Неужели я думала, что если появлюсь в штанах, то меня примут за мужчину? Кассиры хохотали, хлопая себя по ляжкам. Шли тридцатые годы, Лиз. Женщина-предприниматель? Это звучало так же правдоподобно, как верблюд, играющий на гитаре. Женщина, желающая взять кредит? То же самое, что пингвин, танцующий в дюнах.
Я снова и снова прокручивала в голове все возможные варианты. Оставался лишь один выход: попросить денег у мадемуазель Веры. Для меня это было совершенно немыслимо. Неприемлемо. Мадемуазели и так уже много сделали для меня. Мне хотелось добиться всего самой.
– Просьба о помощи не делает тебя слабой, Палома, – сказал мне Люпен однажды утром, когда я мрачно размышляла о своем будущем. – Она лишь означает, что ты хочешь стать еще сильнее.
Он медитировал каждый день на берегу реки, сидя на скамейке: спина прямая, мускулистая грудь медленно поднимается и опускается в такт дыханию. Каждый раз, когда мне было неспокойно, ноги сами несли меня к нему. Я кружила вокруг, как пчела в поисках пыльцы.
– Перестань суетиться. Ответы на твои вопросы находятся прямо здесь.
Я села рядом: плечи опущены, руки лежат ладонями вверх – все как он учил. Сделала глубокий вдох. Шумно выдохнула. И мои мысли вернулись к прежним метаниям. Согласится ли мадемуазель Вера помочь мне? Смогу ли я вернуть ей деньги? Найду ли я покупателей на свои эспадрильи? Я умела рисовать, у меня были идеи, но полностью отсутствовало умение вести дела. Этот проект был совершенно безумным!
– Палома…
Глубокий голос Люпена. Спокойствие баскской деревни.
– Я в тебя верю. И мадемуазель Вера тоже.
Он знал ее лучше, чем кто-либо.
Мы помолчали. В моей голове снова замелькали вопросы. Поэтому я спросила:
– Вы давно знакомы с мадемуазель Верой?
Он вздохнул и открыл глаза. Понял, что сеанс медитации на сегодня отменяется.
– Давно.
Вопрос жег мне язык, и я не удержалась:
– Ты действительно работал в цирке?
Люпен замялся. Он встал, нависнув надо мной своим огромным торсом. Стряхнул пыль с брюк, одернул пиджак. И подал мне руку.
– Можно сказать и так.
По моему телу пробежали мурашки – я сгорала от нетерпения услышать его рассказ. Истории о Париже начала века завораживали меня.
– Это было странное время, Палома… Странное время.
Он медленно двинулся вперед и заговорил, не отрывая глаз от горизонта. Мы шли через парк, наши туфли блестели от росы. Журчание реки заглушало его голос.
– Я встретил мадемуазель Веру в «Фоли Бержер». Публика обожала маркизу, но постоянно требовала новизны. Хозяин кабаре изощрялся как мог, чтобы привлечь клиентов. Ничто не считалось слишком безумным, слишком большим, слишком необычным. Кенгуру-боксер, человек-пушка, собака-акробат, слоны-музыканты, укротительница змей, женщина с бородой, жонглирующие карлики и черный Геркулес, поднимающий лошадь одной рукой.
– Это был ты?
– Это был я.
Люпен, одетый в леопардовую шкуру, пользовался почти таким же успехом, как мадемуазель Вера с ее шелковыми пеньюарами, драгоценностями и сногсшибательной фигурой. Но в отличие от нее, он жил в ужасных условиях. Хозяин, распоряжавшийся Люпеном и остальными циркачами, почти всю выручку оставлял себе. Однажды вечером, когда труппа собиралась отправиться на гастроли по другим столицам, мадемуазель Вера предложила ему сделку. Ночь с ней, и он списывает долги Люпена.
Испытывала ли маркиза слабость к эбеновому гиганту? Не думаю. Просто впервые мужчина смотрел на нее не как на кокотку или трофей, а как на смелую, свободную и щедрую женщину. Под его взглядом мадемуазель Вера родилась заново. И этот дар стоил любой жертвы. В том числе и провести ночь с таким мерзавцем, как хозяин цирка.
А хозяин, хоть и считал себя всемогущим, распахнул глаза от изумления, будто ему неожиданно вручили выигрышный лотерейный билет. Цирковых артистов много. А маркиза де ла Винь – единственная. В то время ночь с ней была недосягаема для простых смертных. Лишь немногие богачи могли претендовать на ее общество.
Разумеется, он не колебался ни секунды.
На следующий день Люпен явился в дом мадемуазель Веры. На его плече сидел болтливый какаду. Хозяин проявил королевскую щедрость. Он хотел, чтобы маркиза его запомнила. Ведь он, судя по всему, ее точно не забудет.
Она радушно приняла Люпена в своем особняке. Но зачем он здесь? Она бы не отказалась от попугая, но сам Люпен был отныне свободен.
– Я знаю, – ответил Люпен. – Но скоро вам понадобится моя помощь.
Вера и бровью не повела. В конце концов, если он хочет остаться, она ему только рада. Люпен не был прикован к ней пожизненно – мадемуазель Вера ценила свободу других так же, как свою собственную, – но если ему нужны деньги, она найдет, чем его занять. Люпен согласился. Он уже понял, что их судьбы накрепко связаны.
Она заказала для него семь костюмов у самого дорогого портного. Научила его работе дворецкого, как она себе ее представляла. И вскоре он стал ее самым верным другом. Через некоторое время Люпен и Гедеон стали сопровождать маркизу на все светские вечеринки, что только добавляло таинственности ее образу.
– И тебе никогда не хотелось уйти? – спросила я. – Зажить своей жизнью, жениться?
