Нацарапанная на клочке бумаги записка, электронное письмо или несколько слов, сказанные шепотом на ухо, – последнее свидание, которое следует за этим, всегда самое яркое.
В этот момент никто не хитрит: ни тот, кто знает об этом, ни тот, кого ждет разлука. Жизненные пути расходятся, надежды и ожидания умирают.
Чувства не прожиты, они просто превращаются в боль последнего свидания.
* * *
«Сколько времени нужно, чтобы забыть его лицо, его запах, звук его голоса? Наверное, годы, – сказала себе Камилла. Пытаясь улыбнуться, она затянулась сигаретой. – Впрочем, почему «забыть»? Забвение – это дверь, ведущая в пустоту, в «ничто»…»
Стивен закрыл дверь квартиры, расположенной на втором этаже его лондонского магазина «Всего несколько слов».
– До скорой встречи! – сказал он в знак того, что они увидятся снова.
– «До скорой встречи»… нет, любовь моя, скоро не будет твоего тепла, твоего тела, не будет вообще тебя… – Она раздавила сигарету и бросила последний взгляд на огни тауэрского моста; через три часа она будет в Париже.
* * *
Любовная история Камиллы и Стивена длилась уже почти шесть месяцев. Теперь они встречались не только в Париже, но и в Лондоне, в квартире Стивена. Камилла представляла интересы одной нефтяной корпорации, штаб-квартира которой находилась в английской столице. Под предлогом долгих переговоров и усталости она оставалась на ночь у своего любовника и уезжала только на следующее утро.
В тот день у Камиллы разрывалось сердце. Стивен еще не знал об этом, но она собиралась расстаться с ним; она приняла это решение рано утром.
За эти шесть месяцев он подарил ей любви больше, чем она могла испытать за всю предыдущую жизнь; она любила его всем сердцем, но должна была уйти.
В эту ночь Камилла снова подарила ему всю свою любовь. Впервые за все это время она попросила его выключить свет, потому что плакала; она любила его и плакала. Стивен не заметил ее слез или сделал вид, что не замечает.
Накануне в ресторане на берегу Темзы, напротив «Лондонского глаза»
[20] он снова признался в своем чувстве к ней, которое никуда не исчезло со школьных времен. Камилла знала об этом, сила этой любви восхищала ее, но она не заглядывала вперед больше, чем на неделю-другую, позволяя себе планировать будущее не дальше следующего свидания.
Когда им принесли десерт, Стивен схватил ее за руку, лежащую на столе, и сжал изо всех сил.
– Камилла! – сказал он необычайно торжественно.
Она заметила его волнение и с беспокойством ответила:
– Слушаю тебя.
Стивен опустил глаза и, запинаясь, сказал со всей искренностью:
– Камилла, ты знаешь, что я люблю тебя!
– Да, и я…
Он прервал ее:
– Я никогда ни о чем тебя не просил, но сегодня, пожалуйста, не перебивай, выслушай меня до конца. Если я собьюсь, то не смогу закончить.
Камилла не сводила со Стивена глаз; улыбка а-ля Саймон Бейкер, которая обычно не сходила с его лица, бесследно исчезла. Огни «Лондонского глаза» отражались в панорамных окнах ресторана. Медленное вращение гигантского колеса придавало сцене атмосферу вечности.
Камилла догадалась: сейчас Стивен скажет, что ему недостаточно свиданий и он хочет отношений. Она также знала, что не выскажет прямо свой отказ, не сможет сделать больно человеку, который вернул ее к жизни, подарил шесть месяцев непрерывного счастья, на которое имеет право каждый человек.
Стивен начал свой длинный монолог:
– Камилла, ты можешь мне не верить, это твое право, но вся эта история – настоящее безумие. Знай, что я никогда не переставал любить тебя с того момента, когда в школе осмелился взять тебя за руку. А сколько раз я поднимался на нашу дюну и смотрел на океан? Сколько раз я представлял, что ты рядом, прямо за моей спиной, что ты обнимешь меня за талию и прижмешься ко мне, и никто нас не увидит, кроме солнца, постепенно скрывающегося за мысом Кап-Ферре? Сколько раз, любимая? Я не знаю! Камилла, слова слишком слабы, слишком пусты, чтобы выразить мое чувство к тебе: да, есть такие слова, как «любить», «обожать», – но главное, что все это сильнее нас, это судьба.
Я прожил свою жизнь в ожидании тебя; нет, Камилла, я не сумасшедший, я не пьян, ты – часть меня самого, которой мне не хватало, ты солнце, восходящее каждое утро над моей дюной. При звуке твоего голоса по моему телу пробегает дрожь удовольствия. Когда мы занимаемся любовью, мое сознание уносится в мир, о существовании которого я даже не подозревал. Ты моя половинка, смысл моего будущего, надежда, которую я душил в себе столько лет.
Стивен опускал голову все ниже и ниже. Камилла крепко держала его за руку; ее глаза блестели ярче обычного, выдавая навернувшиеся слезы.
Она внимательно слушала его, каждое слово отзывалось в ней радостью и нежностью. Ей хотелось, чтобы эта минута длилась вечно. Стивен признавался ей в любви, которая нарушала все принятые условности, но то, чего она боялась, все-таки случилось.
Он не посмел попросить ее прямо – бросить все и уйти к нему, он выразил это, как делал всегда, – деликатно и изящно.
