинялись перед ними, косясь на Лагидзе, как на виновника всего произошедшего, сам он весело улыбался, видя пробивающийся сквозь, еще не покинувшую, озабоченность восторг подчиненных, хотя и с налетом некоторого непонимания.
— Друзья мои, вы уж простите старика, захотелось поэкспериментировать на последок — старый знакомый предложил в помощь своих ребят, ну я и подумал, раз они все равно здесь, надо попробовать…
— Захар Ильич, а вот…, нам послышалось по поводу возможного пересмотра приговоров илиии…
— Я действительно это сказал, наверное, это не совсем корректно, хотя, если присмотреться с той точки зрения предположения того, что исследования окончатся определенными выводами, скорее всего, подтверждающими с научной точки зрения важные недостающие моменты, что позволит заставить законодателя изменить свою точку зрения на определение «вменяемости»… А ответы в таком возбужденном состоянии, сродни тому, что было при аресте, на вопросы составленных по новым методикам тестов…, будем считать это экспериментом в психиатрии, очень надеюсь помогут определить более четко многое в состоянии этих людей на момент совершения ими этих страшных деяний. Так что думаю, что мы можем направить свои соображения в виде настойчивых рекомендаций, от которых они не смогут просто отмахнуться, мы ведь с ними выйдем и на международную арену… — Тут он немного помрачнел, осознав малонужность проводимой работы людям в министерских креслах и в разного рода «думах», и продолжив уже с изрядной долей сарказма, попытался сказать о надеждах:
— … Конечно, я размечтался, что им до людей…, исследований…, медицины…, но не смотря на это, рано или поздно наши усилия пригодятся, а то, что они сейчас напишут, обработанное нами ляжет несколькими листами с вескими фразами в их личные дела — это ли не основа надежды для них, и хоть какое-то оправдание нашего с вами существования?!
— Да, пожалуй, большего для них никто не сделает!.. — Марина и Наталья, стояли рядом со здоровенным парнем в камуфляже и «сферой» на голове, закрывавшей специальным стеклянным забралом лицо, покрытое черной, тканевой маской, из под которой и раздался голос:
— Согласен… нооо… — Обе переглянулись и всмотревшись в глаза одновременно произнесли:
— Никогда бы не подумала!.. — Мужчина снял тяжелую каску, задрал на лоб маску открыв совершенно заканапушенное лицо, увенчанное совершенно отсутствующим взглядом серых холодных глаз, и широко улыбнувшись, представился:
— Сергей…, я почему-то думал, что меня будут ваши опрашивать после прошлого выезда, однако нет…
— А что это, за «прошлый выезд»?
— Да как же… Вот такой же чудик, перестрелял нескольких человек, потом с нами завязал перестрелку, хотели «взять», да в самый последний момент поступила команда на уничтожение, что б без риска…, ну я его и уложил…
— Ё моё! А что вас опрашивать то?
— Ну о его поведении, я ведь и взгляд видел, причем дважды, даже больше — через оптику наблюдал… — Захар Ильич, подошел и начал прислушиваться, Марина видя заинтересованность шефа, продолжила вопросы:
— Хм, разговорчивый какой, ты уж меня извини за мат — я вообще не сдержанная, и ударить могу…
— Я заметил…, всякое бывает…
— А что вы такого во взгляде рассмотрели?
— А не было его, вот знаете, было похоже на глаза у чучел, они даже не двигались, мне показалось, что он не моргал вовсе, хотя, наверное, моргал…
— А движения, мимика, жестикуляции?
— Движения…, мимика вообще, как у резиновой куклы…, жестикуляция… А этооо… — все точно, размеренно, будто просто в тире, а вот потом, что-то произошло, все изменилось…
— И что же?
— Отчаяние! Одним словом можно так сказать. Движения скованные, тяжелые, неуверенные, глаза, как зарики бегают..
— Что, извините?
— Ну кубики такие игральные с точками, обозначающими цифры…, как в нардах, скажем. Их кидаешь, они касаются доски, стен и хаотично так кувыркаются — вот так же.