– Случай не представился. А самое главное, Палома, не просто жить, а жить хорошо. Я считаю мадемуазель Веру своим самым близким другом. Она уважает меня, я уважаю ее.
Люпен, несомненно, пережил непростые времена. Но он излучал спокойствие, которое придавало его словам еще больший вес.
– Мадемуазель Вера тщательно подбирает свое окружение, – продолжал он. – Если ты не доверяешь себе, доверься хотя бы ей.
На следующий день я ждала, когда маркиза усядется перед мольбертом, чтобы поговорить с ней. Не успела я закончить подготовленную речь, как она согласилась. Она не сомневалась, что я верну ей долг. А я сомневалась, хоть и старалась этого не показывать.
Благодаря ей у меня теперь хватало денег на помещение для мастерской, станки, бобины джута и рулоны полотна. Анри разразился радостными криками. Колетт уволилась из мастерской Герреро. Втроем мы были полны решимости покорить весь мир.
Мы выбрали одноэтажное здание на окраине города. Длинная прямоугольная комната, не слишком широкая и не слишком узкая. В глубине стояли станки для плетения веревок, разноцветные рулоны ткани, катушки ниток, ящики с лентами. Справа – широкая рабочая поверхность для резки полотна. В центре – длинный деревянный стол, стулья и пять швейных машин.
В мастерской было тихо и светло. В углу, под большим окном, я установила рабочий стол и кровать, спрятанную за ширмой. У меня по-прежнему была комната у мадемуазелей, и я ни за что бы не отказалась от наших ужинов, но мне нравилось работать по ночам, в уединении ангара. Дон Кихот играл с веревками, точил когти о подошвы и разбрасывал ленты по комнате, а я рисовала в полумраке, более изобретательная и решительная, чем когда-либо.
На торжественном открытии мастерской присутствовали Люпен, Марсель, учительница и Бернадетта. Выстрелили пробки от шампанского. На большом столе, посреди машин, Бернадетта сервировала королевский ужин. А на десерт Люпен вручил мне большую коробку, перевязанную лентой. Образ этого великана с сияющими от волнения глазами до сих пор вызывает у меня самые нежные воспоминания.
– Пока не накопишь на духовой оркестр! – сказал он.
Внутри оказался новенький граммофон. И десятки пластинок с чарльстоном.
– Моя очередь, моя очередь! – восторженно воскликнула маркиза.
Три предыдущих дня мастерская была в ее полном распоряжении. Туда допускался только Люпен. Гедеон запел «Марсельезу», а мадемуазель Вера торжественно, с присущей ей элегантностью, сдернула большую белую простыню, покрывавшую одну из стен.
Всю ширину комнаты занимала большая цветная фреска: на кобальтовом фоне, среди звезд и луны, парили черно-белые силуэты птиц.
Так родилась Мастерская Ласточек.
40
Начало было трудным. Нас никто не ждал.
У крупных предприятий, таких как мастерская Герреро, были давние и постоянные клиенты. Основными покупателями эспадрилий в то время были шахтеры с севера Франции и пастухи Южной Америки. Это был закрытый круг фабрикантов, в котором всем заправляли старые деловые баски.
Прошло три месяца, а мастерская все еще работала вхолостую. Ни одного заказа на горизонте. Клиентам нужны были простые, надежные эспадрильи, без каблуков, лент и прочих финтифлюшек. Мои модели никого не интересовали. Накатывало уныние. Поэтому однажды утром я приехала в мастерскую на машине Люпена. Если клиенты не идут к нам, значит, мы поедем к ним. Южная Америка была далековато, но север Франции – всего в двух днях пути.
С чемоданами, набитыми эспадрильями, Колетт, Анри и я отправились в путь, в эти угольные края, столь непохожие на наши. В течение трех недель мы посещали местные шахты. Колесили по шахтерским поселкам. Встречались с клиентами. Выслушивали их пожелания. Рассказывали нашу историю. Урезали маржу до минимума. Наше трио не осталось незамеченным. Анри с его беретом и костюмом, я с мальчишеской фигурой и вихрастой головой и Колетт с ее смелыми платьями, с ее озорным нравом, с ее хрустальным смехом, который сметал все на своем пути.
Шахтеры изнашивали по одной паре в неделю. Под землей стояла удушающая жара. Рабочим подходили только легкие и удобные эспадрильи. Им нужны были простые, однотипные модели, удобные для хранения. Я придумала модель попрочнее, с укрепленным носком и более толстой подошвой. Одному из директоров понравилось. Чем он был очарован – моими эскизами, энтузиазмом Анри или улыбкой Колетт? Неизвестно. Но факт остается фактом: мы получили первый заказ.
Вернувшись, мы принялись за работу. Я уговорила двух девушек с фабрики Герреро помочь нам с пошивом – ласточки всегда искали дополнительный заработок для пополнения своего приданого. Я также пригласила Жанетту, родители которой каждый год селили к себе испанок. Девочка выросла в красивую девушку, которая была не против прокладывать стежки от пятки к носку ради пары новых шляпок.
Все вместе мы разработали эти новые эспадрильи. Мои изысканные модели могут и подождать. Нам было далеко до масштабов наших конкурентов, но по крайней мере наша жизнь была радостной, свободной от угроз Санчо. Наш портфель заказов постепенно пополнялся новыми клиентами.
Мастерская занимала все мое время, все мои мысли, все мои ночи. Но никогда еще я не была так довольна жизнью. Нам с Анри пришлось отказаться от наших еженедельных прогулок, что немного приостановило его несвоевременные предложения руки и сердца. Меня это не огорчило. Рядом со мной были два моих лучших друга. Наши споры не разделяли, а, наоборот, объединяли нас. Чарльстон и взрывы смеха делали светлее наши долгие дни. И пусть мы продавали только обычные модели, лишенные какой-либо оригинальности, я продолжала рисовать. Будущее было радужным, мое воображение – безграничным. Рано или поздно у нас все получится. А пока эти минуты, проведенные в одиночестве в тиши мастерской, наполняли меня счастьем.