– Камилла, что ты скажешь, если мы будем больше времени проводить вместе?
Она взглянула на него с бесконечной любовью, и по ее щеке скатилась слеза.
– Стивен, ты не сошел с ума, и я знаю, что ты говоришь искренне. Я не могу сделать тебе такое же красивое признание, я просто не найду слов… хотя ты и так знаешь… да и всегда знал. Я не могу ничего сказать тебе, Стивен, ничего обещать, давай просто любить друг друга. Пусть нас несет этот поток, и пусть жизнь решит за нас.
Камилла замолчала; их взгляды тонули друг в друге; огни «Лондонского глаза» понемногу гасли.
Впервые она лгала Стивену. Ей не хотелось, чтобы в их последний вечер произошел разрыв, да она и не выдержала бы этого.
Она догадывалась, что их история закончится таким образом. Ожидания Стивена были справедливыми, и Камилла была готова ради него на всё, но только не на развод, который повлечет для нее разлуку с детьми. Ванесса и Люк – самое большое счастье в ее жизни, и она не отдаст их ни за какие блага в мире, даже за любовь к мужчине, какой бы сильной она ни была!
Последнее свидание – самое яркое, но и самое трудное. Камилла знала, что завтра Стивен уже не сожмет ее в объятиях – она так решила сама, понимая, что будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
* * *
Когда она спустилась вниз, такси уже стояло у входа в магазин. Она подошла к Стивену, который только что открыл «Всего несколько слов».
– Ты что-то неважно выглядишь, – заметил он обеспокоенно.
У нее не было сил объявить ему о своем решении прямо в лицо, она подумала, что скажет ему об этом позже.
Он настаивал:
– Ты уверена, что не заболеваешь?
– Да, до встречи… любовь моя!
– Ого! Чем это я заслужил такие слова? – удивился он.
Камилла погладила Стивена по щеке и провела рукой по его волосам.
– Так… просто захотелось это сказать.
Таксист, припарковавшийся во втором ряду, нетерпеливо посигналил.
– Мне пора, – сказала она и поцеловала Стивена.
– До встречи, и подумай о том, что я сказал тебе вчера вечером, – срочности нет, не торопись с ответом!
Камилла прощально помахала ему рукой. Такси тронулось в сторону вокзала Сент-Панкрас, там Камилла села на поезд «Евростар» до Парижа.
Последующие дни были непривычно спокойными. Стивен на неделю задерживался в Лондоне: сезон был в самом разгаре, и ему было нужно установить новые полки для партии шотландских книг, которые он только что получил. Они регулярно обменивались сообщениями и звонили друг другу, но Стивен сразу почувствовал, что поведение Камиллы изменилось. Она, которая обычно искрилась радостью и интересовалась его делами, вдруг стала далекой и грустной.
Стивен не сказал ей об этом, думая, что его предложение лишило ее покоя; он не хотел снова начинать тот разговор из страха надавить на нее и заставить принять решение, требующее времени.
Не могли же их отношения закончиться таким образом! Ему даже в голову не приходила подобная мысль. Ему казалось, что Камилла пребывает в раздумье; когда он вернется в Париж, все устроится, – думал он.
Этим вечером Стивен возвращался в Париж. Камилла собиралась встретить его на вокзале, чтобы сообщить свое решение. Она не могла сосредоточиться и ушла с работы около четырех часов; ей надо было побыть одной.
После долгой ходьбы Камилла села на террасе кафе, граничащего с садами Трокадеро. Она заказала чай, и ее мысли потекли в привычном направлении.
Больше часа она невидящими глазами смотрела на триста двадцать четыре метра Эйфелевой башни. У школьных ворот ее ждал сын, а ей было все равно!
Она думала о Стивене; ей хотелось его забыть, перестать представлять его, изгнать из своих мыслей, вычеркнуть его из своих надежд на будущее… но в глубине души она не хотела этого.
«Появись! Найди меня, возьми за руку, и я увезу тебя далеко-далеко: к берегу моря, к вершинам гор, к цветочным полям. Иначе однажды днем или ночью мне придется украсть тебя…» – думала она.
– Мадам, вы не пьете чай? – официант мгновенно вернул ее в «настоящую» жизнь. Она быстро набрала на телефоне текст:
«Иду, мой дорогой, не волнуйся. Мама»
Камилла схватила сумку и, лавируя между машинами, побежала к площади, где, наконец, спустилась в метро на девятую линию.
* * *
Часы на фасаде Северного вокзала показывали 23.12; поезд из Лондона стоял на четвертом пути. Камилла не предупредила Стивена, но уехала из дома под предлогом, что ужинает с Сабиной и Амели. Она сидела в единственном открытом в этот час кафе лицом к лестнице, по которой спускались пассажиры, прибывшие международными поездами.
Через застекленное пространство второго этажа она увидела Стивена с рюкзаком на плече. Она смотрела, как он медленно спускается по лестнице; вот он поднял голову и увидел Камиллу, и его лицо озарилось. Он улыбался, счастливый от того, что вернулся в Париж к своей любимой.
Как она объявит ему, что их история закончится сегодня, на этом вокзале, что они больше не увидятся и что так будет лучше? Что одно счастье не восполняет потерю другого, каким бы волшебным оно ни было? Как она ему это скажет? Она еще не знала. Стивен подходил все ближе, а она не могла вымолвить ни слова.