— Будто проснулся человек и в аду оказался?…
— Нууу типа того…, даже, наверное, в том, что предшествует аду, он ни поверить не мог, ни понять что с ним…, что это все он натворил…, что на него столько стволов смотрит… Мы потому и хотели его живым, но…
* * *
— Ну, коллеги, время…, вперед… — Лагидзе снял кителек, отдал его секретарше, с просьбой повесить ему в шкаф и направился к выходу из кабинета в сторону аудитории, предназначенной для исследований. Он и вошел первым, быстро обошел, даже не отрывающихся от писанины испытуемых, остановился и с сожалением объявил:
— Все, господа, отрываем ручки от бумаги — время вышло… — Воздух разорвали какие-то объяснения, о том, что каждый хотел сказать и что не успел объяснить…
— Так, вы главное на тесты ответить должны были. Доктора, пожалуйста занимайте свои места, согласно выпавшему жребию… — Директор центра, пока еще директор, прошелся еще раз по кругу, собирая ответы и сами тесты. Лист с одного стола отличался по внешнему виду, оставшись почти незаполненным, хотя и имел две строчки, написанные крупными ровными, почти печатными буквами: «СМЫСЛА В СВОЕЙ ЖИЗНИ НЕ ВИЖУ, ПРОШУ МЕНЯ РАССТРЕЛЯТЬ!».
Внимательно посмотрев на писавшего, доктор кивнул головой, что-то отметил на этом же листке и уже выходя, объявил о начале следующего раунда, пообещав вернуться через минут двадцать.
Вернувшись, Лагидзе поставил стул на небольшое возвышение, где стояло некое подобие кафедры, и положив ногу на ногу, внимательно наблюдал за работой коллег, что-то отмечая в маленьком блокнотике. Себе он поставил цель — собрать небольшой, но сплоченный коллектив для нового, задуманного им отдела, единственной задачей которого должно быть изучение «реактивного психоза». Прочитанные им предложения резко отличались друг от друга, написанное четко определило полезность каждого в группе, хотя одно бесполезное лицо, все же, определилось — психолог-профайлер явно выглядел лишним.
Через пару часов перекрестные опросы закончились, шеф определил час отдыха, после чего последовали тестирования, быстро приблизившие вечер первого дня исследований.
По старому знакомству, еще с Питера, Лагидзе пригласил Шерстобитову разделить ужин с ним и его друзьями в грузинском ресторане, где было бы удобно обсудить тему исследований. Женщина согласилась…
Переодевшись на квартире, где она остановилась на время командировки, Марина, вызвала такси, что бы не терять время, сделала несколько записей о, пришедших в голову мыслях, уже по ходу сопрягая и анализируя их с прочитанным в иностранной медицинской литературой, даже не заметила, как подъехала к заведению. Мужской коллектив уже ждал, заранее видя в ней не врача с ученой степенью, а красивую, эффектную даму, приглашенную только ради украшения их общества, в чем сильно ошибались.
Как она не старалась, разговор упорно не желал входить русло темы, интересующей ее уже давно. Снисходительные улыбки, светил психиатрии, в моменты представления ими фактов своей обеспеченности и благополучия, как им казалось для нее должны были быть важнее любой темы. Каждый выпячивал себя, хвалился, изо всех сил пытаясь доказать свою значимость, чем разозлили даже, привыкшего к такой напыщенности Лагидзе, который сделал довольно резкое замечание. Лениво отреагировав на него, они попытались снизойти до ее вопросов, но как показали ответы, они не очень глубоко были осведомлены по этой тематике, а потому сразу перестали интересовать красотку, резко развернувшуюся к начальнику:
— Захар Ильич…, ну Бог с ними…, с вашими друзьями. Коль так получается, вот вы мне скажите, ну ведь если эта тема не хрена никого не интересует у нас, как вы собираетесь разворачивать ее изучение? Это ж надо в один пучок столько свести! Деньги, инвестиции, потенциал научный, опять таки?…
— Дорогая моя, я и свожу, только после последней передачи, меня обещали убрать из психиатрии, официальной, я имею в виду… На этом фоне я могу не многое, сегодняшнее исследование…, оно было в плане, но мы вряд ли успеем его окончить — оно ведь рассчитывалось минимум на пол года, и лишь после этого я хотел создать коллектив единомышленников… А потенциал… — а ты на что?!.. — Поняв, что перестал интересовать молодую и талантливую, один из друзей Лагидзе — гость из Украины, попытался поучаствовать, что бы привлечь к себе внимание:
— Ну и забейте а это! Захарчик, ты же меня со студенческой скамьи знаешь, бери пример — акцентируй внимание на приносящее прибыль… — Оба: и пожилой ученый с мировым именем, и его спутница посмотрели с жалостью на говорившего и продолжили свой диалог, теперь была очередь Марины:
— Значит, кукиш над дадут, а не грант… Блин, ну как же они там не понимают…
— Что бы понимать необходимо мыслить, а с этим там, по всей видимости, проблемы! Поэтому, либо на голом энтузиазме, либо…, либо я даже не знаю…
— Как же мне это интересно!