Жизнь мадемуазелей шла своим чередом – работа в школе, веселые вечера, поездки мадемуазель Веры и Люпена на побережье. Маркиза завела себе гнездышко в Биаррице. Обустройство и декорирование этой виллы, расположенной высоко над морем, полностью занимало все ее время. К сожалению, мы с Колетт не могли ни в полной мере участвовать в этом, ни уделять больше времени Бернадетте. Наши откровенные разговоры по вечерам остались в прошлом. Кухарка, впрочем, не выглядела несчастной. Если бы я была повнимательней, я бы заметила новый блеск в ее глазах. Но мои мысли были заняты другим. Я чувствовала себя канатоходцем, который жонглирует заказами, внештатными ситуациями, денежными потоками. Конечно, мастерская забирала у меня все силы, но при этом я впервые прикоснулась к той жизни, о которой мечтала. Равновесие между усердием и воодушевлением. Хрупкое равновесие.
Однажды вечером мы праздновали день рождения Колетт. Без рулетки, без дворцов, без поездок на автомобиле. На это не было ни денег, ни времени. Зато в гостиной мадемуазелей нас ждал поистине пантагрюэлевский ужин с редкими винами, которые раздобыл Люпен. Мы танцевали, пели и смеялись над выходками Гедеона. Как в старые добрые времена. Когда часы пробили полночь, Марсель, Люпен и Анри удалились.
Мадемуазель Вера зажгла сигарету. Слишком рано ложиться спать, сказала она нам, ставя пластинку в граммофон. Колетт принялась рассказывать о своей последней любовной интрижке. Как у нее хватало времени на все эти похождения, при ее-то занятости? Это было выше моего понимания. Эта девушка была не просто красивой, в ней было какое-то волшебство – казалось, она скользит по жизни, как лебедь по воде. В ней жил огонь, который никогда не угасал. Она нам в деталях описала все преимущества и недостатки своего нового любовника. Мы хохотали и не могли остановиться, не зная, что нас забавляет больше – ее красочные описания или возмущенное лицо мадемуазель Терезы.
– Ну а ты, Палома? – обратилась ко мне мадемуазель Вера между двумя взрывами смеха. – Нет ли у тебя желания оценить достоинства не очередных эспадрилий, а какого-нибудь мужчины?
Все дружно кивнули.
– Жаль вас разочаровывать, но у меня полно других дел!
Бернадетта захихикала. Дон Кихот мяукнул. Гедеон запел:
– В ресторан зайдя парижский, встретил я одну малышку…
Колетт сокрушенно покачала головой. Мыслимое ли дело, в двадцать с лишним лет все еще не знать мужчины? Как такое вообще возможно! Она огорчалась каждый раз, когда мы говорили об этом. Я как никто была знакома с бесконечным разнообразием мужских атрибутов, могла перечислить названия самых невероятных поз – и все это так и не перейдя к практике.
– Это просто поразительно – достичь таких успехов, ни разу не испытав мужской ласки! – удивлялась мадемуазель Вера.
Бернадетта опять хихикнула.
– Может, откроем еще бутылку шампанского? – предложила Колетт.
Виконт продолжал, сидя на люстре с подвесками:
– Она приковала мой взгляд, так прекрасен был ее…
– Гедеон!
Мадемуазель Тереза, смущенная тем, какой оборот приняла наша беседа, пошла приготовить себе травяной чай. Но маркиза и Колетт еще не закончили со мной.
– Я могла бы познакомить тебя с кем-нибудь… – как обычно предложила Колетт.
Я закатила глаза.
– А что насчет Анри? – с предельной серьезностью подхватила мадемуазель Вера. – Он сможет помочь нам?
Я изо всех сил пыталась сменить тему, Гедеон продолжал распевать фривольные куплеты, Бернадетта наполняла наши бокалы марочным «Блан де Блан», а в это самое время зеленоглазый пастух с кожей нежнее хлопка садился на корабль в Буэнос-Айресе.
41
Он прибыл из Аргентины за эспадрильями, вином и хамоном. Группа баскских пастухов отрядила его сделать оптовые закупки. Пастбища там были огромные, овцы исчислялись тысячами.
Его пригласил Герреро-младший. Повседневная жизнь фабрики мало интересовала нового хозяина, но он любил время от времени появляться там с новым клиентом. Это было поводом для грандиозного застолья и пикантных историй, сопровождавшихся громогласным хохотом. Говорили о женщинах, хлопали себя по ляжкам, попивали вино и только затем договаривались о сделке. Так был устроен мир деловых мужчин.
Аргентинец хотел обсудить цены. Заказы за десять лет удвоились, эспадрильи заполняли люки трансатлантических кораблей, а пастухи хотели носить только баскскую обувь. После обеда Герреро-младший повел его на фабрику. Выпятив живот и положив руку на плечо гостя, он показывал молодому пастуху свою империю. Реки ткани, тележки с джутом и сотни швей, затерянных среди грохочущих машин.
Когда Санчо поставили руководить мастерской, Кармен заняла его место бригадира. В промежутках между двумя беременностями она установила в своей швейной армии железную дисциплину. Эффективность и производительность были ее девизом. По сравнению с ней Санчо был просто ягненком.
Когда хозяин представил их друг другу, Кармен сразу же узнала Паскуаля. Он выплыл из глубин ее памяти, как из тумана, покрывающего вершины гор. Кармен набрала вес. Замужество сделало ее черты более жесткими и добавило в темные волосы белые пряди. Узнает ли он ее?