Камилла встала; ее утомленное лицо выражало глубокую печаль, она едва осмелилась взглянуть на него.
Подойдя к ней, Стивен радостно сказал:
– Ты пришла меня встретить, как это приятно.
Он хотел ее обнять и только сейчас заметил, в каком она смятении. Никогда еще он не видел такого выражения глаз той, которую всегда любил. Он уронил рюкзак; они стояли лицом к лицу, в двух шагах друг от друга. Громкоговорители перечисляли правила техники безопасности, которые звучали в голове Камиллы бессмысленным набором звуков, пока она пыталась, но так и не могла произнести ни слова.
Стивен застыл, он как будто только что понял, что Камилла ускользает от него, становится снова той недоступной женщиной, которую он так страшился потерять.
Разлука и страдание – он испил их полную чашу; теперь ему придется жить с осознанием того, что надежды снова ее увидеть больше нет.
Стивен почувствовал, как подкашиваются ноги; он схватился за спинку стула и сел. Камилла по-прежнему молчала, не двигаясь с места.
Стивен провел по лицу руками и произнес сдавленным голосом:
– Ты… все решила.
– Да, – ответила она.
Ей хотелось в последний раз сжать его в объятиях, вдохнуть его запах, почувствовать его щетину на своей коже, провести рукой по его волосам, но она сопротивлялась этому желанию изо всех сил: ей нельзя было давать слабину.
– Думаю… это оказалось слишком трудно для тебя?
Она смогла только молча кивнуть.
Ему хотелось кричать от боли, плакать, разбить все, что было в пределах его досягаемости, но он ничего этого не сделал, он знал, что тогда Камилле будет еще труднее.
Уронив голову на руки, он заговорил:
– Боже мой, как я люблю тебя! Как я буду жить без тебя, зная, что ни через несколько часов, ни через несколько дней не услышу твой голос, не буду гладить твою кожу? Как мне теперь жить… – повторял он.
Стивен не мог видеть лицо Камиллы, видеть, как судорожно сжалось ее горло, сдерживая рыдание, как безостановочно текут слезы по ее щекам. Не в силах больше сдерживаться, она подошла к нему и обвила его голову руками. Он уткнулся лицом ей в грудь и обнял за талию. Они больше не говорили, только плакали; плакали, как дети, потерявшиеся в дюнах на берегу океана.
Они знали, что это их последнее объятие, больше не будет этого ощущения тепла другого.
Платформы были почти безлюдны, только запоздалые пассажиры и всегдашние бездомные немного оживляли огромное здание вокзала. На другом конце запустили уборочные машины, которые начали всасывать и сбрызгивать водой всё, что попадалось им на пути. Гул машин приближался, перекрывая приглушенные рыдания бывших любовников.
Они стояли так еще несколько минут и не произносили ни слова. Да и что могли они сказать друг другу? Никакие слова были не в силах смягчить боль Стивена и угрызения совести Камиллы.
Разорвав объятия, они еще мгновение держали друг друга за руки, но вот и они разжались и бессильно упали. Камилла в последний раз виновато улыбнулась Стивену, но он слишком любил ее, чтобы чувствовать гнев.
Каждый пошел в свою сторону, к своей прошлой жизни.
На следующий день Стивен снова откроет свои «зеленые лотки» и магазин «Слова и словесность», а Камилла, пусть и с меньшей энергией, снова будет защищать в суде очередного клиента.
Их по-прежнему будет разделять только мост Нотр-Дам на острове Сите.
Глава 17
Сердце под анестезией
Сердце под анестезией бьется медленно, ритмично и без сбоев, заставляя забыть о своем существовании. Оно слишком много страдало, чтобы ожить, и способно лишь контролировать выживание бесчувственного тела, лишенного желаний.
Утратив надежду, сердце избегает радости и грусти, погружаясь в долгую агонию жизненной рутины.
* * *
– Папа, смотри, я хочу вот эту!
– Ну, слава богу, все-таки ты ее нашел! – со вздохом облегчения воскликнул Ришар.
– Йес! Это супер!
Люк наконец-то держал в руках коробку с видеоигрой, которую искал уже две недели. «Галери Лафайет» на бульваре Осман, переполненная в этот первый день рождественских праздников, напоминала улей, где каждый пытался отыскать что-нибудь особенное, что можно положить под елочку.
Семья Мабрек, чтобы не терять даром время, разделилась на две группы: мужчины – Ришар и Люк – взяли на себя нижние этажи магазина, а прекрасная половина – Камилла и Ванесса – с восторгом принялась опустошать верхние этажи.
– Пойдем скорее, дорогой, нам надо еще купить свитер для дедушки и рубашки для твоих дядь.
– Да ну, – отозвался Люк, поморщившись.
– Что такое?
– Рубашку дяде Эвану? Он их не носит. Лучше рубашку поло, это круче.
– Раз это круче, купим рубашку поло, – согласился Ришар.
Отец положил руку на плечо сына, и они вышли, с трудом пробравшись сквозь толпу, стоявшую у входа в каждый бутик.
– Мама, смотри, какая она миленькая! – воскликнула Ванесса, широко раскрыв от возбуждения глаза и размахивая блузкой.
– Я думала, дорогая, что ты ищешь духи для бабушки. Ты уверена, что выбрала нужный отдел? – пошутила Камилла.
