Вернулась!
Мы смеялись и плакали одновременно, не в силах выпустить друг друга из объятий. Бернадетта тоже бросилась на шею Колетт. Мы стояли, прильнув друг к другу, наши руки переплелись, щеки перепачканы губной помадой. Подошел Люпен с улыбкой до ушей. На плече у него сидел какаду с бабочкой на шее.
– У меня под окнами есть дыра огромная. Я сейчас вам покажу эту дырочку мою, – запел Гедеон.
Мадемуазель Тереза смахнула слезу и, опираясь на трость, тоже присоединилась к нам. Только маркиза держалась в стороне. Но по ее лицу было видно, насколько она взволнована.
Колетт…
Вернулась…
После этого бурного излияния чувств красавица-блондинка протянула свою изящную руку в перчатке в сторону юной девушки, стоявшей возле чемоданов. На вид не более шестнадцати лет, светлые глаза и такой знакомый лукавый взгляд. Только волосы у нее были огненно-рыжие, так и норовившие выбиться из-под берета с перьями.
– Знакомьтесь, это Роми.
54
Мы проболтали всю ночь, валяясь на моей кровати, как в старые добрые времена. Вопросы теснились в моей голове, я хотела знать все. Колетт тоже. Мы перескакивали с одного на другое, отвлекаясь от главного, потом возвращались и спорили, уступая друг другу право голоса, – каждая хотела поскорей услышать рассказ подруги.
Конечно, Колетт знала больше, чем я, – новости об успехах нашей мастерской дошли до нее еще в Америке. Она смогла приобрести все модели наших эспадрилий, прибегая для этого к разнообразным уловкам. Она даже платила одному аргентинцу, чтобы первой получать модели из новых коллекций. Она никогда не сомневалась в моем успехе. Как же она гордилась мной!
– Надо же, Палома! Как хорошо, что ты выколола глаз тому выродку! А то бы мы до сих пор там работали!
Я рассмеялась. Вспомнила Люпена, для которого все обретает смысл, когда оглядываешься на свое прошлое. Из тьмы всегда появляется свет.
– Ну а ты? – взволнованно наседала я на Колетт, сгорая от нетерпения узнать, что же произошло после того жуткого вечера.
Я снова увидела огромный изумруд на пальце Эмильены и ужас в глазах Колетт.
Воцарилась тишина. Заполнила собой пространство между нами, словно огромный зверь, очертания которого мы едва могли различить.
– А она… Вера что-нибудь тебе рассказывала? – спросила она, внезапно помрачнев.
– Нет, никогда.
Это было правдой. Я не осмеливалась затрагивать эту тему в разговорах с мадемуазель Верой. Я боялась не ее гнева, а ее горя. Почему-то мне казалось, что Эмильена своими словами, конечно, причинила боль Колетт, но мадемуазель Веру они ранили еще сильнее.
Высокий голос Жозефины Бейкер смешался с дымом наших сигарет.
Колетт встала и подошла к зеркалу. Внезапно посерьезнев, она внимательно разглядывала свое лицо. Морщинки в уголках глаз. Складочку на лбу.
– Мне следовало чаще писать тебе, Палома. Не проходило и дня, чтобы я не думала о возвращении. Это был непростой выбор.
Я увидела, что ее руки дрожат. Похоже, «непростой выбор» – это мягко сказано.
– К счастью, со мной был Чаплин. Этот человек спас меня.
Перед моими глазами возник момент их встречи в особняке д\'Арампе. Мимика актера. Его пластичное лицо. Блестящее платье нашей красавицы-блондинки. Остановившееся время.
Колетт и Шарло влюбились друг в друга до безумия. Молоденькая француженка нырнула в этот роман с отчаянием обреченной. Он так крепко сжал ее в объятиях, что она вновь обрела дыхание. Под сенью Города ангелов Чаплин сделал Колетт своей музой, своей звездой, своей богиней. Он баловал ее, возил на побережье, в пустыню, вместе они путешествовали по каньонам и лесам. От шикарных апартаментов Шато Мармон до белых стен Санта-Барбары – все восхищало Колетт в этой золотой роскоши, которую омывало море и подпитывал столь характерный для Америки энтузиазм. В этой стране каждый мог написать свою легенду. Придумать себя заново.
Но вскоре Шарло вновь захватила его страсть к кино. Каждый вечер он приходил все позже, озабоченный новыми проектами, премьерами, студиями, он раздражался по пустякам, упрекал ее за нетерпение. В это время Колетт узнала, что беременна. Он был нужен ей рядом. Чаплин пытался ее успокоить, но вскоре его затянуло в новый проект. Одна страсть влечет за собой другую, его пути пересеклись с молодой американской актрисой. Полетт Годдар. Двадцать один год. На ней он женился.
Я вздохнула. Колетт отмела мое негодование взмахом руки.
– О, не волнуйся, они уже развелись! И потом, он оставил мне виллу и щедрую пенсию. Он неплохой парень, но поверь мне, Палома, любовники из артистов никакие! Истерзанный, глубоко одинокий внутри, Чарли в этом смысле не был исключением. Свою улыбку он приберегал для посторонних. А дома становился грустным клоуном. Красивым, гениальным, но очень мрачным.
Как мне не хватало ее откровенности. Как я смогла прожить так долго вдали от нее?
– Между тем Чарли со всеми меня познакомил. Мне предложили роль в одном фильме. Потом в другом. Мой французский акцент считался очаровательным, но конкуренция там жесткая, Палома. А я была уже не так молода…
Погрузившись в воспоминания, она перечисляла фильмы, в которых снималась. Ни один из них не дошел до Молеона. Но я не сомневалась, что Колетт на экране смотрелась великолепно.
– Роми обожала своего отца. Он приходил к ней каждый день. Баловал ее, брал с собой на съемки, придумывал для нее разные истории. Как я могла разлучить их? Так что я держалась, несмотря на одиночество и переставший звонить телефон. Никогда вокруг меня не было так много людей, как в Лос-Анджелесе, Палома. И никогда я не была так одинока.