– Здравствуй, Паскуаль.
Чудесная улыбка пастуха озарила мастерскую, и Кармен покраснела, смутившись. Было время, когда она могла бы соблазнить его. Теперь эта мысль даже не приходила ей в голову.
Девушки удивленно переглянулись. Значит, хозяйка умеет не только гавкать? Может быть вежливой? Радоваться присутствию мужчины?
Паскуаль тепло поприветствовал ее – он не забыл то путешествие через Пиренеи. Принялся расспрашивать о новостях из деревни, о жизни в Молеоне, о ласточках.
Кармен была полна доброжелательности. В деревне все хорошо, Луис женился, Амелия ждет четвертого ребенка, Молеон очень милый и гостеприимный город, а мастерская Герреро славится прекрасными условиями труда для испанок. Ее речь была безупречной. Довольный хозяин кивал головой и поглаживал усы.
– А Роза? Как у нее дела? – спросил под конец Паскуаль.
Кармен странно усмехнулась, повернувшись к Санчо. Услышав мое имя, новый руководитель поднес руку к отсутствующему глазу.
– Роза плохо кончила, – ответила Кармен глухим голосом. – Она свела знакомство с дурными женщинами и, думаю, стала такой же, как они.
Паскуаль нахмурился. Одернул пиджак. Герреро-младший прочистил горло и в беседу вмешался Санчо. Экскурсия была окончена. Можно было подняться в кабинет и обсудить сделку между мужчинами.
Каждый день Анри пил кофе рядом с площадкой для игры в баскскую лапту-пелоту. Там он узнавал свежие новости со всего мира, выслушивал сплетни. Держал руку на пульсе города. Начальник вокзала, официант в баре, игроки в пелоту – все были не прочь поболтать с ним. Так он узнал и о прибытии покупателя из Америки, которого баскские пастухи отправили к Герреро-младшему.
Не теряя ни минуты, он схватил шляпу и, одетый в свой единственный костюм – тот самый, что был на нем в вечер нашего знакомства, – примчался к мастерской Герреро. Ждать пришлось долго, но он не торопился. Рыба была достаточно крупной, чтобы постараться не упустить ее.
Анри мог заговорить кого угодно. Надо же, какая удачная встреча! Как, Паскуаль не слышал о Мастерской Ласточек? Испанец не должен закупаться у французов! Он знает одну девушку, землячку Паскуаля, которая шьет лучше всех. Не согласится ли он выпить с ними?
– Как ее зовут? – спросил Паскуаль, которому этот Анри показался очень симпатичным.
– Роза. Роза да Фаго, – ответил Анри как раз в тот момент, когда они перешагнули порог мастерской.
В это время я заканчивала важный заказ для шахтеров с севера Франции. И, подняв голову, мгновенно пожалела, что не успела подготовиться к этой встрече. Господи, как красив был этот мужчина! Он обзавелся бородой и прибавил в мышцах. Но его опаловые глаза, матовая кожа и манящие губы произвели на меня еще большее впечатление, чем в моих воспоминаниях. Залившись краской, я уставилась на него, не в силах пошевелиться.
Паскуаль бросился меня обнимать. Черный берет оттенял его зеленые глаза, так что они казались еще ярче. От него приятно пахло землей и мускусом. Мне сразу же захотелось прижаться к его плечу. Обнаженной.
– Роза! Вот это да! – воскликнул он.
Анри улыбнулся. Кажется, дело двигалось в правильном направлении. Он провел Паскуаля по мастерской, не забывая нахваливать качество наших тканей, оригинальность моделей, искусность нашей небольшой команды. Экскурсия, разумеется, закончилась демонстрацией моих эскизов. Паскуаль рассматривал мои рисунки один за другим. Внимательно изучал каждый карандашный штрих. Медленно переворачивал страницу за страницей. На тот момент, Лиз, я еще не видела ничего более чувственного, чем эти руки, нежно касающиеся моего блокнота. Меня охватило оцепенение.
– У тебя настоящий талант…
Я подозревала, что пастухам не нужны каблуки, перья и блестки. И уже собиралась рассказать о простых, но очень качественных эспадрильях, которые мы поставляем на северные шахты, когда он добавил:
– Аргентинки обожают моду. У меня в Буэнос-Айресе есть подруга – танцовщица танго, я уверен, что ей это очень понравится.
Подруга? Я замерла. Как она выглядит? Дотрагивались ли до ее тела эти руки, которые так меня заворожили?
– В Аргентине ее уже хорошо знают, а она очень любит яркие костюмы.
Мы с Анри молчали. Во время поездки по шахтерским поселкам мы узнали, что говорящий клиент всегда перспективнее молчащего. Умение слушать – очень важное качество. И не только в любви.
– Может, подарить ей одну-две пары? – предложил он. – Возможно, благодаря ей вы сможете заявить там о себе.
Паскуаль был не только красив как бог, но еще и щедр и доброжелателен. На моем лице блуждала глупая улыбка. Я не могла составить и двух связных предложений. Видя, что я не реагирую, Анри воскликнул:
– Блестящая идея! Мы дадим тебе несколько моделей разных размеров. Что скажешь, Палома? Твои модели в Америке!
Я восторженно закивала.
– За Аргентину, овец и за танго!
Я ни на секунду не поверила в эту затею. Танцовщицы танго, скользящие по полу в эспадрильях? Но я вежливо соглашалась, стараясь сохранить не только энтузиазм Анри, но и ту тоненькую ниточку, которая начала завязываться между мной и Паскуалем.
– И за ласточек, которые взлетели! – радовался Анри.