– Я просто так смотрю! А духи я уже купила, и по совету продавщицы «для женщины элегантного возраста» – как она выразилась. Вот только запах у них… прямо с ног сшибают! – огорченно сказала Ванесса.
– Дай-ка я посмотрю.
Она протянула флакончик матери, и та поднесла его к лицу.
– И в самом деле, сногсшибательные! Ну и прекрасно, эти или другие – она все равно не оценит, так что пусть будут эти!
Камилла сделала знак дочери, что она может примерить полюбившуюся ей блузку, которую та не выпускала из рук.
– Спасибо, мам, ты такая добрая!
Камилла улыбнулась невинной лести дочери.
– «Такая добрая»! Ну, конечно… Иди примерь ее, я пока посижу.
Ванесса пошла в примерочную, подождала, когда освободится кабинка и сотрудник даст ей номерок.
Камилла отдыхала на широком диване, предусмотренном для клиентов бутика. Пакеты с покупками она поставила рядом.
– Мадам, не желаете ли чего-нибудь? У нас есть кофе, чай, вода, апельсиновый сок, – предложила ей юная студентка, нанятая на период праздников.
– Вы очень любезны, но мне ничего не нужно, благодарю вас.
– В таком случае, если вы сами захотите… хорошего дня, мадам, – ответила студентка и направилась к другой клиентке.
«Только если вы сами захотите…» – эта фраза отозвалась эхом в сознании Камиллы, она вспомнила слова Стивена.
Больше трех месяцев она ничего о нем не слышала. Она беспрестанно думала о нем, не могла вырвать его из своих мыслей. Иногда ей удавалась целых полдня не видеть его лицо перед глазами.
Иногда она машинально смотрела на телефон в надежде увидеть на экране сообщение от него, всего несколько слов: «У меня все хорошо, надеюсь, у тебя тоже». Камилла сохранила телефон Стивена в списке своих контактов. Она несколько раз пыталась удалить его, но у нее ничего не получалось.
Однажды, когда тоска была особенно сильной, она заменила имя «Стивен» на «Слова и словесность» – место, где они чаще всего любили друг друга.
Это название ни разу не возникло на экране ее телефона, что, без сомнения, было к лучшему!..
Камилла спохватилась:
– Простите, мадемуазель! Я бы с удовольствием выпила чаю, если еще не поздно.
Девушка посмотрела на нее с удивлением:
– «Если еще не поздно»? Почему это может быть поздно, мадам? Я сейчас принесу вам чаю.
– Спасибо, – сказала Камилла.
Она наслаждалась чаем, когда из примерочной появилась Ванесса и встала перед ней.
– Ну как?
– Что именно?
– Ну, мам, я имею в виду блузку с этими джинсами, это же просто супер!
– А, так предполагаются еще и джинсы?
– Ну так как тебе? – нетерпеливо спросила Ванесса.
Камилла посмотрела на дочь: ее тело изменилось, она превращалась в женщину…
– Это… как-то…
– «Это» – как? Мам, ну скажи наконец! Очень обтягивает? Да? Ты не хочешь говорить, но я сама знаю: черт, они меня толстят, я так и думала! – воскликнула она.
Камилла засмеялась:
– Тебя? Толстят? С твоей-то фигуркой? Но ты уверена, что это твой размер? Ты не чувствуешь, что тебе немного в них… тесно?
– Совсем нет, с чего ты взяла?
– Ты хотя бы дышать можешь в этих джинсах?
– Сейчас так модно; ну что, могу я их взять? – ответила дочь, пританцовывая от нетерпения.
– О’кей, раз это модно… тогда можешь взять. Поторопись, мы опаздываем, твой отец и брат, наверное, заждались нас в ресторане.
– Подожди, я сделаю селфи в зеркале и разошлю подругам!
Мать и дочь спустились на эскалаторе на второй этаж, где их уже ждали за столиком в ресторане «Лиза» Ришар и Люк.
– Ну как, дамы, вы нашли все, что искали? – шутливо спросил Ришар, очень довольный тем, что смог найти для всех подарки за каких-то два с половиной часа.
– Йесс, всё! – подтвердила Ванесса.
– Отлично, а теперь давайте спокойно пообедаем, а потом поедем домой, – предложил Ришар. Он посмотрел на жену: – У тебя усталый вид, ты хорошо себя чувствуешь?
– Твоя дочь меня утомила… Она купила себе несколько вещей.
– Надеюсь, на свои деньги?
Камилла накрыла ладонью руку мужа.
– Нет, на наши. Но не сердись, пожалуйста, скоро Рождество.
– Разумеется, – ответил Ришар, сдерживая раздражение.
* * *
Патрисия Данкер
Приближались рождественские праздники, и жизнь шла своим чередом, как будто ничего в ней не произошло.
Семь сказок о сексе и смерти
Впрочем, разве что-то было? Иногда Камилла в этом сомневалась, настолько однообразие прошедших дней вызывало у нее ощущение, что она просто видела чудесный сон и проснулась в том же состоянии, что и накануне, – в ожидании нового сна. Но он больше не приснится.
Камилла объясняла Ришару свою непреходящую грусть хронической усталостью от чрезмерной работы. Он легко поверил этому, посоветовав ей сделать передышку. Они условились, что каждую среду после обеда она будет отдыхать: заниматься спортом или проводить время с детьми.
Посвящается С. Дж. Д.