Мое сердце сжалось. А она повернулась ко мне с улыбкой до ушей.
– Я скучала по тебе, Палома, но не так сильно, как по стряпне Бернадетты! Пошли, мне надо чего-нибудь поесть.
Я толкнула ее на кровать, чтобы первой выбежать из комнаты. Дом мадемуазелей был погружен в темноту. Наш придушенный смех напоминал кудахтанье.
– Тише, перебудишь всех!
На кухне я взяла буханку деревенского хлеба, немного ветчины и сыра.
– Ты же не собираешься открывать бутылку в три часа ночи? – возмущенно спросила я.
– Почему бы и нет? У меня сейчас шесть вечера! Пора возвращаться к привычному распорядку дня.
Тишина. Я не смела задать вопрос. Но потом все же решилась:
– Значит, ты собираешься остаться?
Мои глаза заблестели.
– Нужно же кому-то тобой заняться! – вздохнула она. – Посмотри на себя! Еще немного, и ты превратишься в старую деву, как Тереза!
Потом, снова став серьезной, она рассказала, что Роми закатила скандал из-за их отъезда. Девочка больше не разговаривала с матерью.
– Она обожает своего отца, мечтает стать актрисой и считает Лос-Анджелес центром мира! – воскликнула Колетт, когда я спросила, почему Роми так сердится. – Три веские причины никогда не покидать Калифорнию. И вдруг я объявляю ей, что мы едем во Францию. «В Париж?» – уточнила она. Представь себе ее лицо, Палома, когда я сказала ей, что мы едем в Молеон! Такого места вообще нет на ее карте мира!
К счастью, юная рыжеволосая красотка говорила по-французски. У нее был очаровательный французский с сильным американским акцентом и странными выражениями, привнесенными из английского языка. «Идет дождь из кошек и собак!» – огорчалась она, глядя в окно на не прекращающийся уже несколько дней ливень. «У меня лягушка в горле застряла», – так она жаловалась, что в этой глуши невозможно найти достойного учителя пения и актерского мастерства.
Эта девочка-подросток нисколько не старалась нам понравиться. Все здесь ее раздражало. Но все же в ней было что-то очень притягательное. Ее сморщенный носик, мимика, а еще – та детская прелесть, что проглядывала за ее стремлением выглядеть по-взрослому. У нее был характер. Иногда она напоминала меня саму – ту, которой я когда-то была.
– Так почему вы оттуда уехали? – спросила я Колетт.
Дела Шарло пошли неважно. Его донимали судебными исками и обвинениями со стороны бывшей любовницы, которая хотела добиться, чтобы его признали отцом ее ребенка. От него отвернулись зрители. Газетчики бушевали, вмешалось ФБР, его обвиняли в пропаганде коммунизма. Он стал тенью себя прежнего. Его творческий потенциал сошел на нет. У него начался роман с Уной – восемнадцатилетней протеже, которая ревновала его к Роми.
Чтобы защитить свою дочь, Колетт решила уехать. Да, много воды утекло. Конечно, у нее все еще была обида на мадемуазель Веру. Маркиза украла у нее жизнь. Однажды им придется серьезно поговорить. А пока Колетт было больше некуда деться. Возвращение в Молеон стало очевидным решением.
– С ума сойти, как она похожа на тебя! – воскликнула я с набитым ртом.
На ее лице появилась мягкая, незнакомая мне улыбка. Наша блондинка любила эту девочку до потери рассудка. И была готова на все ради нее.
– Она гораздо умнее своей матери, – сказала вдруг Колетт.
– Ну это не сложно! – рассмеялась я.
Мы словно снова стали совсем молоденькими девчонками. Вино ударило мне в голову. В кухне было тихо и сумрачно, горела лишь одна свеча. Я села, поджав под себя озябшие ноги.
– Роми умна… – глухим голосом продолжила Колетт. – Но она очень хрупкая.
Хрупкая? Эта розовощекая девочка выглядела абсолютно здоровой. Я открыла рот, собираясь снова пошутить. И остановилась, заметив черную тень, мелькнувшую в глазах моей подруги.
55
Вскоре после возвращения Колетт появились новости и от Анри. Конечно, не напрямую – с тех пор, как он уехал в Нью-Йорк, мы не общались – а через прессу. Его имя попало на первую полосу местной газеты La République des Pyrénées. «Наш соотечественник нашел формулу идеальной обуви!» – гласил заголовок. Под заголовком улыбающийся Анри показывал фотографу бежевый ботинок с ребристой подошвой.
Он вернулся из Америки двумя годами ранее. С собой он привез парусиновый ботинок, к которому приделал толстую подошву из разогретого на газовой горелке каучука. Отсюда и название марки: «Патогас»
[4].
Выбросы газа на шахтах и последовавший за ними отказ от джутовых подошв позволили Анри выйти на рынок обуви для активного отдыха. Через несколько месяцев его модели уже были нарасхват: их покупали все – от альпинистов до шахтеров, от спортсменов до туристов. Спустя несколько лет познакомиться с Анри захотел сам генерал де Голль.
– Ваша марка «Патогас» известна во всем мире! – громогласно заявил он во время их встречи на ярмарке в По.
В газетах Анри снова и снова рассказывал свою историю. Идея пришла ему в голову, когда он смотрел на Пиренеи из окна своей мастерской в Молеоне, маленьком городке, затерянном в самом сердце Страны Басков. Он мечтал покорять вершины. Но для этого нужна была хорошая обувь.
В его рассказах не было упоминаний о нашей поездке в Эспелет и о мальчишке с шиной. Я исчезла из его жизни и из его памяти.
Мы с Колетт следили за его восхождением по статьям в газетах. Сегодня в Париже, завтра в Лондоне. С присущей ему изобретательностью он вскоре устроил грандиозную рекламную акцию, отправив трех своих сотрудников в пеший поход по Франции. В течение нескольких месяцев трое Этче (Этчеберри, Этчегоен и Этчебарн) прошли более тысячи километров – и все ради того, чтобы прославить «Патогас». От Молеона до Лилля все только и говорили об Анри, его гении, его харизме.
