Может, просто не решался подойти к автомату и набрать ее номер, может, выжидал, чтоб узнать, случилось или нет, – сам не мог понять. Но в конце концов не выдержал.
– Спустя пятьдесят лет? – ахнула Камилла.
– Да!
Алла услышала его голос и стала кричать, давясь спазмами: «Где ты был?! Где ты был?! Я хотела умереть без тебя!»
– Ты ее видел после этого?
На другой день встретились. Она требовала, чтоб он приехал к ней, но Женька настоял на встрече в центре. Алла была в школьной форме и куртке-дутике, с сумкой, в которой лежали учебники.
– Нет! Пойдем, сейчас начнется фильм, а тебе, наверное, надо работать… какой толк от сожалений.
Камилла подошла к Юберу, который не отрывал глаза от экрана; он не обернулся. Она прижалась к его креслу и положила руки ему на плечи.
Была середина ноября, но день выдался теплый. Может, и не очень выше нуля, но без ветра, с чистым небом. И они долго гуляли. От Гостиного Двора до Стрелки, по набережной Макарова…
– Спасибо, – коротко сказала она и пошла заканчивать отчет.
– Слушай, а ты домик видел? – Алла резко остановилась.
Почти целый час оба молчали. Юбер быстро выпил свою чашку травяного чая и пошел спать. Камилла осталась одна; она выключила компьютер и сложила документы в стопку. Затем, пересев в кресло Юбера, перечитала некоторые страницы «Неоконченной рукописи».
– Какой? Тут сплошные дома…
Она решила, что не будет сочинять четвертую главу романа, и вместо этого написала письмо, вложив его в тетрадку – в то самое место, где начинались пустые листы.
– Не дом, а домик. Пойдем!
Схватила его за руку и потащила в арку. Женька затревожился – мало ли что ожидать от пятнадцатилетней и явно влюбленной…
Во дворе, прилепившись к глухой кирпичной стене, стояла избушка. Совсем деревенская. С палисадником, в котором росло кривоватое, явно плодовое деревце, с узорами на наличниках, с верандочкой…
В субботу около десяти утра Камилла и Люк перенесли вещи в дом свекров; вскоре приехали Ришар с Ванессой. Перед тем как покинуть дом Юбера, она попросила его об услуге и заручилась его твердым обещанием.
– Ни фига себе! – вырвалось у Женьки. – Как он уцелел вообще?
– Ты поедешь за Матильдой в следующую среду, верно?
– Вот такие у нас в Ленинграде чудеса.
– Поеду, и путь неблизкий, восемьсот километров! Мы приедем не раньше четверга.
Алла в этот момент была такой… Не то чтобы красивой, а светлой, солнечной, что Женька чуть не обнял ее. А она, не дождавшись этого объятия, убрала улыбку, сказала:
– Не бойся. У меня есть…
– Ты можешь сделать небольшой крюк и проехать через Аркашон?
И с тем видом, с каким дети в детском саду показывают друг другу необычные фантики или бутылочные стеклышки, достала из кармана гармошку презервативов.
– Через Аркашон! Хочешь что-то передать своей матери? – удивился Юбер.
– Я с тобой хочу… Я люблю…
– Нет… – Камилла показала ему свое письмо, вложенное между страницами тетради. – Я хочу, чтобы ты положил его в почтовый ящик старого рыбацкого домика на побережье. Вот план, как туда ехать, с ним ты не заблудишься.
Он собрался ей много чего сказать, но всё об одном – «нельзя». Вместо этого обнял и повел к себе.
– Конечно, Камилла. – Он вспомнил первые слова рукописи.
А пятнадцать минут назад сообщил, что уходит в армию. Всё. Алла там, внутри трубки, зарыдала, и он повесил трубку на крючок.
– Ты обещаешь, Юбер? Это очень важно!
– Камилла, я же сказал!
Ее родители стопроцентно дома. Прибежали, стали спрашивать, что случилось. Она им рассказала. И папа потребовал адрес, и, наверное, уже мчится на Четырнадцатую линию. Чтоб задавить эту мразь. То есть его, Женьку Колосова. Если б он был отцом пятнадцатилетней девочки из хорошей ленинградской семьи, он бы задавил.