Она снова начала пить таблетки, которые бросила, когда они со Стивеном переживали страсть. Она думала, что так будет лучше и постоянно одурманивать себя успокоительными и снотворным предпочтительнее, чем страдать от невыносимой жизни.
От автора
Камилла регулярно встречалась с Сабиной и Амели, но душа ее оставалась безучастной, и сумасшедший смех, сопровождавший их встречи, уступил место тягостному молчанию. Подруги догадывались о причине ее грусти; они пытались говорить с ней об этом, но каждый раз наталкивались на глухую стену.
Впервые “Семь сказок” были задуманы как литературный отклик на фильмы категории “Б”, которые я так люблю смотреть поздней ночью по французскому телевидению. Иногда мне трудно уснуть, и я с изумлением обнаружила, что если посмотреть фильм ужасов в 0.20, весь ужас остается в ящике, а не у меня в голове. После этого я крепко засыпаю. Вот я и решила написать серию переплетенных между собой историй, рассказанных от первого лица разными голосами. В них оживают те штампы, которые столь неутомимо насаждаются американской кинокультурой, хотя и не только ею. Вот неизменные сюжеты ночного французского телевидения: изнасилование, терроризм, растление, извращения, все потустороннее и зловещее, полтергейст, вампиры и пришельцы, маньяки, загадочные преследователи (которые обычно тоже оказываются маньяками), домашнее насилие, порнография и массовые убийства. Жертвы всех этих преступлений — как правило, женщины.
Ришар, наконец, понял – правда, с большим опозданием, – что жене нужна поддержка. Преодолевая свою природу, он вел себя немного мягче и неуклюже пытался проявлять внимание и заботу. Камилла всё видела; она изучила Ришара и знала, каких сверхчеловеческих усилий ему это стоило.
Я называю свои истории сказками, потому что именно в этом жанре писатели традиционно разрабатывают темы, запретные в обычном дневном мире. Эти сказки — порождение ночи. В них я отбрасываю путы политической корректности, буржуазной морали и хорошего вкуса. Я делаю это намеренно. Меня интересовали аморальные, мстительные и злопамятные персонажи, которые, однако, могут логично и убедительно отстаивать свою точку зрения. Не все они чудовища. Два моих персонажа — немолодые, грузные и предприимчивые — прошли сквозь нелегкие испытания с таким юмором и присутствием духа, что мне бы хотелось брать с них пример.
Их интимная жизнь стала спокойней, и не только из-за склонности Ришара к злоупотреблению алкоголем и его быстрого физического удовлетворения. Его и здесь ничего не смущало, просто Камилла в минуты близости мысленно сбегала туда, где переживала часы счастья: в лавку «Слова и словесность» и в магазин «Всего несколько слов». Она закрывала глаза, и ее ноздрей достигал аромат духов, единственных, которые она отныне признавала: «Цветы Баха».
Переклички в моих историях неслучайны. И “Переезд”, и “Забастовка” повествуют о конце света. “Моя трактовка” — комическая вариация той темы, что затронута в “Стрелковом оружии”. Всех нас иногда посещает желание перестрелять соседей, но только теперь, сочинив “Мою трактовку”, я понимаю, насколько гомерически смешными могут быть семейные распри. “Семь сказок” были написаны, чтобы тревожить и провоцировать. Я хочу, чтобы мои читатели переосмыслили расхожие представления о сексуальности и насилии, посмотрели на эти клише свежим взглядом — и задумались.
* * *
С тех пор как они расстались, Стивен в основном проводил время в Лондоне, а не в Париже; ему было трудно переносить то, что Камилла так близко и вместе с тем недоступна.
Благодарности
Я благодарна следующим людям за их помощь, поддержку и одобрение: мсье и мадам Алексис, Питу Эйртону, Элисон Болл, Рене и Николь Котте-Эмар, Джоан Кроуфорд, Уиллу Дэтсону, Ричарду Данкеру, Миранде и Матильде Данкер, Дейву Эвансу, Виктории Хоббс, Энн Джейкобс, Питеру Лэмберту, Жаклин Мартель, Дженни Ньюман, Менне Филлипс, Александре Прингл, мадам Мими Рубио, Мириам Рубио, Дэвиду Шаттлтону и Николь Тувено. Клод Шателяр помогла мне своими знаниями о Франции. Конечно, все ошибки на моей совести. Как всегда, больше всего я обязана С. Дж. Д.
Много внимания он уделял дочери, помогая ей расширить мастерскую и выставочное пространство; это отвлекало его. Кайла становилась известным художником, и ей не хватало места для ее многочисленных работ. Она замечала, что отец часто выглядит так, словно его мысли блуждают где-то далеко, и он теряет веру в будущее, которая раньше его так окрыляла. Она несколько раз пыталась расспросить отца, но его ответы всегда звучали загадочно. Они оба, каждый по-своему, преодолели сложный период в своей жизни, и связь между ними казалась нерасторжимой; Кайла была очень близка с отцом.
Ранние версии четырех вошедших в сборник историй были опубликованы в перечисленных ниже изданиях. Я признательна редакторам и издателям этих книг и газет за любезное разрешение перепечатать мои произведения.
– Осталось покрасить еще две стены, и все!
“София Уолтерс Шоу” — в сборнике “Метаморфозы Овидия” под редакцией Филипа Терри (изд. Chatto & Windus, 2000), стр. 78—109.