У Анри была масса достоинств, но больше всего мне нравилось, что он по-настоящему гордился работой со мной. Он никогда не упускал случая отметить, что я была первой женщиной, вставшей во главе мастерской. И, по его мнению, далеко не последней: скоро женщины совершат свою революцию. Я тебе уже говорила, Лиз, что Анри всегда опережал свое время.
Следующий час мы провели за непринужденной болтовней, как трое друзей, знакомых с детства. Анри откупорил бутылку и достал из ящика местную колбасу. Я поставила пластинку в граммофон. В мастерской заиграла негромкая джазовая мелодия.
На улице было уже темно. Откинувшись на стуле, в одной рубашке, Анри без конца расспрашивал Паскуаля о его новой стране. Несколько свечей на столе освещали теплым светом фреску мадемуазель Веры.
– Как вы познакомились? – вдруг спросил Анри.
Паскуаль, замявшись, опустил глаза. По моей спине пробежала дрожь. В моих мыслях улыбка Альмы заслонила руки красавца-пастуха.
– Он был там, когда моя сестра… – пробормотала я. – Когда моя сестра…
Я не смогла закончить фразу. Игла добралась до центра пластинки. Граммофон заскрежетал.
– Понятно, – тихо сказал Анри.
Паскуаль откашлялся. Взглянул на часы.
– Думаю, мне пора.
Анри вскочил на ноги. Где он остановился? Можно пройтись вместе. А мне нужно было закончить кое-какие дела.
– Очень рад был повидать тебя, – сказал Паскуаль, глядя на меня своими зелеными глазами.
Не помню, что я ответила. Я потерялась где-то среди аргентинских пастбищ.
Он сунул коробки с обувью под мышку, кивнул мне, и дверь в мастерскую захлопнулась.
Я была оглушена. Измучена необходимостью сдерживать порывы собственного тела, которое больше не узнавала. С трудом сдерживала желание прильнуть к этому рту. Да что со мной такое?
Я схватила карандаш и бумагу. Рисовать, чтобы занять голову чем-то другим. Очистить ее от мыслей, столь же непристойных, как песни Гедеона. Дрожащей рукой я набросала изгиб ноги. Перед глазами стоял изгиб его шеи. Лента вокруг щиколотки. Его пальцы на моих запястьях. Хрипло застонав, я разорвала лист.
На столе медленно догорали свечи. А рядом – мой блокнот, пустые бокалы, остатки нашего импровизированного ужина.
И его берет.
42
Раздались три осторожных стука в дверь.
Мое сердце остановилось. Там, с другой стороны – его улыбка, его глаза. Его руки.
– Я…
– Вот, держи, – перебила я его, протягивая то, за чем он вернулся.
Между нами пробежали искры. «Что на моем месте сделала бы Колетт?» – раздался голос внутри меня. Ответ был очевиден. Но на самом деле вопрос заключался в другом: нужно ли мне следовать ее примеру?
– Ты ничуть не изменился.
Раскаленная тишина. Поднеси спичку – и мастерская запылает.
– А ты изменилась, – ответил он.
А потом указал подбородком на мои короткие волосы:
– И тебе идет.
Снаружи ночная прохлада, стрекот сверчков, пенье жаб. Его красота меня завораживала. Его зеленые глаза, четко очерченные скулы, отрастающая борода и улыбка – ах, Лиз, эта улыбка!
«Черт возьми, Роза! – кричал голос в моей голове. – Ответь что-нибудь! Пригласи его войти! Стоило ли слушать истории Колетт, чтобы вот так стоять и ничего не делать!»
И тогда, не задумываясь – почти не задумываясь, – я коснулась его губ своими. Вкус местного вина и дальнего ветра. Мягкость горных пастбищ и сила больших просторов. Никогда в жизни я не пробовала ничего вкуснее. Он взял мое лицо в свои руки. Погладил по щеке. Я вся была одним большим криком желания. Его кожа на моей. Я пылала.
В полутьме мастерской, за ширмой, скрывавшей мою кровать, я пыталась справиться с переполнявшими меня эмоциями. Мой разум силился вспомнить советы Колетт. То, что я обнаружила под своими руками, не имело ничего общего с рисунками на чердаке. Это был призыв к наслаждению. Билет до рая в один конец.
Волна жара захлестнула меня. Его руки, его рот, его запах, вкус его кожи, его хриплое дыхание – внутри меня все перевернулось. Среди эспадрилий, тканей, лент я вдруг в полном смятении обрела все то, чем так долго пренебрегала.
И поняла, что больше не смогу без этого обойтись.
43
Он спал.
В тусклом свете свечей я внимательно разглядывала его лицо. Изгиб губ. Изысканные черты. Прислушивалась к его тихому дыханию.
Буря внутри меня утихла. Я парила, укутанная мягким облаком, безмятежная и безмолвная.
Было полнолуние. Люпен говорил, что каждый новый цикл луны требует обновления. Нужно загадать желание. Сбросив старую кожу, направить мысли к новым горизонтам. Заявить о своих намерениях. Что я могла попросить у луны? В тот момент лишь один вариант казался мне подходящим. Снова и снова переживать этот накал, это буйство чувств. У меня не осталось других целей – разве что умереть вместе с ним. В постели.
Паскуаль в нашей мастерской, кто бы мог подумать? Забавно, что самые важные события в жизни часто происходят в одно мгновение. Я чувствовала, что стою на перепутье. Дела в мастерской шли хорошо. Паскуаль мог бы уехать из Америки, перебраться ко мне, найти работу пастуха здесь. Или я могла бы уехать с ним – сесть на корабль, открыть для себя новый континент. Нужна ли я ему там? Может, его уже кто-то ждет? Танцовщица танго в ярких нарядах или богатая наследница на коне, с волосами цвета пшеницы? Нет, это невозможно, мы созданы друг для друга. Внезапно идея брака показалось мне не такой уж абсурдной. Кто бы не подписался на вечность? Я еле сдерживалась – так мне хотелось разбудить его и снова наслаждаться им до самого рассвета. Что подумает мадемуазель Вера, если я все брошу и последую за ним? Не обидится ли на меня Колетт, если я от всего откажусь? Я едва знала его! Но я его любила.