Уже уходя по аллее к дому, она помахала ему рукой.
Женька соступил с гранитной плиты на лед. Но одной ногой, и даже не ногой, а носком. Поймал себя на этом и встал твердо. Сделал шаг, слегка подпрыгнул. Сделал еще шаг.
– До встречи, я отправляюсь к «господам»!
Ветер здесь, в рукаве канала, дул с ровным и упорным напором, как в трубе. Нет, не с ровным, а пульсирующим. Будто где-то стоял великан с огромными мехами и качал воздух. И каждая порция этого воздуха становилась сильнее и плотнее. Женька нагнулся вперед, чтоб ветер не опрокинул, вспомнил, что в подобной позе изображена свита Петра Первого на картине Серова, бормотнул язвительно:
– Да, не Петр… – Швырнул в сторону окурок, пошел вперед уверенно, сам за собой наблюдая, гадая: утопится или нет?
* * *
И тут заметил – льдины впереди ползут не справа налево, а наоборот – вверх по течению. Решил, что показалось, что уже начались предсмертные глюки, что он и совершает это всё, потому что крезанулся от страха и безысходности.
Как Юбер и обещал, он добрался до порта Мулло и оттуда действовал согласно плану Камиллы; кладя конверт в почтовый ящик, он прочел на нем имя «Стивен».
А потом лед канала ожил. Не ломаясь, не крошась, он стал двигаться навстречу Женьке, поигрывал ребрышками, вспыхивая искрами.
Прежде чем двинуться дальше, он поехал на пляж. День был пасмурным, густая изморось заволокла дюны и сосны, мыс Кап-Ферре едва проглядывал сквозь туман. Юбер секунду смотрел на залив, затем вернулся на пустынную в это время года эспланаду. Он машинально бросил последний взгляд на рыбацкий домик. Прежде чем тронуться в сторону Биаррица, он позвонил Камилле и сообщил, что ее письмо прибыло в пункт назначения.
Женька остановился, не понимая, что это, что с ним такое, со всем окружающим миром, таким реальным несколько секунд назад, и вдруг соскочившим с петель или с оси, и полетевшим на него…
Подумав, он решил, что Матильде незачем об этом знать.
На него шла вода. Слой воды. Это она, вода, шевелилась, наскакивая на ребрышки, она искрилась отсветом фонарей.
Камилла поблагодарила Юбера и послала эсэмэс Стивену:
Он развернулся и побежал, скользя, пробуксовывая, валясь то вбок, то назад. Но успел – заскочил на гранитную плиту, дернул по лестнице. А вода прошла мимо, тихо шурша, булькая пузырями вырывающегося из трещин во льду воздуха.
«Спасибо за чудесный роман. Видишь, я была права, тебе надо было писать! Мой ответ ты найдешь… в аркашонском домике на пляже».
Постоял, посмотрел и захохотал. Хохотал над собой, над всей этой ситуацией, и так, хохоча, пошел на квартиру. Отца Аллы не боялся – теперь хотел, чтобы тот оказался там и отделал его в фарш. Ссыкло такое, ничтожество, гниду безвольную.
13
Стивен был в «Словах и словесности», когда читал это сообщение. Он поспешно запер магазин и бросился к ближайшей станции метро. Доехав до вокзала Монпарнас, он сел в поезд на Аркашон; через пять часов письмо Камиллы будет у него в руках.
Пересек Малый проспект. И вот последние сотни метров пути. Дом 75, дом 77 – школа… Здание слишком для школы суровое – как старинный заводской корпус… Дом 85-й возвышается одиноко, напоминает клык. За ним 89-й, четырехэтажный, приятный… Уже скоро… Ему нужен 97-й Д. Арка в нем. И там, в глубине дворов, прикрытая от посторонних глаз навесом спуска в подвал, дверь лестницы. Первый этаж, налево…
Сидя в поезде, он ответил ей:
На бульварчике, разделяющем Четырнадцатую и Пятнадцатую линии, стояла женщина, а рядом, отдергивая от снега лапы, бегал дог. Женька узнал их – соседка Дина и ее Бах. Дина, кажется, в том же пальто, что и два года назад.