– Ты говоришь «две», а ты видела, какой они площади? Я больше не могу! – воскликнул Стивен, не переставая поглощать свой ланч, прислонившись к коробкам от мебели, которую они подняли наверх в предыдущие дни.
“Переезд” — “Express on Sunday Magazine”, 13 июня 1999.
– Согласна, длина приличная… и потолок высокий, – признала Кайла, садясь рядом с отцом. – Джордж в эти выходные придет помочь нам.
“Париж” — в сборнике “Сборник рассказов о Париже журнала ‘Time Out’” под редакцией Николаса Ройла (изд. Penguin Books, 1999), стр. 1—12.
– Отлично, он молод и полон сил. Он займется стенами, а я повешу оставшиеся полки.
“Преследователь” — в сборнике “New Writing 8” под редакцией Тибора Фишера и Лоренса Норфолка (изд. Vintage, 1999), стр. 1—39.
– Надеюсь, на Рождество ты, как всегда, поедешь в Париж? Не забудь, что я еду с тобой, ты мне это обещаешь уже три года.
Я закончила работу над этой рукописью в замке Готорнден в Шотландии. Я благодарна директору, администратору и персоналу Готорндена за возможность работать в идеальных условиях.
Стивен ничего не ответил; он только что покончил с обедом в лотке – рыбой с жареным картофелем и медленно пил колу из банки. Он размышлял.
– Все нормально, папа?
– Да… хорошо, что ты об этом вспомнила… в этом году я не поеду в Париж на праздники.
Кайла не могла скрыть удивления:
– Да? Но ты же всегда говорил, что в «Словах и словесности» это лучшее время для торговли!
– Алан и один справится. Я остаюсь здесь; миссис Олдвин немного растерялась с этим новым шотландским издателем, нужно зарегистрировать кучу книг.
1
– Ты уверен, папа? Значит, «зеленые лотки» на набережной Сены будут закрыты?
Преследователь
– Алан будет открывать их на несколько часов в день, никаких проблем! – недовольно ответил Стивен. – Ладно, у нас полно дел!
Он поднялся и молча принялся за работу. Кайла сделала то же самое, не решаясь продолжать дискуссию.
Я знаю, что за мной наблюдают. Я думаю, женщина всегда чувствует, когда мужчина за ней следит. Даже если она не знает, кто он. Я ощущаю его взгляд, оценивающий мою фигуру, следующий за колыханием моей юбки. Его глаза огнем жгут высокий подъем моей ступни, нежный изгиб, заметный под кожаными ремешками сандалий. Я снимаю сандалии, чтобы позагорать, на ногах остается отпечаток из белых полосок. Ему нравятся мои ноги. Я рассматриваю их, обхватив колени. Пальцы без педикюра, загорелые, прямые, красивые. На первых фалангах больших пальцев тонкая дорожка волосков. Все волосы на моем теле мягкие и очень светлые. Я всегда ношу простую, удобную одежду, которая, тем не менее, хорошо обрисовывает тело. Мне почти сорок, но талия у меня такая же тонкая, как была в восемнадцать. И я хочу, чтобы все это видели. Я никогда не была беременна. И никогда не хотела детей. Мое тело все еще принадлежит мне.
После часа напряженного молчания Стивен наконец произнес:
Иногда мне хочется, чтобы он как-то выдал себя. Сегодня, возвращаясь от гостиничного бассейна к себе в комнату по неровной голубой мозаике, я чувствовала на себе его взгляд. Его желание согревало мне затылок. От его яростного взгляда волоски на коже встали дыбом. Моя спина, бедра были еще мокрыми от воды. Я обернулась, инстинктивно прикрыв грудь полотенцем, но никого не увидела. Женщина всегда знает, когда ее преследуют. Я знаю, что он был там.
За обедом я всматривалась в мужские лица. Кто? Ты? Или, может, ты?
– Я выровнял стену, дорогая. Больше не могу, у меня уже руки отваливаются.
Я не всегда путешествую с мужем. Иногда он целое лето в разъездах, и я почти его не вижу. Но сейчас он в творческом отпуске, а его последние раскопки финансируются государством. Поэтому начало года он проводит здесь, на этом острове, с группой молодых археологов, которые получают гроши, но все как один жаждут поработать со знаменитым профессором. Они истово скоблят крошащуюся стену или откапывают необработанный край едва видного желоба. Натягивают прямые линии веревок. Осторожно проносят по раскопкам ведра с землей и просеивают ее в поисках древних безделушек, осколков ваз или костей. Над центральной ямой они установили рифленый металлический навес, который образует большую квадратную тень. Там, в этой тени, и сидит великий профессор, знаменитый специалист, который знает, как читать слои песка и гальки, — толстые стекла очков сверкают среди веснушек, когда он вглядывается в твердый пласт крошащейся земли.
– Ты прав, я тоже измучилась!
Эта площадка на склоне представляет особый интерес. Люди жили здесь несколько тысячелетий. Мой муж знает, как прочесть слои времени, запечатленные в почве. Этот фундамент уже выравнивали когда-то другие руки, пять тысяч лет назад.
Кайла легла на пол, раскинула руки и стала хныкать, изображая маленькую девочку:
— Кто здесь жил? — спрашиваю я, поглаживая гладкий изгиб найденного ими каменного блюда.
– У меня всё болит!