Судя по фотографиям, он не изменился. Более того, возраст ему был к лицу.
– Дать тебе лупу? – поинтересовалась как-то Колетт, когда я, уткнувшись носом в газету, пыталась получше рассмотреть его лицо.
Я пожала плечами и небрежно перевернула страницу.
Колетт вернулась в мастерскую и руководила работой швей. Жанетта и Анжель были рады столь умелой наставнице и тепло ее приняли. За прошедшие годы Колетт ничуть не утратила своего мастерства. Потрясающая, изобретательная, остроумная: слов не хватало, чтобы описать эту женщину, над которой, казалось, время было не властно.
Ее американские контакты очень нам пригодились для продвижения наших моделей. После танцовщицы танго настала очередь Голливуда открыть для себя мои эспадрильи. Мы отправляли их в качестве подарков актрисам, чьи фото красовались на обложках глянцевых журналов – теперь они приобрели то влияние, которым в свое время обладали кокотки. За их нарядами пристально следили, их обсуждали, им подражали. «Альма» для Мэрилин Монро, «Берни» для Лорен Бэколл, «Тереза» для Марлен Дитрих. А для Элизабет Тейлор – «Роми», сандалии из золотистой кожи на танкетке из натурального джута. Красивая брюнетка с аметистовыми глазами была кумиром нашей девочки. Французских звезд мы тоже не оставили без внимания, и наши эспадрильи пополнили гардероб Жозефины Бейкер, Жанны Моро и совсем юной актрисы, которая нравилась мадемуазель Терезе: Брижит Бардо.
– Господи, да напиши ты ему уже! – рассердилась однажды Колетт, в очередной раз слушая мои жалобы на французскую прессу, которая писала только о достижениях Анри и ни слова о нас. – В конце концов, он всегда вел себя достойно, даже когда ушел от нас. Он заслуживает того, чтобы поздравить его с успехом.
Написать ему? Я чуть было не взорвалась. А я? А он меня поздравил? Месье был не единственным, кто умеет продавать обувь! Вот, буквально накануне Пабло Пикассо заказал у меня три пары «Люпенов» – туфель в черно-белую полоску с темной лентой. А Дали красуется повсюду в моих «Марселях». Кто-нибудь видел, чтобы он рисовал в «Патогасах»? Анри действовал мне на нервы. В голове постоянно крутилась та утренняя сцена, когда он ушел, не сказав ни слова. Неужели ночь с Паскуалем заслуживала почти двадцати лет молчания?
Я скомкала газету. И отправила ее прямиком в корзину.
56
Довольно быстро стало понятно, что Колетт имела в виду под словом «хрупкая».
Первые месяцы после приезда Роми переживала тяжело. Закрывшись в своей комнате, она отказывалась вставать с постели. Колетт беспокоилась, чувствуя себя виноватой. Это она довела дочь до отчаяния, привезя ее сюда! Может, вернуться в Голливуд? Но на что они будут там жить? О том, чтобы снова сесть на шею Шарло, не могло быть и речи, к тому же у него самого ничего не осталось. Судебные тяжбы и неблагодарная публика обобрали его до нитки. Колетт без конца ломала себе голову и не находила выхода. Они были здесь среди своих. Колетт зарабатывала на жизнь. Но если ее саму Страна Басков когда-то исцелила, то ее дочь она, казалось, погрузила в омут тоски.
Роми разговаривала только с мадемуазель Верой. Что, как ты можешь догадаться, Лиз, очень раздражало ее мать. Маркиза была единственной, кто мог вытащить девочку из постели. Она приезжала с Люпеном со своей виллы на побережье и втроем они отправлялись кататься на автомобиле. О чем они говорили? Колетт умирала от любопытства. Но королева по-прежнему избегала ее. Роми тоже. Обстановка в доме была напряженной, и я, занятая в мастерской, проводила там не так уж много времени.
Потом мало-помалу Роми пришла в себя. Каждое утро, стоя перед пюпитром, она пела под аккомпанемент Люпена. Работала над дыханием. Делала упражнения на технику вокала. Расширяла свой репертуар. У нее был альт, что казалось удивительным при ее изящной маленькой фигурке. Когда она пела, в ее глазах отражалась бесконечная гамма чувств. От отца ей досталось очень пластичное лицо. Она была энергичной и трудолюбивой. Трогательной в своей решимости. Однажды она вернется в Соединенные Штаты. Станет новым голосом Америки. Она повторяла это каждый день.
Несомненно, ей было сложно жить в тени такой красивой и всеми любимой матери. Ураган по имени Колетт сметал все на своем пути. Веселая, яркая, обворожительная, она шла по жизни с удивительной легкостью. Роми была мрачнее, необузданней. Ее репертуар отражал переживания девушки, покинувшей родину и скучающей по своему отцу. Она сочиняла небольшие песенки, которые решалась петь только в уединении своей комнаты. За всю свою жизнь, Лиз, я не слышала ничего более пронзительного. Одолеваемая бурями, она цеплялась за все, что могла, чтобы удержаться на плаву.
Однажды утром она присоединилась к нам на кухне, улыбчивая и разговорчивая. Она поцеловала Бернадетту, сделала комплимент элегантности Марселя, спросила, как идут дела в мастерской, и призналась нам, что мечтает стать популярной певицей. Ей вздумалось устроить концерт на вилле мадемуазель Веры. Надо будет разослать приглашения, купить платье, цветы, составить меню, оповестить прессу. Полная эйфории, она строила грандиозные планы, непрерывно обсуждала их, намечала безумные расходы.
– Даром ничего не бывает, Вера! – повторяла она, составляя сотый список покупок для Люпена.
В последующие дни она ничего не ела, день и ночь готовилась к концерту, снова и снова репетировала свои песенные номера. Бедная Вера изо всех сил старалась поспевать за ней, желая побаловать ее, заставить забыть свое горе. Чтобы ей захотелось остаться.