— Дааа… есть несколько человек, «заточенных» прямо таки под эту тему — троих, вместе с тобой, я уже определил, еще двоих и все получится…
— Я вот подумала…
— Что именно?
— Нам бы историка
— Историка?
— Угу, и историка, сейчас объясню, и иридодиагноста, или доктора, способного ставить диагнозы по внешнему виду, ну там, по сетчатке глаза, состоянию языка, лицу…
— Так, так…, интересная мысль…, ну диагносты, скажем понятно зачем — верная мысль, ааа..
— Вертолет бы с передвижной лаборатории крови…
— Гхе…, что? Вертолет?
— Конечно, представьте, что можно выяснить о состоянии человека, только вышедшего из состояния «сумеречного сознания» и понявшего, что он перебил всю свою семью. Экспресс анализ крови, нам многое сможет объяснить, но брать его нужно сразу, а через десять минут уже поздно…
— Этооо верно, конечно, но тууут…, видишь ли, постановление суда необходимо, что бы сделать такой анализ…
— У нас столько глупых указов…, ну нам нужен, всего-то один разумный, относящийся к такому изучению таакооого вопроса…
— Это у нас только в идиотских фильмах многое могут и умеют всевозможные специальные отделы, чему, впрочем, обыватель верит безотченно, и что потом от нас требует — якобы, я по телевизору видел, значит, и вы можете, а раз можете, давайте!
— Да что ж такое то!
— Ну ладно, а вот историк то — тут ты меня заинтриговала?
— Ну ведь вы понимаете, что «реактивный психоз» — это не чудо двадцатого века?…
— Логично…
— Ему столько же лет, сколько и человечеству!
— Пожалуй…
— Это сейчас пишут непонятно как, а в древности все предельно просто и понятно излагали и слова подбирали безошибочно. Вот к примеру… — это что мне на память пришло вчера, пока в поезде ехала… Вы «Илиаду» помните…, ну так, в общих чертах?…
— Положим…
— Тот самый кусок, где Аякс Телламонид спасет тело убитого Ахиллеса, отбирая его у троянцев. Потом происходит спор между Аяксом же и Одиссеем за доспехи Ахиллеса, который Аякс проигрывает, разумеется не без хитрости и колдовства. После чего Афина, каким-то образом доводит Аякса до неистовства! — это возможно и есть «сумеречное сознание»…, в котором герой начинает биться со стадом овец, приняв их за войско Иллиона. Придя в себя…, заметьте, он не отдавал себе отчета в своих действиях, а до этого испытал не один стресс, вообще-то и война длилась уже несколько лет, и Аякс именно сейчас имел острую необходимость доказать свою значимость…, и доказал на овцах-воинах. Нам этого не понять — другие нравы, а он не смог этого пережить и покончил жизнь самоубийством. Была бы при нем семья, не ее бы он убил?! Не знаю, мне кажется, очень похоже на наши случаи, а раз так, то стоит обратить внимание и на следующее: Аякс единственный из погибших под Иллионом, похороненный в гробу; миф говорит, что по смерти он превратился в цветок гиацинт, по легенде этот цветок произошел из крови одного юноши, возлюбленного Аполлона, которого убили. Цветок из крови необыкновенной красоты!
— Хм… любопытно…, иии…
— А вспомните подвиги Геракла!
— А он то что?! Ааа… убийство своих детей!