Муж пускается в лекцию о докерамических культурах. Этот участок явно относится к неолиту. Об этом говорят стены, построенные странными сцепленными кругами. Я стою на утрамбованной, раскопанной земле и обозреваю изрытую площадку. Афинский коллега мужа проверил несколько находок методом радиоуглеродного анализа, и получил разброс некалиброванных дат от 5800 до 5500 года до н. э. — докерамический неолит. Я не могу представить, как они жили. Кто была женщина, трогавшая это блюдо? Принадлежало ли оно ей? Или ее матери? Может, она сделала его сама? Как она месила глину смуглыми руками? Я представляю ее смуглой, как Линдси, с блестящими черными волосами, с широкими жестами, — когда она играла в школьном спектакле, все взгляды были прикованы к ней. Мой муж тогда не знал Линдси, только видел ее на фотографии — на официальном школьном снимке.
– Очень жаль…
— На что они надеялись? Чего хотели? О чем мечтали?
Она обернулась и удивленно спросила:
– Что ты хочешь этим сказать?
Я знаю, что говорю вздор. Я смотрю на белые скалы, обрывающиеся в море. Вид с раскопок великолепен, его печатают в каждой туристической брошюре: отвесные белые скалы и море без приливов и отливов, синяя толща воды у берега становится прозрачной, аквамариновой, чистой — яркие, сочные краски детской палитры. Даже в это раннее время года земля испещрена крошечными белыми цветами и, поскольку по утрам еще прохладно, — заметным слоем росы.
И тут Кайла увидала, как отец улыбается своей особенной улыбкой – уголками губ.
– Нет, ты слишком устала, может, в следующий раз! – возразил он, снимая куртку, висевшую на ручке двери. – Я иду в душ.
Мой муж считает, что моя непосредственность очаровательна. Он улыбается. Он всегда улыбается, когда я бываю бездумной, инфантильной, когда из моих уст вылетает стайка затертых клише. Я подтверждаю его право быть снисходительным к слабому полу.
– Папа, подожди! Что это значит?
— Я думаю, они были очень похожи на нас. Хотя, конечно, им приходилось больше работать, чтобы есть. Кажется, что эта деревня расположена довольно далеко от моря. Но море тогда было ближе. Посмотри на эту долину. Видишь тополя? Там есть поселок у реки. Гораздо меньше этого — то место было трудней защитить. Люди здесь почти наверняка промышляли рыболовством. И, может быть, торговлей.
Кайла вскочила и напряглась.
– Хочешь пойти сегодня вечером в Челси?
Как все преподаватели, мой муж склонен пускаться в избыточные объяснения. Он начинает рассказывать мне о раскопках 1977 года, которые финансировались французским Центром научных исследований. Они не ожидали, что объем работ окажется таким обширным. Мой муж разослал срочные факсы всем влиятельным ученым, которые занимаются этой темой. Французы должны вот-вот приехать. Мой муж не специалист по неолиту. Он случайно наткнулся на эти древности. Он занимается ранними греками, ищет никем до сих пор не найденный храм Зевса.
– О йес! – воскликнула Кайла, довольно размахивая кулачком.
Храм Зевса. Сохранились письменные источники с упоминаниями о нем. Вот, например, экстатический вопль поэта при виде гряды белых скал на горизонте:
– Ты даже не знаешь, куда я тебя поведу!
Вот остаются враги позади, и из волн виноцветных —
Как веселятся сердца! — храм Зевса возвысился
гордый.
Ярко сияют на солнце столбы из скифского камня
В скалах родных берегов…
– Конечно, знаю! В ресторан «Файв филдс», что на Блеклендс-террас!
– Молодец, на этот раз я приглашаю тебя на гастрономический ужин!
Муж говорит, что поэты часто бывают очень точны в географических описаниях. И героические деяния, которые преподносят как мифы, часто оказываются историческими фактами — преувеличенными, приукрашенными, но фактами. Битвы были на самом деле, и кровь героев текла рекой, и семь волов, убранных гирляндами, были приготовлены в жертву, дабы воздать хвалу и благодарность Зевсу. В конце концов, добавляет муж, и христианство основано не на мифах, а на исторических фактах. Доказательство тому — Плиний и Тацит. Но у моего мужа нет времени на религию. В этой части истории, по его мнению, желаемое выдается за действительное. Лично я не вижу никакой разницы между воскресением Христа и превращениями Зевса. Но я ничего не говорю.
– Мы что-то празднуем?
Улыбка Стивена мгновенно потухла. Не понимая причины, Кайла подумала, что ляпнула что-то не то.
Ведь муж приезжает сюда год за годом, копает эту сухую землю, белую и оранжевую, обнажая площади, купальни, амбары, гимнастические залы с этими чудными гладкими плитами, обвалившиеся колонны храма Аполлона, следы забытых жертвоприношений в большой яме внутри священных стен. Должно быть, совсем рядом, неподалеку от храмового комплекса — здесь и стоял храм Зевса. И Макмиллан начинает новые раскопки, в другом секторе холма, над скалами; там, к несчастью, обнаруживает амфитеатр, и становится знаменитым. Теперь его имя навсегда связано с этими раскопками и этим островом. Он публикует статью “Амфитеатр в Иерокитии, предварительный отчет” в “Записках международного археологического общества” (1986), а четыре года спустя — большую книгу: “Иерокития: раннее греческое поселение в Восточном Средиземноморье”, издательство Йельского университета, 1990, со 142 черно-белыми иллюстрациями, шестью картами и обширными приложениями. В результате его находку заносят в список памятников мирового наследия ЮНЕСКО, и остров превращается в туристический центр. Но мечта моего мужа остается неосуществленной. Его всепоглощающая, вечная мечта: дотронуться до скифского мрамора благородных колонн, постоять там, где стояли жрецы в облачении, со сверкающими, очищенными перед жертвоприношением ножами, перед алтарем в храме Зевса.