«Я еду к тебе!»
– Здравствуйте, – сказал, подходя, и заулыбался; хотелось улыбаться, погладить пса, обнять Дину.
Глава 19
– О, здравствуйте! – Она не столько обрадовалась, сколько удивилась. – Вернулись?
Письмо
– Да вот… оттарабанил.
Самые красивые признания в любви встречаются в письмах. Мы выбираем бумагу, ее текстуру, цвет чернил. Сочиняем фразы, пробуем их на слух, обдумывая каждое слово.
Вычеркиваем, рвем на клочки, терпеливо переписываем – и наконец останавливаемся на последнем варианте, в который вложили все лучшее, что есть в нас.
Они часто встречались именно на этом месте – Дина выгуливала Баха, а Женька отправлялся утром в училище или возвращался вечером домой. Иногда коротко разговаривали. Дина была вечно грустноватой, а может, задумчивой. У нее была странная профессия: нотный корректор. Наверное, все время слушала музыку, играющую у нее в голове, и пыталась найти ошибку.
Мы вкладываем письмо в конверт, и начинается его путь к любимому человеку.
* * *
Стивен, любимый мой,
Бах остановился, несколько секунд с подозрением смотрел на Женьку, а потом как-то по-щенячьи визгнул и подскочил к нему. Чуть не сшиб.
Сначала была дюна Пила и закат над океаном, потом у каждого была своя жизнь, с ее счастьем, грустью, отречениями, надеждами и рассветами – сколько рассветов я встретила без тебя!
Стивен, любимый мой, зачем ты вернулся?
– Привет, привет! – потрепал его Женька по толстой и твердой шее. – Вспомнил… А, это, – обратился к Дине, – хозяина моего видите? Степаныча… Жив он, нет?..
Я задаю тебе этот вопрос, но знаю ответ. Ты необыкновенный, Стивен: ты любил меня, любишь и будешь любить, я знаю. То, что ты дал мне, объяснить невозможно, ты открыл мне, какая я есть на самом деле, с моими самыми сокровенными желаниями. В мою жизнь ты ворвался как смерч. Со смерчем бороться бесполезно: он втягивает в себя всех!
– Жив-жив, еще как! Шустрит вовсю.
Я мучительно страдаю от того, что не могу каждую минуту обнимать тебя, во мне всё кричит от боли, когда я думаю о том, как ты далеко от меня; оставаясь одна, я часто плачу, и тогда я думаю о тебе, о твоих горячих руках, о твоих объятиях.
– Ну, это хорошо. – У Женьки отлегло от сердца, даже задышалось легче. – Спасибо. Пойду тогда, попроведую.
Дина грустно кивнула… Женька понимал, что нужно спросить, как у нее дела, хотя бы из вежливости, но будто сильный невидимка тянул его в арку. Скорее увидеть Степаныча, узнать про сумку… Да и замерз прилично. Особенно голова.
Я не могу ничего обещать и знаю, что ты всё поймешь. В одну из наших первых встреч ты рассказал мне без утайки о той минуте, когда тебе пришлось сделать выбор: спасать жену или ребенка. Тобой руководило подсознание, твое тело прикрыло собой Кайлу; оно приняло на себя удар и спасло ее.
Арка. Один двор. Еще арка, второй двор, крошечный, в самые ясные дни сумрачный. Глянешь вверх и создается впечатление, что стены возвышаются не вертикально, а с наклоном внутрь двора, и пятачок неба совсем-совсем крошечный.
И поэтому я знаю, что ты поймешь: я не могу себе представить, как мне жить вдали от Ванессы и Люка, без того, чтобы просыпаться каждое утро и слышать их голоса. Они и ты – это самая большая удача в моей жизни.
Вот навес над подвалом – жесть доржавела до дыр, – а вот и дверь. Деревянная, двустворчатая, но одна створка приколочена к коробу; как-то жильцы, то ли выезжающие, то ли въезжающие, таскали мебель и выдрали гвозди, но потом кто-то – дух дома, не иначе, – снова эту створку забил…
На лестнице пахнет прелью, как и тогда. Может, так же пахло и двадцать лет назад, и сто двадцать. Ну, не сто двадцать – дому поменьше. Начала века, судя по виду. Хотя за эти восемь десятилетий состарился он не меньше, чем человек.