Но через несколько недель настроение Роми снова переменилось. Ее шкаф был набит десятками платьев, но она не хотела надевать ни одного из них. Концерт был отменен, партитуры отложены. До следующего раза.
Роми была совершенно непредсказуема.
Она переходила от смеха к слезам, угрожала поджечь дом и тут же ставила пластинку в граммофон и приглашала мадемуазель Веру на вальс. Иногда, когда ее матери не было в мастерской, она присоединялась ко мне. С задумчивым видом она слушала жужжание швейных машин, кормила Гедеона, разглядывала ленты.
Ее тоска разбивала мне сердце. Я отчаянно пыталась найти слова, чтобы приободрить ее. Печаль в глазах Колетт отражала ту же беспомощность в попытках помочь дочери.
Иногда летний вечер или ужин у камина собирали нас вместе, наполняя всех удивительной радостью жизни. Тогда мы забывали о времени, печалях и изменчивом настроении Роми. Мадемуазель Вера часто брала ее с собой в Биарриц. Роми знала там всех. Ее приглашали на все приемы. Каждый раз по настоянию маркизы она пела. Ее голос вызывал всеобщее восхищение.
– Эта девочка однажды прославится! – восклицали гости.
Комплименты ни к чему их не обязывали, а Вере было приятно. Но как только гости расходились, Роми оставалась наедине со своими надеждами, нотами и песнями.
А потом она заинтересовалась мужчинами. Начала пробовать свои чары. От матери ей досталась изумительная фигура. Никто не мог устоять перед ее медовым взглядом. Мадемуазель Вера присматривала за ней, но, в конце концов, девушка не делала ничего плохого, занимаясь тем, что доставляло ей удовольствие. Если Роми думала шокировать ее, приглашая к себе под одеяло весь Биарриц, то она глубоко ошибалась! Что бедняжка могла сделать, чтобы взбунтоваться? Курить? Вера протягивала ей сигарету. Пить? Бернадетта тут же откупоривала бутылку. В этом доме удовольствие было религией. Представь себе, Лиз, как трудно было Роми быть бунтующим подростком с таким окружением, как наше!
И вот однажды случилось то, что и должно было случиться. Роми забеременела.
57
– Ты собираешься его оставить? – со всей возможной деликатностью спросила Колетт.
Роми пришла в ярость. Ей скоро восемнадцать! Кто такая ее мать, чтобы указывать ей, что делать? Колетт даже не решилась спросить имя отца ребенка. Годы спустя, когда я задавала Роми этот вопрос, она всегда отвечала туманно, намекая то на молодого молеонца без будущего, то на богатого американца, бывшего на побережье проездом, тем самым подсознательно воспроизводя историю встречи своих родителей.
Двумя годами ранее она решила отправиться к отцу. Он изредка писал ей короткие письма, в которых говорилось в основном о кино. Он женился на Уне, которая уже родила ему троих детей и собиралась родить еще пятерых.
Роми собрала чемоданы, купила билет и приготовила наряд на день их встречи. Убитая горем мадемуазель Вера с трудом убедила ее сообщить отцу о своем приезде. Сначала она отказывалась, но в конце концов все же написала самое очаровательное письмо, на которое была способна. Она писала о своих планах стать певицей, о том, каким трамплином может стать для нее Лондон, и, самое главное, о том, как ей хотелось бы жить с ним. Она так по нему скучала!
Ответ не заставил себя долго ждать.
В письме, напечатанном на машинке старательной секретаршей, он рассказал ей о своем новом проекте – потрясающем фильме под названием «Огни рампы», в котором будут сниматься его дети. Он вышлет ей билет на самолет, чтобы она могла посетить премьеру, но жить ей лучше в Стране Басков. Он очень занят. Бывает ли она у д\'Арампе? Она обязательно должна передать им привет от него. Он целует ее и просит беречь себя.
Прочитав это письмо, Роми совсем пала духом. Его дети? А как же она? Разве она не его дочь? Почему ей не предложили сняться в фильме, как всем ее братьям и сестрам? Неужели для него она значила меньше, чем они? Ее восхищение отцом разбилось о стену его безразличия.
На какое-то время беременность поменяла ее образ мыслей. Она занялась вязанием, день и ночь вышивала распашонки, тратила деньги, которых у нее не было, на детские принадлежности. Она решила, что будет любить этого ребенка так, как, по ее мнению, никто и никогда не любил ее саму.
А Колетт, узнав о беременности Роми, совсем сникла. Разумеется, можно стать матерью и в восемнадцать, но если ты при этом так уязвима, как Роми… Что будет с ее мечтами? Как она сможет стать успешной певицей с ребенком на руках? И, прежде всего, как она будет заботиться о ребенке, если не способна позаботиться даже о самой себе? Конечно, Колетт будет ей помогать, но матери ведь никто не заменит.
Колетт держала эти опасения при себе, но наши ночные разговоры в моей комнате становились все более редкими. Люпен всегда ее выслушивал, пытался успокоить. Роми не одна. У нее есть все мы, чтобы помочь и поддержать.
– Но она так молода! – тревожилась Колетт. – Мне так хочется, чтобы она поняла – я желаю ей лишь добра! А она со мной больше не разговаривает, как будто боится, что я испорчу ей жизнь! Вчера она мне даже сказала, что я ей завидую! Завидую, Люпен!
У нее на глаза навернулись слезы.
Темный великан долго молчал, сочувствуя и ей, и Роми, которая страдала не меньше матери.
Затем он сказал:
– Колетт, может быть, тебе стоит начать с того, чтобы изменить в себе то, что ты хочешь изменить вокруг себя.
Она вопросительно уставилась на него расширившимися глазами. Что означают эти загадочные слова? Ее материнское сердце, переполненное печалью, не желало прислушиваться.
Я пойму эту фразу лишь годы спустя, когда, сидя в одиночестве у камина, буду прокручивать в памяти хронику тех лет.