— Вот именно. Так и написано, что Гера наслала на него «ужасную болезнь», ну чем не состояние «сумеречного сознания». Лишившись разума, он поддался безумию и в припадке неистовства, так и написано «не-и-стов-ства»…, что есть безудержная ярость, буйство, исступление, а исступление в свою очередь — состояние крайнего возбуждения, при котором теряется самообладание, убивает своих и детей своего брата, кинув их в огонь. После чего он сам осудил себя на изгнание — по ходу тогда это было круче самоубийства, короче, удалился из страны позорным изгнанником, после прошел очищение… Заметьте, особенно отмечено, что именно после этого события он стал способен на подвиги, то есть появилось нечто, что его очень изменило, будь то мотивация…
— Интересно, интересно, то есть, ты думаешь, что история содержит множество подобных фактов, собрав, обобщив и изучив которые, можно найти рациональное зерно… Прекрасная мысль — не ошибся я в тебе!.. — Тут с другой стороны стола послышался несколько растерянным тоном вопрос:
— А Иллион — это что?… — Марина, без злой мысли, просто отреагировав, ответила:
— Дааа…, вам вряд ли интересно…, господин Шлиман * (Археолог самоучка, нашедший по описанием рапсода Гомера, написавшего «Иллион» Трою и не только) давно уже все денежки и сокровища от туда забрал…
* * *
Утро следующего дня никак не входило в нормальное привычное русло Шерстобитовой. Только она начинала, что-то делать, как новая мысль гнала ее к компьютеру или клочку бумаги, где сразу отражалась очередное направление аналитических рассуждений. Все записанное она сразу по приезду в центр постаралась изложить Лагидзе, который сам вызвал ее к себе в кабинет, желая обсудить и вчерашние мысли, и за ночное время пришедшие…
— Ё мое! Захар Ильич, на нас уже смотрят, как на любовников — это ж ужас!
— Да? А я не заметил… Нууу… в мои годы — это не самое жуткое, скорее, приятное заблуждение людей…
— Ну знаете что!
— Знаю, знаю — муж суровый, шуток не понимает, а ты и совсем не такая…
— Типа того… Устала я просто от сплетен…, вот ведь никуда не суешься, сидишь себе тише воды, ниже травы…
— Я думал ты уже привыкла…
— К чему?
— Таков удел всех красивых и умных женщин…
— Ну ладно…, плевать — пусть болтают…
— Что ты вообще думаешь о нашем замечательном «реактивном психозе»?
— А что мне нужно думать?
— Вот те раз… Я вот вчера наблюдал за вашей работой…, так вот, ты очень скрупулезно и часто что-то записывала не только в протоколах, но и в блокнотике…
— А! Вы об этом…, ну есть немного…
— Можно посмотреть записи?
— Можно, но вы в них ничего не поймете…
— Действительно, тогда своими словами…
— Нууу…, вот вчерашняя мысль: на фоне кажущейся или действительной несостоятельности индивида, о ней и знать то никто не знает из близких…, так вот на фоне этой самой мнимой или действительной несостоятельности, под воздействием каких-либо…, тут для каждого индивидуально, клинических или эмоциональных катализаторов, начинает превалировать в сознании безусловный рефлекс — странно звучит, конечно…, ну если хотите, безусловный рефлекс запускает механизм отключения сознания, находящегося в пограничном состоянии, скажем на грани большого срыва, как бывает при «белой горячке», что вводит человека уже в состояние «сумеречного сознания»… Делаю вывод о ведущей роли безусловного рефлекса, по следующим причинам: «реактивных психоз» — поражает только мужскую часть населения планеты; только мужчина, то есть самец, в природе озабочен своей значимостью и состоятельностью своих либидо, потенции (потеря половой потенции для самца в природе равнозначна смерти), силой, и так далее, что, как и у животных, так и у людей играет часто важное значение; только мужчины поражаются кризисом среднего возраста, как раз из-за перечисленного выше, то есть их психическое состояние часто очень зависимо от возможности самоутверждения, я имею в виду тех, кто в этом нуждается, разумеется. Если такового не получается или индивиду кажется, что не получается, то вполне может быть, что при комплексе заданных стрессовых величин и психо факторов мозг способен выстроить другую реальность, или уж я не знаю…, думается даже, что в нашем мозгу проецируется, что-то из подсознания, что нам еще не известно, но что способно отключить разум, оставив врожденные рефлексы без разумной воли, с их яростью при, по прежнему, настойчиво ощущаемом неудовлетворении животной самости. «Сумеречное сознание» допускает или позволяет, или само достраивает, или домысливает ситуацию, переворачивая ее в корне, относительно реальности. Тут может подойти все, но скорее всего, поскольку разум отключен, картина всегда самая примитивная, типа ископаемого: сильнее и состоятельнее тот, кто победит, то есть убьет, а кого и чего уже не важно, а потому включаются примитивные процессы, отталкивающиеся от низменных чувств: обида, огорчение, неприязнь, сексуальная подоплека чувства самосохранения, даже глубоко засевшая мысль о надоедливости близкого человека, типа жены, которую иногда, бывает, хочется поменять на более молодую, сговорчивую, управляемую или возникшая необходимость выбора между женой и любовницей, да мало ли что, у каждого живущего в закромах отброшенных страшных мыслей столько признаков ада, что…, ну короче, тут особенно не важно, так сказать, на что чем наткнется…
Убить кого проще? Того, кто не готов, того, кто не сможет сопротивляться, ответить. Здесь может быть и такой вариант: я докажу, что состоятелен, если сотворю, то что сам считаю невозможным для других или превосходным над обычными особями. Это именно примитивное мышление, на которое подталкивают безусловные рефлексы самцов, без отдачи себе отчета в своих поступках.
Важно, что после включения механизма, «одержимый» достижением цели, ждать не в состоянии, но вполне способен совершать верные, четкие, логичные, хоть и самые простые, действия. Как то: выбор оружия — обычно это огнестрельное, что бы не иметь контакт с целью, здесь срабатывает чувство самосохранения, тоже на уровне безусловного; я думаю, есть случаи, когда «одержимый» останавливается на каком-то другом действии, показавшемся, по какой-то причине более приемлемым, здесь может быть и суицид, и попытка поставить какой-нибудь рекорд — в соответствии с увлечениями и навыками индивида; поступок, скажем, поджег храма Артемиды в Эфессе, да в конце концов, очищение в виде сжигания, отсечения конечностей, которые замараны обо что-то или кого-то — возможны вариант. Вряд ли имеет место планирование, но просто поэтапное восхождение. К примеру: человек гонимый, пусть животным страхом, испытывающий нетерпение, прежде всего, ищет оружие, далее патроны к нему, далее совмещает «прицельную планку» с целью, в зависимости от примитивной мотивации, продиктованной безусловными рефлексами. Мыслей «стрелять — не стрелять» нет, поскольку это происходит машинально: оружие — стрелять, враг — убить. Определение понятия «враг», так же, думаю, относится к рефлексии, хотя, наверное, родство имеет здесь значение, поскольку сквозь завесу «сумеречного сознания» пробивается эмоциональная составляющая, скорее всего, из отрицательного опыта общения с родственником или с любым другим человеком, если трагедия касается именно «домашних». Если любых других, то тут…, тут не знаю, мне кажется просто любой живой объект для уничтожения, где причина: «если это не я, значит необходимо уничтожить», или неприязнь — достаточно разово испытанной, скажем, по отношению к представителю другой конфессии, национальности, полу, в конце концов, а вот что может быть под этой подоплекой: ненависть, просто немотивированная ярость, возведенная в степень бесконечности, ненависть к себе подобным без разбора рода, племени, возраста. Тут вот так и хочется подчеркнуть, что это внушенная сатаной собственная его ненависть к людям, что попущено Богом, либо, как прижизненное наказание человеку, совершающее все это, ведь когда он очнется, то окажется в аду, причем при жизни, что может быть последнее для предупреждения, либо возможность покаяния и искупления в тех условиях, которые ему предначертаны будущим, в нашем государстве «пожизненное заключение» — чем не монастырь с самым жутким монастырским уставом! Причем здесь не Господь наказывает, Он не может, поскольку любит, но человек изъявлением своей воли, выбравшей страсти и грехи, приводит себя к порогу, где его разум сбоит, что Господь и попускает, дабы спасти личность души в вечности…, что, кстати, должно непременно, на мой взгляд, стать примером для множества других.