Степаныч здесь – на Ваське – родился и прожил всю жизнь, даже в блокаду. С тринадцати лет работал – с осени сорок первого. Героический вообще-то человек, хотя на вид…
У нас не будет обычной истории любви, Стивен. В которой ходят на свидания, женятся, заводят детей и, держась за руки, вместе старятся. У нас будут только минуты – особые, волшебные минуты, а наши расставания будут скрашены воспоминаниями друг о друге.
Так, так, спокойно. Пришел. Будь дома, Степаныч, и не пропей мои несчастные шмотки… Пальто, джинсы, ботинки, шапку… кроличью теплую шапку…
Я помню тот вечер на дюне Пила, когда нам было шестнадцать… Ты сказал: «Обещаю тебе: мы будем возвращаться сюда каждый год!» Теперь я знаю – и я поняла это позже тебя, – наша любовь сильнее всего на свете. Мы будем возвращаться на эту дюну – и десять раз, и тысячу раз – и одни, вдали от мира, будем смотреть на закат.
Вместо кнопки звонка два провода. Соединяем, и в коридоре раздается дребезжание. А следом – дверь тонкая, со щелями – шарканье и недовольное бормотание.
Жизнь подарила нам сокровище, и мы должны его беречь, любоваться его сиянием в лучах весеннего солнца, согревать в первые осенние заморозки.
– Кто?
Мы будем жить тем, что поэты называют «невозможной любовью», считая ее самой прекрасной. Неподвластная времени, непостижимая, она сияет нам как драгоценность, укрытая от чужих глаз, как обещание вечности.
– Я, Степаныч! – Женька пугается своего голоса, одновременно и тонкого, и хриплого. – Я!..
Камилла
Глава 20
Хруст, лязг. Дверь отползает.
– Ух, ё-о! Женя!
Обещание вечности
Два года никто не называл его Женей. Женька, Джон, Жундос… И Женька морщится, мигает, пряча слезы.
Моя вечность – это ты, только ты!
– Проходь!
В этих словах нет никакого смысла, и что с того? Все самое прекрасное на свете невозможно объяснить, оно просто существует.
Сели на крошечной кухне. Степаныч потирал руками колени – искал что сказать и не находил. Улыбался, чернели остатки зубов… Женька открыл «дипломат» вынул водку, колбасу, сыр.
Вечность – это каждая минута, проведенная в твоих объятиях, каждое мгновение, что я смотрю на тебя, каждый звук твоего голоса.
– Ух, бога-ато! – И Степаныч, не вставая, выхватил с полки две стопки. – За возвращеньице?
– Наверно… Рад, что жив…
* * *
– Кто? Ты?.. И я рад.
Стивен трижды перечитал письмо Камиллы, впитывая в себя каждую фразу, каждое слово. Выйдя из дома, он полной грудью вдохнул свежий морской воздух. Он словно рождался заново, возвращаясь к той жизни, которая оборвалась однажды вечером на пустынном перроне Северного вокзала.
– Рад, что ты жив, Степаныч.
Теперь он знал, что их существование неотделимо одно от другого. Он любил эту женщину с шестнадцати лет, она только что прислала ему самое прекрасное свидетельство своей любви, о котором даже те из нас, кто счастливо любит и любим, не осмеливаются мечтать. Мы говорим себе, что всё это вздор и пустая болтовня, что в действительности это ничего не значит, но на «всё это» мы втайне всегда надеемся.
– А, я… Мне-то что сделается… Я – долгоиграющий.
* * *
Стивен думал, что навсегда потерял ту, которая сломала его, уничтожила, раздавила и которую он любил больше всего на свете. Бывали даже дни, когда он с удивлением говорил себе:
Посмеялись. Коротко и натужно.
«Надо же, вчера вечером я не думал о ней! И ее лицо не мерещилось мне повсюду».