58
Только растущая популярность наших эспадрилий смогла вернуть немного красок лицу Колетт. Американские заказы достигали рекордного уровня. Мы работали, не разгибая спины, доходы мастерской были на высоте. Лиз Тейлор написала письмо, чтобы поблагодарить нас. Она собирается сниматься в наших эспадрильях в своем следующем фильме, крепко обнимает Колетт и, конечно, ее дочку, которая, как она надеется, так же прекрасна, как всегда. Роми была на седьмом небе.
И все же, несмотря на успех наших эспадрилий в Голливуде, во Франции они не были широко известны. Я, конечно, радовалась нашим заокеанским достижениям, но – и я бы скорее умерла, чем в этом призналась, – завидовала популярности, которой добился Анри. Ни одна газета, даже самая паршивая, не написала о нас ни одной статьи. Нам было далеко до того обожания, которым национальная пресса окружила создателя «Патогас».
И вот однажды зимним днем перед мастерской остановилась машина. Из нее вывалилась веселая компания в мехах, широкополых шляпах и изящных лодочках. Возглавлял ее круглолицый лысеющий мужчина лет пятидесяти, который спокойным шагом вошел в мастерскую. Идеально скроенный костюм, шляпа хомбург, узкий галстук с зажимом. В руке он держал кожаные перчатки, что придавало ему внушительный вид. Колетт решила, что он похож на похудевшего Хичкока, и оказалась не так уж неправа. Этот человек не был кинорежиссером, но к нам его направила Марлен Дитрих.
– Она отказывается носить что-то, кроме моих изделий, – пояснил он. – За исключением обуви – тут она говорит только о вас и ваших эспадрильях!
Из сопровождающей группы раздался вежливый смех. Худощавый Хичкок кивнул в сторону на швей.
– Вы все делаете вручную?
– Да. Станки мы используем только для плетения джутовой подошвы.
Кто этот человек? Он казался немного смущенным, несмотря на свою непринужденную элегантность. Колетт с ее неотразимой улыбкой первая подала ему руку.
– Не хотите ли осмотреть мастерскую, месье?..
– Диор. Кристиан Диор.
Затем, со скромностью воистину поразительной для столь известного человека, он добавил:
– Я – кутюрье.
Жанетта широко раскрыла глаза, я побледнела, а Колетт, как ни в чем не бывало, взяла его под руку. Анжель с пылающими щеками беззвучно шевелила губами: «Кристиан ДИОР?»
Я пожала плечами и покачала головой. Для меня это было так же неправдоподобно, как и для них.
Расправив плечи, швеи вернулись к работе. Улыбаясь краешками губ и непривычно высоко держа головы, они старались преподнести себя месье Диору с лучшей стороны, словно ожидая, что он выберет их своими новыми музами.
Ты, конечно, догадываешься, Лиз, что все мои швеи прекрасно знали это имя. Более того, в свободное время они шили себе платья «а-ля Диор», пытаясь воспроизвести его приталенные силуэты с покатыми плечами, подчеркивающие бюст. В его платьях Corolle и костюмах Bar для них не было никаких секретов. В глазах швей этот скромный лысеющий мужчина был настоящим героем. Несколькими годами ранее он совершил переворот в мире моды. Вернул ей немного мечты. Его платья призывали женщин к флирту, страсти и наслаждению. К ценностям, которые были нам так дороги.
Диор с любопытством рассматривал рулоны джута, станки для изготовления плетенок и наперстки, зажатые в ладонях швей. Затем он перевел взгляд на меня.
– Это очень необычная мастерская. Качество ваших изделий заслуживает всяческих похвал! В них есть тот шик и неуловимая женственность, которые я так люблю. Простоту и хороший вкус нельзя переоценить.
Он оглядел мою мальчишескую фигуру:
– Мне нравится ваш образ, – сказал он деликатно.
Я поблагодарила его, удивленная. Мои узкие бедра, брюки со складочками и плоская грудь были совсем не похожи на его любимые силуэты с пышными юбками и осиными талиями.
Вытащив из кармана блокнот и карандаш, он сосредоточенно начал рисовать.
В мастерской все затаили дыхание. Иглы перестали двигаться, швеи замерли, понимая, какая им выпала привилегия. Прямо у них на глазах писалась история моды.
Через некоторое время он протянул мне набросок.
– Сможете обуть эти модели?
Я всмотрелась в тонкие изысканные линии. Мягкие широкополые шляпы. Платья длиной до щиколотки. И эти огромные банты, подчеркивающие талию. Высокие, стройные песочные часы.
– Можно? – спросила я, указывая на его карандаш.
Рядом с его моделями я набросала контур сандалии на высокой платформе, украшенной крупным бантом.
Его лицо озарилось.
В течение двух часов мы сделали десятки эскизов. Я рисовала, он добавлял, я придумывала, он восхищался. Диор был щедрым, забавным, чувствительным и полным тайн. И он был решительно настроен включить наши эспадрильи в свой будущий показ. Следующую коллекцию он представляет 1 апреля. Модели будут сразу же пущены в продажу. Сумеем ли мы поставить ему по тысяче пар каждой из них к этому сроку? Его устроит та цена, которую мы назначим.
59
Как только машина отъехала, мастерская взорвалась нашими ликующими возгласами.
– Марлен Дитрих! – кричала Колетт в эйфории.
– Дефиле! – орала я вне себя от восторга.
Швеи забрались на столы, мы начали танцевать, Колетт откупоривала бутылки шампанского. Анжель и Жанетта все еще не могли поверить тому, что видели. Наши эспадрильи будут выходить под маркой Диора! Вскоре к нам присоединились мадемуазель Вера, Люпен и Бернадетта.
– Кр-р-ристиа-ан Дио-ор-р-р! – радостно вопил Гедеон.
В тот вечер мы выпили эквивалент годового производства дома Рюинар. Мастерская была наполнена смехом, танцами и всеобщим ликованием.
И лишь глубокой ночью Колетт сказала:
– Однако у нас всего три месяца…
Утомленные весельем, швеи продолжали улыбаться, развалившись в широких креслах.