Слово было произнесено: я влюблена! Может, у меня с мадемуазелями не так уж и много общего? Пусть они решили закончить жизнь в одиночестве, но я же не обязана следовать их примеру. Я напишу свою собственную историю. Проложу свой собственный курс. Вместе с Паскуалем меня ждет новая жизнь.
Я задула свечу. Скользнула к нему под одеяло. В полудреме он поцеловал меня. Я еще не знала, что это наш последний поцелуй.
44
Меня разбудил звук ключа в замке.
Я вскочила. Нельзя допустить, чтобы нас застали здесь вместе!
– Паскуаль! Одевайся, уже…
Пусто.
Кровать была пуста.
– Роза? – послышался голос от входа.
Мяукнул Дон Кихот. На подушке лежал клочок бумаги, вырванный из моего блокнота. Несколько второпях нацарапанных слов. Его ждут на берегу. Корабль отплывает на следующий день. Он был рад повидаться и желает мне удачи. Заканчивалось все страшными словами: «Береги себя».
– Роза, ты здесь?
Я была оглушена.
– У меня отличная идея, Палома! Ты только послушай…
Береги себя.
Свежевыбритый Анри заглянул за ширму. И застыл, изменившись в лице.
В мгновенье ока его взгляд скользнул по лежащей на полу одежде. Помятые простыни. Мои голые плечи.
Я была бледной как смерть.
Паскуаль ушел.
– Что здесь… – запинаясь пробормотал Анри.
Кажется, я услышала, как его сердце покатилось по полу и разбилось на куски. Оно лежало рядом с моим. Расколотое. Вырванное из груди.
«Береги себя». Все равно что «забудь меня» или «живи без меня».
– Роза, как же … как ты могла… как же так?
Голос Анри звучал едва слышно. Он доносился до меня откуда-то издалека. Как в тумане.
Внутри него шла борьба между нежеланием верить в катастрофу и необходимостью смотреть фактам в лицо. Внутри меня кипела та же битва. Та же кровавая битва. Только с другими лицами.
– Анри… – наконец смогла выдавить я.
Он, все еще не веря, качал головой. Речь шла уже не только о нас двоих, но и о мастерской. Обо всем, что мы построили. О наших планах.
Я хотела его успокоить, объяснить, удержать. Но смогла произнести только одно:
– Анри, он ушел.
Как будто это могло все стереть.
Анри снова покачал головой. Опустил плечи, отвернулся. Я вскочила с кровати, натянула рубашку. Побежала за ним.
– Анри, прости меня!
Ледяной пол под моими босыми ногами. На синей стене черно-белые ласточки эхом вторили моему крику.
– Анри! – крикнула я. – Я тебя предупреждаю! Только попробуй уйти, не выслушав меня.
Оцепенение сменилось гневом. Что на меня нашло! Как я могла дать волю таким глупым мыслям? В своих мыслях я выглядела свободной, но в глазах Паскуаля была просто доступной девкой! А теперь еще и в глазах Анри!
Анри остановился. Он стоял ко мне спиной. Слезы навернулись мне на глаза. Я воспарила к небесам. И перепутала любовь с желанием. Приземление было ужасным. Мне было стыдно. Я чувствовала себя униженной. Не могла найти слов, чтобы исправить то, что разрушила.
– Анри, – взмолилась я. – Мы оба нужны мастерской. Ничего не изменилось.
Он обернулся. Его глаза блестели.
– Я люблю тебя, Роза. И даже если для тебя это ничего не значит, для меня изменилось все.
Я покачала головой. Я попала в ловушку. В ловушку его любви. Моего желания. В ловушку! Стоило мне ощутить себя свободной! Раз в жизни сделать то, что хочу, как все рассыпалось у меня на глазах! А ведь это именно он учил меня следовать за своей мечтой! Ничего не бояться!
– Я ничего тебе не обещала, Анри! – крикнула я.
По моей щеке скатилась крупная слеза. Я была в ярости. Почему я должна оправдываться? Я не сделала ничего дурного! А мое собственное горе? Кто-нибудь собирался меня утешить?
– Ты так и не понял, что я никому не принадлежу! Анри, я не принадлежу тебе и никогда не буду принадлежать! Как я должна сказать это, чтобы ты услышал?
Жесткая атака. Прямая. Мои слова вонзались в него как отравленные стрелы. Они разрушили нашу дружбу. Растоптали остатки его надежд. Разбили наши мечты. Уничтожили наше будущее.
Анри кивнул, ошеломленный. Он услышал меня. Он возвращал мне мою свободу. Он надел шляпу и ушел.
45
– Он вернется. Дай ему время.
Колетт не волновалась. Анри расстроился, но он это переживет. Главным предметом ее интереса был Паскуаль. Какой он? Хороший ли он любовник? Колетт сокрушалась, что не познакомилась с ним, и хотела знать все.
– Любовь как лошадь, Палома! Когда падаешь, нужно поскорее вернуться в седло.
Колетт знала толк в любовных разочарованиях. И что-то мне подсказывало, что ни один из тех мужчин, с которыми она встретилась в Стране Басков, так и не смог загладить сердечную боль от ее парижской любви.