Побулькало, словно бутылка отмеривала глотки, сначала в одну стопку, потом в другую. Тускло звякнуло друг о друга толстое стекло.
Это было глупо, но такова была его единственная защита.
– Ну, с возвращением!
Стивен постепенно умирал – не той физической смертью, к которой мы все идем, – нет, эта смерть была бы сродни утешению. Он умирал, потому что одна часть его постепенно угасала, по крайней мере, он так думал.
– Да.
* * *
Водка вошла так легко, что Женька решил: разбавлена. Слабее вина градус. Почмокал губами, ища жжение… Нашел. Стало жечь. И во рту, и там, в груди… Наверно, от волнения сначала не почувствовал.
Но, словно в нем заговорил инстинкт выживания и любовный инстинкт, в ночь накануне Рождества он начал писать их историю: начиная с того дня, когда он впервые сжал ее руку, до их последнего поцелуя почти тридцать лет спустя. Ему было невыразимо грустно, и он сам удивился, увидев, что из-под его пера выходят легкие, остроумные пассажи, которые, несмотря на поток рыданий, вызвали у Камиллы смех, когда она читала рукопись.
– Пошинковать? – кивнул Степаныч на закуску. – У меня помидорки есть. Ты ж голодный… О, супик еще, немецкий!
Как бутылка, брошенная в море, рукопись нашла другого потерпевшего кораблекрушение на его острове одиночества и страданий. Жизнь так устроена, что серые, безотрадные утра часто приносят самые невероятные известия; и когда всё идет по заведенному распорядку, и «сегодня» неотличимо от «вчера»… вдруг приходит письмо.
– В смысле – немецкий?
– У нас тут палатку возле рынка поставили и выдают пенсионерам с двух до четырех. Хожу – бидончика на три дня хватает.
* * *
– А при чем здесь немцы?
Вечерние огни сверкали с другой стороны залива, на полуострове Кап-Ферре. Стивен стоял, прислонившись к деревянной лодке, оставленной на берегу отливом, и ему было хорошо.
– Ну, они выдают. Гуманитарная помощь… Хороший супик, густой, с салом…
Он в последний раз перечитал письмо Камиллы и посмотрел на часы: они показывали почти девять. Он подумал, что напишет ей сообщение завтра. Но почему завтра? Зачем ждать?
– Не, я лучше колбасы.
«Каждый вечер я буду подниматься на дюну и ждать тебя, ты придешь?»
Степаныч хотел подскочить, Женька остановил:
– Давай сначала еще по одной. Замерз… Сумка-то моя цела?
– А как же! Лежи-ыт. Как было, так и осталось. Ты что?..
В этот вечер Камилла легла рано, решив перечитать последние страницы романа Диккенса, вместо того чтобы тупо смотреть в телевизор; это приближало ее к Стивену.
– Да я так… мало ли за два года…
Она услышала, как вибрирует ее телефон на прикроватном столике, и улыбнулась; она знала – это от него пришло сообщение. Она прочла его, на миг закрыла глаза и потушила ночник.
– Два года. И ни слуху ни духу. Написал бы хоть.
Через два дня Камилла должна была поехать в Тулузу, чтобы выступить в суде, и знала, что это отнимет у нее не больше одного дня. Воспользовавшись этим, она предупредила мужа, что на обратном пути поедет через Аркашон, чтобы повидаться с матерью. Таким образом, она вернется в Париж только в субботу вечерним поездом.
Женька усмехнулся:
– Да что писать… Служил как мог…
* * *
– Отслужил – и слава богу. – Степаныч поднял свою стопку. – Отдал долг родине. Меня вот не взяли – малокровие, рахит, еще разное понаходили…
Послав сообщение, на следующий день Стивен поехал к дюне Пила; он рассчитал время так, чтобы оказаться на ее вершине, когда солнце будет прятаться за горизонт.
– Ну и ладно. Не хрена там делать.
Но наверху его никто не ждал. Никто не ждал его и в следующие два дня.
– Не скажи. Тогда это позором считалось – не отслужить. Может, у интеллигенции и по-другому, а у нас…
– Ладно. – Женька решил не продолжать этот полуспор; тем более день сворачивал к вечеру, нужно было выяснить главное.