– Дамы, – вздохнула я, – надеюсь, до прихода весны вы не рассчитываете на сон.
Следующим утром мы приступили к работе. Модели были сложные. Колетт делала образцы, а потом обучала остальных. От Диора мы ожидали поставки тканей и фирменных этикеток. Все было высочайшего качества, вплоть до лент из тонкого шелка, которые он планировал прислать нам из Парижа. Времени было в обрез, и ничего нельзя было оставлять на волю случая. Мы переходили в высшую лигу.
Следующие недели мы плели, шили, мерили, кроили. Сосредоточенные, полные решимости показать все, на что мы способны. Мне очень не хватало Дон Кихота – иногда казалось, что я сейчас увижу его, играющего с лентами. В проигрывателе на полной громкости крутились пластинки Биг Джо Тёрнера и Рут Браун. Люпен регулярно снабжал нас новинками из Соединенных Штатов. На протяжении этих трех месяцев в наших ушах не переставая пульсировал свинг, задавая ритм иглам, прокалывающим ткань.
Склад заполнялся кремовыми коробками с эспадрильями, бережно обернутыми в папиросную бумагу. Наши спины ломило, глаза слезились. Мадемуазель Вера сокрушалась, что теперь видит нас исключительно склонившимися над работой с иглами в руках.
– Остановитесь хоть на минутку, выпьем по бокалу!
– Им некогда, мадемуазель Вера! – одергивала ее Бернадетта. – И потом, мы же не хотим, чтобы они шили для месье Диора вкривь и вкось!
Кухарка из кожи вон лезла, каждый день готовя для нас пиперады, телячье рагу «ашоа» и баскские пироги.
– Не знаю, успеем ли мы закончить вовремя, – жаловалась Колетт, – но килограмм по десять к апрелю наберем точно!
Бернадетта не желала ничего слушать.
– Ешь, дурочка! Пока толстый сохнет – худой сдохнет.
И она включала музыку погромче, чтобы взбодрить нас и разогнать неизбежную апатию, которая наваливалась на нас после ее пантагрюэлевских обедов.
Без музыки мы бы ни за что не уложились в сроки. Люпен решил познакомить нас с новым музыкальным течением, захватившим уже всю Америку: с рок-н-роллом.
– Рокенроль? – переспросила я, не переставая удивляться широте его познаний.
– Некоторые говорят, что это музыка дьявола. Но вот увидишь, скоро никто не сможет жить без нее.
Он опустил иглу на пластинку. Зазвучало пианино Луиса Джордана в сопровождении трубы и ударных. По мастерской прокатился странный свинг с оттенком джаза и соула. Музыка была просто завораживающей. Я вспомнила то неудержимое желание танцевать, которое вызвал у меня чарльстон, когда я услышала его впервые. Казино в Биаррице. Цифра пять, рулетка и фишки, которые однажды утром у Герреро Анри положил мне на стол.
Его лицо по-прежнему хранилось в каждом уголке моей памяти.
60
Середина февраля. С онемевшими от холода руками, укутавшись в шарфы и натянув толстые шерстяные носки, мы упорно продолжали шить. Швеи как будто не дышали. Не произносили ни слова. Брови нахмурены. Лица сосредоточены. Под музыку из постоянно включенного проигрывателя мы уже проделали титаническую работу. У нас все получалось, потому что мы не знали, что это невозможно. Вот как можно описать обстановку в нашей мастерской в ту зиму.
– Осталось всего шесть недель, – заметила Колетт как-то вечером.
Ее лицо осунулось от усталости, но волнение придавало ее глазам особый блеск.
– Если будем продолжать в том же темпе, у нас все получится, – ответила я скорее оптимистично, чем уверенно.
Колетт кивнула.
Вдруг дверь распахнулась, и в мастерскую влетела красная, запыхавшаяся Бернадетта.
– Колетт! Колетт! – кричала она. – Да Боже ж ты мой! Вы скоро совсем оглохнете от этой сумасшедшей музыки! Даже телефона не слышите!
Оказалось, Люпен уже полчаса пытался дозвониться до нас. У Роми начались схватки. Только что отошли воды.
Побледнев, Колетт бросила иглу и побежала к дочери. Ребенок решил появиться на свет на месяц раньше срока.
В доме мадемуазелей царила суматоха. Только что приехал доктор Лами. Мадемуазель Вера выглядела неожиданно элегантно, впрочем, как и всегда при встрече с ним. Позже она заявила, что готовилась таким образом к появлению на свет ребенка. Мы же не хотели, чтобы он сразу решил вернуться обратно, не так ли?
Несмотря на усталость и волнение, Роми просто сияла. Она не могла дождаться встречи с новым человечком!
– Мальчик? – с улыбкой спросил Люпен.
– Да! – воскликнул Марсель, мечтавший о партнере для пелоты, которого Бернадетта так и не смогла ему подарить.
– Тужься! Тужься! – кричал Гедеон.
Но ребенок не спешил. Мы ждали в гостиной. Долго. Нервно. Кусая ногти. Под огромными часами больше не было разговоров об эспадрильях, о Диоре и тем более о рок-н-ролле. Все наши молитвы были направлены на Роми.
Наконец послышались крики, радостные возгласы, и в гостиной появился доктор Лами. Мадемуазель Вера выпрямилась и поправила платье.
– Девочка!
Всеобщее ликование. Колетт бросилась в комнату. Она осыпала свою дочь поцелуями. По ее лицу текли слезы. Роми улыбнулась. В руках она держала маленькую розовую куколку, которая смотрела на свою мать большими удивленными глазами. Я погладила ее крошечные пальчики на белой простыне. Рассмотрела ее нежные губки, жемчужно-розовые ноготки, тонкие черные волосы. Я никогда не видела ничего прекрасней этого ребенка.
Меня захлестнула буря эмоций, лавина нежности. Такая огромная любовь к такому маленькому созданию, о которой меня никто не предупреждал.