Но она была права. По крайней мере, я так думала. Нужно было двигаться дальше. В конце концов, как говорила мадемуазель Вера, случилось и кое-что хорошее. Я наконец-то узнала, что такое чувственное наслаждение. И явно больше не собиралась от него отказываться.
Конечно, это следовало отпраздновать.
Как-то раз, путешествуя с Люпеном, маркиза познакомилась с одной семейной парой. Автомобиль мадемуазель Веры сломался километрах в пятнадцати от Молеона. Марсель копался в двигателе, пытаясь завести его, но так и не смог. Шел проливной дождь, и Люпен вызвался сходить за помощью. По дороге он и встретил месье и мадам д\'Арампе.
Супруги, которым было за пятьдесят, оказались приветливыми и дружелюбными. Они были богаты, очень богаты. Потомки знатного баскского рода, они владели красивейшим домом на холме. Роскошный особняк, затерянный среди сельских пейзажей. Они обожали устраивать приемы и вечеринки, на которые съезжался весь Биарриц в поисках развлечений. Принцы крови и короли финансов, великие художники и простые смертные – все они охотно оставляли огни побережья ради этого дома в самом сердце провинции Суль. Они стекались на приемы месье д\'Арампе, который стремился открыть для них душу Страны Басков.
В тот день д\'Арампе разослали приглашения на званый ужин. На «маленькую скромную вечеринку» они пригласили нескольких друзей, которые были проездом в этих краях. Колетт была наслышана об их незабываемых приемах и очень обрадовалась возможности посетить один из них.
Никогда еще я не видела ее такой сияющей, как в те дни. В мастерской она обрела смысл жизни. Она заботливо и терпеливо наставляла работниц. Все они восхищались ею и ее талантом. Жизнь кокотки осталась далеко позади. Колетт была самостоятельной и независимой. Встречалась с мужчинами, когда подворачивался случай. Таких свободных женщин в те времена было немного.
Что касается мадемуазель Веры, то я подозревала, что у нее роман с одним джентльменом с побережья. Она стала больше смеяться, ее не раздражали замечания мадемуазель Терезы. А самое главное – она убрала свою пишущую машинку и кисти. Маркиза решила жить дальше.
По случаю приема Колетт нашла в магазине на главной улице длинное облегающее платье, которое подчеркивало ее самые сокровенные изгибы. Золотистое, мерцающее чудо из парчи, скроенное по косой, обволакивало ее тело жидким металлом. Длинные прозрачные рукава частично открывали плечи. Я уже привыкла к красоте Колетт, но в тот вечер она была просто ослепительна.
Вдохновившись фильмами, которые иногда показывали в Молеоне, она сделала короткую стрижку, осветлила волосы и стала подкрашивать губы ярко-красной помадой. Настоящая американская актриса, но с лукавым, неуловимо дерзким оттенком, свойственным француженкам.
Мадемуазель Вера выписала из Парижа розовое платье из тюля, усыпанное золотистыми стеклянными бусинами. Прямая тога на тонких бретельках с плиссированной баской, подчеркнутая блестящим поясом. Маркиза была похожа на греческую статую.
Наши вечера были, конечно, великолепны, но они не шли ни в какое сравнение с теми усилиями, которые мадемуазель Вера и Колетт предприняли, чтобы произвести впечатление на гостей д\'Арампе.
Этот вечер будет самым грандиозным из всех. И самым трагичным.
Праздник был в самом разгаре, когда появилась наша веселая компания. Мадемуазель Тереза улыбалась, Бернадетта сияла. На самом деле, она уже несколько недель пребывала в неизменно хорошем настроении. Она встретила кого-то? Все указывало именно на это. В тот вечер я рассчитывала все разузнать.
Под деревьями был накрыт длинный стол. Подсвечники и хрустальные бокалы мерцали в свете гирлянд и разноцветных фонариков. В воздухе витал восхитительный аромат мяса и рыбы. Д\'Арампе обожали свой край и хотели, чтобы их гости тоже полюбили его. Форель утреннего улова, пиперада
[3] с колбасой и фаршированные цыплята в сочетании с винами провинции Суль ожидали гостей. Выступали местные танцоры в традиционных синих и красных костюмах, легкие и веселые. Молодой пастух спустился с гор, чтобы поприветствовать гостей песней. Его благородное лицо, гордый взгляд, глубокий голос сразу же привлекли мое внимание. В моем воображении на его лицо наложилось лицо Паскуаля и, к моему удивлению, Анри. Но тут Колетт схватила меня за руку.
– Ты ни за что не догадаешься, кто здесь!
Ее глаза сияли как никогда прежде.
Внизу, возле замка, группа гостей играла в пелоту. Настроение у всех было приподнятое. Мячи летали, сопровождаемые взрывами смеха и криками радости. Один из них, мужчина лет сорока в двубортном костюме, соломенной шляпе и лаковых дерби, начал петь. Сразу же воцарилась тишина. Он пел на баскском языке, хоть и со странным акцентом, затем исполнил несколько баскских танцевальных па – ничего выдающегося, но публика вдруг взорвалась аплодисментами. Колетт была в восхищении.
Я никак не могла понять причину такого восторга. Кто этот человек, которого, казалось, здесь все знают?
– Это Шарло! – шепнула мне Колетт.
Шарло?
Тонкими пальцами она изобразила усы, шляпу-котелок и зашагала, переваливаясь с ноги на ногу, как пингвин, вертя в руках воображаемую трость.
– Чарли Чаплин?
Я не могла в это поверить. Тот комик, которым мы с Колетт восхищались в «Малыше» и «Золотой лихорадке», был совсем не похож на элегантного седоватого мужчину, танцующего возле стенки для игры в пелоту.
– Но что он делает здесь?
В самом сердце провинции Суль, у подножия Пиренеев, среди коров? Это казалось мне совершенно невероятным. Колетт пожала плечами.
– Говорят, в прошлом году здесь были Черчилли. Почему бы и ему не приехать?
Она улыбнулась. Американский актер поднял глаза. Наступила тишина. Все взгляды обратились на Колетт. На ее улыбку. Ее блестящее платье. Белые плечи. Белокурые волосы. Время остановилось.
Чаплин был невысоким, худощавым, но от него исходила завораживающая, гипнотическая энергия. Он был очень красивым мужчиной. Не сводя глаз с Колетт, он пробился сквозь толпу, взял ее руку и осторожно поцеловал.
– Чарльз Спенсер Чаплин, – представился он.
И добавил по-французски, с очаровательным акцентом:
– Мне очень приятно.
В его глазах плескался смех, он излучал невероятное обаяние. Все вокруг молчали, как завороженные. Мы были уже не в Тардеце, не в Стране Басков, а где-то в Голливуде.
– I was told the Страна Басков was a чудо and I do realize now what was meant.
Колетт подняла бровь, забавляясь.
– Месье Чаплин, для актера немого кино вы удивительно разговорчивы.
Вокруг послышался смех. На лице Чаплина появилась обиженная гримаса, но затем оно озарилось, внезапно преобразившись. Его осенила идея. В выражении его глаз, в движении губ и бровей разыгрывался целый фильм. Он повязал вокруг шеи невидимую салфетку, с довольным видом погладил живот, затем нарисовал в воздухе воображаемый стул, стряхнул с него пыль. И с торжественным, подчеркнуто церемонным видом пригласил Колетт сесть на него.
– May I sit рядом с вами for the ужин? – спросил он.
Послышался ропот одобрительного умиления. У одной только Колетт был тот отстраненный вид, который она когда-то принимала во время поездок в автомобиле. Она очаровательно надула губки, изображая нерешительность, затем взяла Чаплина под руку.
– Полагаю, кто-то должен пожертвовать собой, чтобы научить вас французскому! – дерзко бросила она в лицо побежденному клоуну.
Вдруг в толпе раздался голос:
– О Господи! Колетт! Неужели это ты!
Подошла высокая брюнетка с лошадиным лицом. За ее черным платьем тянулся шлейф, прикрепленный огромной брошью с лунным камнем. В руке она держала длинный мундштук. Все в ее облике казалось чрезмерно, непропорционально длинным – подбородок, ноги, пальцы, сигарета. Колетт замерла, затем бросилась ей на шею.
– Эмильена!
Долгие объятия. Чаплин внезапно перестал существовать. Высокая брюнетка отступила назад, чтобы лучше рассмотреть Колетт.
– Ничего ж себе! Хороша, как и раньше! Вот, значит, где ты пряталась все это время?
У нее была довольно вульгарная манера речи, гораздо более грубая, чем та, что удивила меня при первой встрече с Колетт.
– Я не пряталась, я…
– Месье… – перебила она, приветствуя Чаплина обольстительной улыбкой.
Манерно протянула ему руку. На ее среднем пальце сверкал огромный изумруд. Чаплин вежливо поцеловал ее.
Раздался звон колокольчика. Д\'Арампе приглашали гостей к столу. Эмильена подхватила Чаплина под свободную руку, и они втроем направились к дому.
Наступила ночь. Сотни факелов, освещавших сад, указывали нам путь к большому столу, накрытому под ясным, усыпанным звездами небом. Вдруг в темноте загудели охотничьи рога. Мощная мелодия, странная и мрачная.
Я вздрогнула.
46
Вскоре подали ужин. Огромный стол, множество гостей. Я потеряла из виду мадемуазелей, Люпена, Марселя и Бернадетту.
Слева от Чаплина Эмильена, как умела, расправлялась с крабом, орудуя своими пальцами с длинными накрашенными ногтями. Она много говорила, громко и возбужденно, сыпала разными байками. Ее оживленная болтовня приводила в восторг соседей. Время от времени она обольстительно улыбалась Шарло и переводила свои рассказы на весьма приблизительный английский, вставляя малопристойные намеки. Речь шла о том, что она завела маленькую киску, которую все очень любили гладить. Гедеон нашел бы в ней отличного наставника.
Напротив меня сидела странно молчаливая Колетт. Иногда она смеялась шуткам Эмильены, но без особого энтузиазма. Что-то изменилось в выражении ее лица. Появилась неуловимая скованность, которую не мог развеять даже ее обходительный сосед.
Блюда сменяли друг друга – изысканные, утонченные. Музыка стала оживленнее, и гости, подогретые реками вина и шампанского, перешли к танцам. Вдруг д\'Арампе постучал ножом по бокалу.
– Ongi etorria! Приветствую вас, друзья мои!
Окружающие его гости разразились аплодисментами.
– Страна Басков может многое предложить на побережье, но еще больше – здесь, в самом своем сердце. Будете ли вы достойны этого?
Раздались возгласы: «Конечно! А то как же!»
Появились пятеро мужчин. Мускулистые, с выдающимися челюстями и сверкающими из-под беретов глазами. Они несли длинный канат, который с вызовом бросили к ногам гостей.
Я заинтересованно подняла бровь. Оглянулась по сторонам в поисках Бернадетты. Это должно ей понравиться! Я вспомнила наши воскресные прогулки на рынок. «У этого не на всех этажах горит свет, но я была бы не прочь поставить свои тапочки под его кровать!» Куда, черт побери, она запропастилась?
Д\'Арампе выбрал пять человек из толпы. Среди них был и Чаплин, который, как настоящий игрок, уже снял пиджак и с преувеличенным усердием закатывал рукава.
Энтузиазм д\'Арампе был заразителен.
– Soka tira! – решительно скомандовал он.