В пятницу небо висело низко, и весь день над заливом моросил дождь. Стивен отказался от обычного маршрута, предпочтя пройтись по пляжу, а потом углубиться в бескрайний сосновый лес, ведущий к западному склону дюны.
Выпили, закурили, и он спросил:
Лес неожиданно кончился, уступив место огромной песчаной равнине. С этой стороны склон был более пологим и отсюда открывался вид на вершину. Дюна была пустынна; ледяной дождь поливал ее без передышки.
– А комнату сдаешь?
Стивен был здесь один; он шел, и его ноги увязали в мокром песке.
Степаныч покачал головой утвердительно.
Появилась Камилла; сначала он увидел женский силуэт, но он уже знал, что это она. Она была там, на самой вершине, и она ждала его. Он хотел побежать, но не смог, и тогда решил не спешить, а наслаждаться этой минутой.
– Ну а как, Жень…
Наконец он подошел к ней, не видя ничего, кроме ее улыбки.
– Да я понимаю. Ничего.
Камилла повернулась и протянула руки к океану. Стивен прижался к ней сзади и обнял за талию.
– Ты помнишь, что я сказала тебе, когда мы были здесь последний раз? – спросила она.
– Можешь у меня первое время – топчан широкий. А я побегаю – может, сдает кто. Или его, ну, жильца нынешнего туда, или тебя… Мне бы с тобой, конечно. Тот такой… кривится всё…
– Да: «Обними меня, обними меня крепче!»
Водка начала свою работу: тело расслабилось, в голове образовалось легкое теплое колыхание. Хотелось отвалиться к стене, неспешно балякать, покуривать, жевать что-нибудь и время от времени подбрасывать внутрь еще стопочку, чтоб колыхание не прекращалось. Держать его, не думать ни о чем. Тем более о том, что делать завтра, дальше…
– Так обними меня изо всех сил, Стивен! И подари мне вечность!
– Домой поеду, – выдавил Женька. – Всё равно не на что жить и за комнату платить. Вот бутылку купил, закусить, и почти пустой. Билет хоть бесплатный оформили…
Благодарности
– Так, погоди! Кого – домой? – перебил Степаныч только сейчас, будто не сразу осознал первую Женькину фразу. – Там-то что? Там, поди, совсем… Везде вон всё закрывают. А Ленинград – он стоит пока. Держимся.
До чего же это трудная штука – благодарности! Всегда есть риск кого-нибудь забыть, но я все-таки решил рискнуть. Я обязан тем, кто сопровождал меня с моих самых первых писательских опытов.
– Да я увидел…
Взгляд Степаныча стал строгим. Жестким, скорее. Неожиданно и как-то для Женьки ново.
Первым делом я хотел бы поблагодарить коллектив AmazonFrançaise, благодаря которому десятки тысяч читателей смогли открыть для себя роман «Только если ты захочешь».
– Ты не кривись. Это так, внешнее. Держимся, понимаешь? И тебя удержим. Люди пропасть не дадут… Так! – осторожно забычковал сигарету и положил в ложбинку пепельницы. – Счас нарежу твоих деликатесов, помидорок и потолкуем. Без харчей пить нельзя – попадаем просто…
Моя благодарность Содружеству независимых авторов, с которыми я делил радости, страхи и надежды на трудном писательском пути.
Снял с гвоздя деревянную доску, оглядел близоруко, понюхал, положил на стол.
Моя нежная признательность тебе, Клер. Твоя искренность тронула меня до глубины души.
– О, погоди! – повернулся к Женьке. – О тебе ж тут справлялись!
Я благодарен Анн-Мари, директору культурного центра «Леклер» в Либурне, за ее любезность и помощь в работе.
– Что?
– Приходила одна месяца полтора назад, спрашивала.
– Издательству «Мишель Лафон», и особенно Эльзе Лафон: вы оказали мне доверие, и я искренне благодарен вам за это.
Женька повторил:
– Наташе – моей «любимой танцовщице», которая умела с легкостью и любовью, присущей юным артистам, поддержать меня и этим оказать неоценимую помощь.