Прижавшись друг к другу, Колетт, Бернадетта и я восхищенно созерцали этот маленький кусочек мира, который вскоре перевернет наш собственный. Три добрые феи. Растроганные и молчаливые.
– Как ты собираешься ее назвать? – через некоторое время спросила мадемуазель Тереза.
Имя? Мы даже не думали об этом!
– Элизабет Чарлин Клодетт, – с улыбкой ответила Роми. – Но вы можете называть ее просто Лиз.
61
До показа новой коллекции оставалось меньше месяца. Чем ближе была дата, тем напряженнее мы работали, стремясь уложиться в срок. Последняя модель была сложной. Сандалии на танкетке, расшитые сотнями мелких бусинок от подошвы до лент. Швеи изнемогали от усталости. Музыки уже не хватало для поддержания духа.
– Еще немного, последний рывок! – подбадривала я их, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми.
Моя игла двигалась между плетенкой и тканью на автомате. Мозг отключился.
В доме мадемуазелей обстановка была совсем другой. Роми переживала лучшие дни своей жизни. Каждое кормление, каждое купание, каждая смена пеленок были чудом – всякий раз новым. Бессонные ночи, колики, болезненно налитая грудь – все эти заботы молодой матери были ей как с гуся вода. Казалось, ничто не может омрачить ее счастья. Роми пребывала в эйфории. Но, как обычно, это продлилось недолго.
Мы были так заняты работой, что не заметили смены ее настроения. После трех недель абсолютного блаженства твоя мать, Лиз, начала сдавать. Одиночество бессонных ночей подточило ее жизненные силы.
Через несколько дней после твоего рождения заболел отец Бернадетты, и ее позвали ухаживать за ним. Роми пришлось справляться со всем самой: кормить тебя днем и ночью, стирать, а иногда даже готовить. Мадемуазели были уже в возрасте, Люпен и Марсель делали все возможное, чтобы помочь, но мадемуазель Тереза нуждалась в постоянном уходе и присмотре. Старая учительница слабела день ото дня. Нас очень беспокоило ее состояние.
Однажды вечером в мастерскую позвонила мадемуазель Вера. Роми нехорошо, мы должны немедленно приехать. Можно подождать часок? Нам нужно было закончить работу и… Однако мадемуазель Вера настаивала. Анжель и Жанетта кивнули, отпуская нас. Они сами закроют мастерскую, когда все доделают. Поблагодарив их, мы схватили свои пальто и запрыгнули в машину. Было уже темно. Стоял жуткий, пронизывающий холод.
Приехав, мы обнаружили, что у Роми истерика. Она на весь дом кричала, что собирается убраться отсюда к черту. Она больше не может этого выносить. С черными кругами вокруг глаз, измученная, бледная как полотно, она клялась, что умрет, если ей не дадут поспать. Ты плакала в колыбели. Твой плач сводил ее с ума. Роми была обессилена. Больше, чем мы. Больше, чем кто-либо. Первые недели материнства совершенно вымотали ее.
Колетт бросилась обнимать ее, а я, как могла, пыталась успокоить тебя. Ты была голодна – из набухшей груди Роми под блузкой сочилось молоко.
– Я сама мерзость, отбросы мочи и блевотины! – вопила она в ярости. – Заберите ее! Я больше не хочу этого!
Ее трясло, в глазах ее плескалось безумие. Колетт была в ужасе.
– Я еду в Париж! – кричала Роми. – Без нее!
Мы оторопели. Ты заплакала еще громче. Мадемуазель Вера попыталась успокоить твою мать. Тщетно.
– Да заткните же ее! – заорала она.
Я взяла тебя на руки. Дала пососать мой палец. Колетт пыталась вразумить твою мать. Но она ничего не хотела слушать. В конце концов Колетт, исчерпав все возможные доводы, не выдержала:
– Ты можешь хоть раз в жизни попытаться действовать по-взрослому? Ты теперь мать! Попробуй вести себя достойно!
Наступила тишина. Ты уснула у меня на руках.
– Достойно? – неожиданно спокойно переспросила Роми.
Твоя мать была больна, Лиз. Ты знаешь об этом, наверное, лучше, чем я. Но в то время никто не мог дать определение болезни, которая грызла ее.
Она разразилась принужденным, безумным смехом.
– Ты говоришь о достоинстве? Ты, лишившая меня отца? Не сумевшая удержать его?
Ее глаза заблестели.
– Идеальная семья, четыре ребенка, вилла в Швейцарии – это могли бы быть мы! Но нет, ты сдалась!
Колетт была потрясена.
– Роми, я не виновата, что твой отец бросил нас, я…
– Виновата! Ты всегда сдаешься! Думаешь только о себе! А я? Кого-нибудь волнует, что я буду здесь делать?
Она билась в истерике.
– Ты решила закопать себя здесь, в этой дыре! Снова!
Колетт не знала, что ответить. Разговор казался бессмысленным. О чем вообще шла речь?
– Ты должна была выстоять! Потребовать объяснений! Но нет, ты испугалась! Ты даже не поговорила с Верой с тех пор, как мы вернулись.
Она вытерла нос и глаза рукавом.
– Роми… – слабым голосом произнесла Вера.
Лицо старой мадемуазели выражало страшную усталость. Но Роми еще не закончила.
– Вера отдала тебе все! Тебя ждал весь Париж! Но ты все испортила!
Колетт покачала головой. По ее щеке скатилась слеза.
– Вы просто жалкие, все вы! – выплюнула Роми нам в лицо. – За всеми вашими вечеринками и шампанским скрывается обитель отчаяния! Здесь все наполнено жертвенностью! Чувством вины! Ты со своей сестрой! – она ткнула пальцем в мою сторону. – Тереза со своей! Без конца бичуете себя за то, что погубили их! Ради Бога, Роза, открой глаза! Твоя каторжная работа, твоя монашеская жизнь, все это не вернет ее!
Это был удар под дых.
– А ты! – повернулась она к маркизе. – Пожертвовала собой ради Колетт!
– Роми, – повторила Вера, – успокойся, ты несешь черт знает что. Ты не знаешь, как все было.
Роми бросила на нее мрачный взгляд, говоривший о том, что она совершенно не собирается успокаиваться. И уж тем более молчать.
– Скажи ей! – ледяным тоном приказала она.
Вера опустила глаза. Измученная тайной, отрезанная от других своей ложью, старая дама вдруг предстала передо мной во всей своей хрупкости.
– Скажи ей что? – выкрикнула Колетт.
Откуда твоя мать узнала? Она была чрезвычайно умна, Лиз. В отличие от меня, она смогла собрать пазл воедино. Нашла недостающий фрагмент.
– Вера, что все это значит? – спросила встревоженная Колетт.
Тишина. Колетт в недоумении переводила взгляд с Веры на Роми и обратно.
Я тоже ничего не понимала. В голове всплыли слова Эмильены. Расстроенная свадьба. Маленькая Коспа. Отъезд. Что заставило Веру поговорить с герцогом? Разрушить жизнь Колетт?
Все это не имело смысла. По отчаянию на лице подруги я поняла, что она тоже в растерянности. Она схватила Веру за руку. Начала трясти ее. Старая мадемуазель не реагировала. По ее морщинистой щеке скатилась слеза.
– Говори! – крикнула Колетт.
Ты снова заплакала у меня на руках. Роми издала яростный вопль, проклиная все на свете. Она сейчас что-то сожжет или убьет кого-нибудь, она клянется! Схватив пальто, она выбежала из дома, и входная дверь за ней захлопнулась.
Я хотела ее догнать, но Люпен остановил меня. Он прошептал несколько слов на ухо Марселю. Водитель со шрамом тоже исчез.
62
В гостиной повисла густая тишина, которую лишь изредка прерывало потрескивание дров в камине. Мадемуазель Вера в темном бархатном платье стояла, отвернувшись к окну. Ее взгляд терялся в зимней ночи.
С чего начать? Тридцать лет она знала, что этот день настанет. Тридцать лет она подбирала слова. День настал. Но она не была готова.
Роми не нужны были объяснения, чтобы понять, что происходило между ее матерью и мадемуазель Верой. Что стояло между ними, о чем королева не отваживалась заговорить. Любовь, готовая на все. Пожертвовать карьерой, отмести сожаления, бросить вызов слухам и злым языкам.
Одним словом, материнская любовь.
– Мне было двадцать восемь, когда ты родилась, – сказала наконец мадемуазель Вера хриплым голосом.
Колетт не шевелилась, отказываясь понимать. С кем говорит Вера? С ней?
Маркиза с поникшими плечами вдруг показалась совершено надломленной.
– Нет… – прошептала Колетт.
Тишина. Вера повернулась к ней. В глазах ее была бесконечная печаль.
– Нет! – повторила Колетт.
Я взяла ее за руку. Совершенно потрясенная.
– Мне было пятнадцать, когда я приехала в Париж. В кармане ни гроша, только клочок бумаги с адресом. Последний известный адрес моей матери. Серый пансион в темном переулке. Консьержка отказалась впустить меня. Я простояла перед ее дверью целый день. Вечером она все же назвала мне публичный дом, в котором видели мою мать.
Сидя в углу с пледом на коленях, ее слушала Тереза. Конечно, она знала эту историю. В морщинистой руке старая учительница сжимала носовой платок, в ее глазах стояли слезы. Ей было больно слушать мучительную исповедь Веры.
– Оказалось, что моя мать умерла. Мне предложили занять ее место. Я не ела два дня. Но все равно отказалась.
Она произнесла это слово одними губами. За ее привычной сдержанностью угадывалась та решительная молодая женщина, которой она была когда-то.
– Я нашла место прислуги и комнату под крышей, ледяную зимой и душную летом. Это был рабский труд, плохо оплачиваемый, изнурительный. Одна девушка рассказала мне о мужчине, который иногда водил ее в рестораны. Предложила мне присоединиться к ним. Конечно, я поняла, что это значит, но согласилась. Так все и началось.
Колетт дрожала. В этой маленькой гостиной, затерянной в баскской ночи, Вера воскрешала прошлое. В ее рассказе оживал веселый Париж начала века. Время разврата, оптимизма, роскоши и экстравагантности.
– Я быстро поняла, что следует быть требовательной. Не говорить «да» первому встречному. Не ждать от мужчин слишком многого. Следить за своей внешностью. Всепоглощающие чувства, страсть, ревность – все это нужно было полностью исключить. Я могла полагаться только на себя. Список моих знакомств постепенно пополнялся. Моими клиентами были аристократы, искавшие развлечений. Как-то после вечера в ресторане «Амбассадор» один журналист написал обо мне статью. Я выросла на юго-западе, в краю жюрансонского вина. Он прозвал меня маркизой де ла Винь – маркизой виноградной лозы.
В камине потрескивал огонь, но было все равно холодно. Я поежилась. Ты по-прежнему сосала мой палец.
– Один из мужчин стал наведываться ко мне регулярно. Подарил мне квартиру, машину, драгоценности. Он же познакомил меня с хозяином «Фоли-Бержер». Это был мой шанс. Я, как и Роми, мечтала стать певицей. Понадобилось немало времени, но я добилась своего.
По комнате пронесся ледяной сквозняк. Вошел Марсель, закутанный в толстый свитер. В руках у него была банка смеси для кормления и стеклянная бутылочка. Я передала тебя Люпену – с таким крохотным существом на руках он казался еще огромнее – и он унес тебя на кухню.
– В «Фоли-Бержер» был набор новых артистов, способных привлечь публику. Я была стройной и не слишком застенчивой, с приятным голосом. Меня взяли.
Колетт не сводила глаз с Веры. Впервые на ее лице были заметны прожитые годы.
– Но мой заработок был мизерным. Я все равно зависела от мужчин. В особенности от одного. Герцога де Монтегю.
Я бросила взгляд на Колетт и заметила, как она напряглась. Мадемуазель Вера села. Этот разговор вымотал ее.