– Прости, папа!
Я вытягиваюсь под простынями, раздвигаю ноги. Его нет в этой комнате. Нет его и снаружи, он не подглядывает в щели ставней, как банальный вуайерист. Но мне хотелось бы, чтобы он был там. Я не хочу ясно видеть его, но жажду ощутить его тяжесть на своем животе, его лицо, уткнувшееся мне в шею. Даже с плотно закрытыми глазами, или если он придет в полной темноте — а я хочу, чтобы он пришел, — я почувствую, как его жадный взгляд иссушает пот между моими грудями, влажный жар между бедрами. Я беспокойно ерзаю на постели. Я впадаю в дрему. Мне снятся сны.
Мне не свойственно желать прикосновения мужчины с такой интенсивностью. В школе я была влюблена в Линдси, самую красивую девочку в классе. Я обожала ее длинные руки, ее плечи пловчихи, покрывавшиеся капельками воды, когда она плыла 200 метров баттерфляем, а я болела за нее с трибуны у школьного бассейна. На фотографии класса, которая стоит на комоде у меня дома, не видно, что мы держимся за руки. На этом снимке мы весело улыбаемся, стоя на стульях в заднем ряду, прямо за классной руководительницей, в синих форменных платьях с широкими черными поясами, — и держимся за руки. В шестом классе Линдси была старостой. Она выигрывала все конкурсы, все призы: лучшее сочинение, лучшее сочинение на латыни, заплыв вольным стилем на 400 метров, медаль за выразительное чтение стихов (в этом конкурсе она победила представителей трех других школ северного округа Оксфорда), награда дискуссионного клуба за лучшее публичное выступление. Она никогда не встречалась с мальчиками и в восемнадцать оставалась девственницей.
Стивен подошел к дочери и, прижав ее голову к груди, поцеловал.
Мой роман с Линдси продолжался много лет. Бесконечная подготовка к экзаменам в конце года, когда мы, совсем еще дети, лежали на влажном лугу за школой, среди оранжевой ястребинки и дикой гвоздики и проверяли друг у друга цитаты из “Юлия Цезаря”. И были так безоглядно влюблены. И эти часы в музыкальном классе, где мы, как предполагалось, готовили спектакль на окончание четвертого класса, а на самом деле украдкой целовали друг другу пальцы, уши, губы. Однажды она оставила на мне след укуса — на выступе лопатки, под платьем, там, где никто не увидит.
– Хочешь знать, что мы празднуем?
Моя любовь к Линдси окутана запахом жареной картошки в газетном кульке, купленной по пути домой, шелестом огромных каштанов и берез на школьном дворе, раскинувшихся над нами, словно шатры; переплетена маргаритками там, где мы гуляли рука об руку. Все знали, что мы закадычные подруги. Мальчики не назначали нам свиданий — знали, что мы никуда не ходим друг без друга. Родители считали нашу страсть переходным этапом, который со временем пройдет. А мы оставались неразлучны. Мы ненавидели каникулы в кругу семьи — тоску на пляже, постоянные походы на почту в романтическом ожидании ежедневного письма. Из нас двоих я была красавица: короткие светлые волосы подстрижены так, что едва закрывают уши, темные брови того и гляди сойдутся у переносицы — Линдси не разрешала мне их выщипывать. Я выщипываю их теперь.
А Линдси была умница — чемпионка, лауреатка, первая ученица. Прирожденная победительница — широкоплечая, длинноногая, темноволосая. Высокого роста. Родители-профессора и трое братьев. Все было ей дано. Когда она говорила, все слушали. А я была девочкой, которую она выбрала. Ее лучшей подругой.
– Да!
Но сами знаете, как это бывает. Нас послали учиться в разные университеты, несмотря на все наши махинации со школьными анкетами и вычурную ложь, сплетенную для родителей. Я училась в Кембридже, изучала археологию и антропологию, встретила Макмиллана, младшего научного сотрудника, за которого впоследствии вышла замуж. Линдси уехала в Суссекс, обосновалась в стильном жилище с коваными балкончиками. Она встретила другую женщину, с которой, как она мне сказала, “пошла до конца”. Как можно “пойти до конца” с другой женщиной? Это было страшное предательство. Если бы она встретила другого мужчину, задело бы меня так сильно? Я никогда этого не узнаю. У Линдси не было мужчин. Тогда я дулась целый семестр, не отвечала на открытки, письма, звонки, цветы.
– Ничего особенного, только то, что мы вместе… а еще… вкусно поужинаем, – добавил он, похлопав Кайлу по животу.
Помирил нас Макмиллан. Он сказал, что помолвка — не повод забывать старых друзей. В конце концов, брак — только часть жизни. Может быть, самая главная, но не единственная. И мы встретились в модном ресторанчике в Сохо, который всем нам был не по карману. Я познакомила Линдси с Макмилланом, а другая женщина не пришла. Так что теперь Линдси могла чувствовать себя обиженной.