– Что? – но уже понял, о чем и о ком говорит Степаныч, и страх, смешанный с радостью и надеждой, напружинил тело, остановил колыхание.
– Тебе, Аннушка, – я знаю, ты не любишь, когда тебя превозносят, но от всего сердца я говорю тебе: «спасибо»! Ты была моим самым строгим читателем.
Степаныч почти побежал к себе в комнату, чем-то там громыхнул и вернулся. В руке были розовые шерстяные перчатки.
– Сильвии, которая изо дня в день терпела мои сомнения и страхи. Если бы не ее постоянная поддержка, это прекрасная история так и не была бы написана.
– Вот, оставила, – протянул Женьке и с театральным напором добавил: – Забыла, видать.
Женька принял их, мягкие и теплые, будто только что снятые с рук. Помял и почувствовал, что внутри бумага.
Вынул сложенный несколько раз лист в клеточку. Развернул, прочитал: «Позвони. Алла». И номер телефона.
Спасибо всем вам, знакомым и незнакомым, которых я наблюдаю и слушаю каждый день: благодаря вам рождаются мои персонажи. Спасибо за то, что вы такие, какие есть: вы помогли мне придумать Камиллу, Стивена… и всех остальных.
14
Последний по алфавиту расписался и сел на место. Майор-пузан оглядел лысые и волосатые головы, подвигал челюстью. Казалось, сейчас рявкнет первую в их армейской жизни команду. Но майор не рявкнул – сказал почти ласково:
Я благодарен собственным воспоминаниям, накопившимся за десятки лет, которые незримо присутствуют на страницах моего романа.
– Десять минут на прощание с родными и близкими, а потом – в автобус. – И все-таки не удержался, хлестнул громким: – Ясно?
И, наконец, спасибо вам, читателям и читательницам, за ваши письма и отклики. Без вас эта книга не увидела бы свет.
Пацаны ломанулись стадом.
Примечания
Женька не торопился. Его провожали ребята из путяги, но все напутствия были сказаны по пути сюда, на призывной пункт, единственная бутылка портвейна распита. Оставалось высосать с ними сигарету, получить хлопок по плечу…
1
В коридоре была толчея. Плакали, смеялись, слипались в объятиях по двое, трое, четверо… Офицеры и сержанты покрикивали:
Бос – область на севере Франции.
– Проходим на улицу. – Но не жестко, сдерживаясь: служба еще не началась.
Вернуться
Женька протискивался к выходу. Хотелось курить, да и просто – на воздух.
2
– Жень, – голос, тихий и неуверенный, с вопросительной интонацией; знакомый голос.
Рамбуйе – название коммуны в пригороде Парижа.
Он глянул по сторонам, натыкаясь на близкие спины, затылки, лица чужих людей. Но вот мелькнуло знакомое. Мелькнуло и заслонилось чьим-то туловищем.
Вернуться
– Жень!
3
Он дернулся и разглядел Аллу. Стояла, прижавшись к крашенной зеленым стене.
Парфюмерная композиция, которая обладает терапевтическим эффектом.
– Ты… – Женька захлебнулся. – Ты откуда?
Вернуться
4
– Тебя жду. Второй день.
Малыш, я сексуальная девчонка! Малыш, я гадкая девчонка! (англ.).
Вернуться
– А как узнала, где?
5
До этого вопроса лицо Аллы было растерянно-счастливым, а теперь сделалось злым:
Coq au vin – «петух в вине» – французское национальное блюдо.
– Да вот нашла… Ты же говорил, где училище, посмотрела, какой район, военкомат… – И перевела взгляд выше, улыбнулась. – Какой ты прикольный без волос!
Вернуться
– Уху…
6
– Дай потрогать.
Название сильнейшей регбийной лиги Франции, в которую входит 14 команд.
Не дожидаясь, поводила ладонью ото лба до макушки, повторила:
Вернуться
– Прико-ольно… Обними.
7
Он обнял, ткнулся в щеку губами, словно целовал младшую сестру. Повел на улицу.
Кёртис Стоун – австралийский знаменитый шеф-повар.
Там уже начинало темнеть. Во дворе горел костер, слабо тренькала гитара и человек двадцать горланили: