Когда Фрэнк повернулся спиной, Милли кивнула мне. Этого было достаточно.

– Готова, любовь моя?

– Да, – сказала я, притворяясь, что радуюсь.

Я бросила последний взгляд на Милли, повернулась и двинулась за Фрэнком вниз. Ноги налились свинцом, и каждый шаг казался мне насмешкой. Я всю жизнь мечтала о дне, когда наконец покину Ист-Энд, послав прошлому воздушный поцелуй на прощание. Но теперь, когда это происходит, больше всего на свете мне хочется… остаться.



Глава 9

Валентина

– Гудки, – шепчу я Лайзе, набрав номер Дэниела Дэвенпорта; сердце бешено колотится.

– Алло? – говорит молодой женский голос. Он звучит решительно, возможно, даже немного раздраженно, но это трудно разобрать из-за шума на заднем плане – гремит посуда, из крана громко льется вода.

– О… мм… здравствуйте, – бормочу я. – Извините… э-э… я звоню… Дэниелу.

– Дэниелу? Что еще за Дэниел?

Я откашливаюсь.

– Дэниел Дэвенпорт.

– А-а, Дэниел Дэвенпорт. – Она смеется. – Красивое имя.

– Извините, не поняла.

– Вам, очевидно, нужен мой бывший, – говорит она. – Скажите, ну какой мужчина выдает номер домашнего телефона, если хочет обмануть девушку? – Она шмыгает носом. – Правда, мобильного у него нет – он все время пропускает платежи. Сначала был Клайд Хамфри, потом Бен Кэллоуэй, а теперь… Как там? Ага, Дэниел Дэвен… неважно. – Она смеется. – Вы не виноваты, милая. Мне жаль и вас, и всех бедняжек, которых он обманул, включая меня. Но теперь он получил по заслугам. – Я качаю головой Лайзе, которая пытается поймать каждое слово. – Его арестовали на прошлой неделе за почтовое мошенничество. Наконец-то он попался. Скатертью дорога.

– О, – говорю я. – Прошу прощения. Я…

– Не стоит, – отвечает женщина. – Просто впредь будьте умнее; как я, и не влюбляйтесь в социопатов.

– Да, верно, – бормочу я. – Спасибо.

Я быстро заканчиваю разговор, бросаю телефон на диван и смотрю на него, как на динамитную шашку.

– Ну и?.. – спрашивает Лайза, округлив глаза. – Рассказывай все!

– Ошиблась номером. – Я вздыхаю. – Либо это ошибка, либо наш Дэниел Дэвенпорт – мошенник-социопат, который в данный момент сидит в тюрьме.

– Предпочитаю первый вариант.

Я пожимаю плечами.

– Не падай духом, – говорит Лайза. – Просто потребуется немного больше усилий.

– Посмотрим, – говорю я, зевая. – А сейчас мне нужно немного поспать.

Лайза хватает свой свитер и ободряюще улыбается мне с порога.

– Спокойной ночи, милая. И пусть тебе приснится самый романтический сон о прекрасном и загадочном Дэниеле.

Наутро я просыпаюсь без воспоминаний о каком-либо романтическом или ином сне. Зато в голове все встало на свои места. Наконец-то я обрела чувство полной ясности по поводу «Книжного сада». Мамина жизнь, возможно, и останется для меня мучительной загадкой, но теперь я точно знаю, что она создала нечто прекрасное и стоящее. Я думаю о покупателях, которых видела в магазине. Вот, например, Эрик, пусть даже его девушка несколько сомнительна. Он практически вырос в магазине! Я видела, что Джен из кафе «Флора» буквально светилась изнутри, когда рассказывала, как необходим соседям «Книжный сад». Я всегда считала, что моя работа библиотекарем важна, – а это не менее, а может быть, и более важно. Буду ли я себя уважать, если хотя бы не попытаюсь вдохнуть в магазин новую жизнь? Наполнив чайник и поставив его на заднюю конфорку старой плиты, я достаю телефон и вношу некоторые изменения в свой профиль на @booksbyval. Я удаляю «библиотекарь» и «Сиэтл». Я не могу балансировать между двумя мирами; нужно выбрать один, и я этот выбор сделала. Это грустно? Нет, напротив, я чувствую прилив гордости, печатая новые данные: «Владелица книжного магазина „Книжный сад“. Примроуз-Хилл, Лондон».

Это жизнь, которую подарила мне давно потерянная мать. У меня есть шесть месяцев, чтобы сделать эту жизнь своей.

Я вхожу в магазин. Колокольчики на двери звенят.

– Милли? – запыхавшись зову я, разбудив своим криком Перси, вытянувшего лапы на солнышке у витрины.

– Минутку, – отвечает она из задней комнаты.

Мгновение спустя она появляется, немного встрепанная, со шваброй в руке.

– Тебе не кажется, что у пчел должно было хватить соображения, чтобы не устраивать себе улей в книжном магазине? – Она качает головой. – Они снова проникли через это проклятое окно. И так каждый год примерно в это время. Я все собиралась это исправить, но вот цена, которую платят за промедление. – Она пытается прислонить швабру к стене, но та упрямо шмякается на пол. – Следующим номером будут шершни в Хемингуэе!

– Ужас какой, – говорю я, подавляя смех, и слышу какое-то царапанье в задней части магазина. – Послушай, надеюсь, это не пчелы?

Милли закатывает глаза.

– Это Перси! Он думает, что угловой книжный шкаф в отделе истории – его личная когтеточка. – Она отпихивает кота обратно к окну, надолго замолкает, изучая мое лицо, и приподнимет бровь.

– То же выражение лица, – говорит она с уверенным кивком. – У твоей мамы бывало точно такое же, когда она на что-то решалась.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но Милли поднимает руку, заставляя меня замолчать.

– Что-то назревает. Я даже знаю что. Давай-ка сразу перейдем к делу. Ты выводишь нас из бизнеса. Закрываешь магазин, продаешь дом. Давай. Просто скажи об этом.

Я качаю головой.

– Ничего подобного, Милли. Ты попала пальцем в небо. Я не продаю магазин. На самом деле как раз наоборот.

Она прищуривает глаза, все еще недоверчиво.

– Послушай, – продолжаю я. – Когда я впервые услышала, что мама оставила мне свое имущество, я не знала, что и думать. Я ведь не видела ее и не слышала о ней с двенадцати лет. Это очень долго. – Внутри начинает пульсировать знакомая боль, но я подавляю эмоции и продолжаю. – С тех пор я ношу в себе много горя. Так что да, когда я сошла с самолета, я не испытывала никаких теплых чувств. – Милли внимательно меня слушает. – Но потом я приехала в Примроуз-Хилл и увидела магазин собственными глазами. Я познакомилась с тобой и Лайзой, встретила Джен, того странного парня на рынке, у которого…

– На голове берет, – с улыбкой заканчивает Милли.

– Да, и, хочу добавить, поддельный французский акцент.

Она кивает.

– Поддельный, не сомневайся.

Я улыбаюсь.

– Но все равно он вписывается, понимаешь? Все сходится. Все вы. Все это, – я замолкаю и обвожу рукой зал. – То есть я хочу сказать, что… я никуда отсюда не уйду. Не смогу. – Я ловлю на себе ее взгляд. – Может быть, я никогда не разберусь в мамином прошлом, но за «Книжный сад» я собираюсь бороться.

Милли обнимает меня.

– Я так и знала! – кричит она. – Знала, что ты не паршивая овца.

Я протягиваю ей салфетку из коробки на прилавке и беру еще одну для себя.

– Но я должна заплатить налог на наследство, Милли, – продолжаю я. – Времени на это полгода, а у меня нет денег. И теперь, если ты готова работать со мной, если проявить немного изобретательности…

Я спохватываюсь, зная, к чему клонится разговор. Да, Милли завершила юридическую карьеру и у нее мог быть какой-то капитал, чтобы помочь, но это стало бы огромным бременем для маминой лучшей подруги. Решив отложить эту мысль на потом, я помогаю ей расставить новую партию книг и рассказываю о вчерашних событиях: об интригующих заметках в «Последней зиме», о том, как мы с Лайзой пили вино и как я набралась храбрости (подкрепленной градусами), чтобы набрать номер телефона, записанный внутри обложки.

– Очень интересно, – говорит Милли, слушая меня с жадным вниманием.

– Да, но попытка познакомиться с мужчиной, которого ты «нашла» в книге, выглядит несколько… безумной, правда?

– Может быть, но в хорошем смысле. – Она усмехается, засовывая на полку новую книгу в мягкой обложке. – Валентина, твоя мама когда-нибудь рассказывала тебе о жизненном цикле книги?

Я улыбаюсь.

– О путешествии? Да.

Милли кивает.

– Он очень длинен. Эта книга, возможно, прошла через бесчисленное множество рук до и после того, как попала в руки Дэниела. Чтобы найти его, могут потребоваться определенные усилия, но не думаю, что это невозможно.

Мы так увлеклись разговором, что ни одна из нас не заметила курьера из FedEx[19], терпеливо ожидающего в дверях. Он деликатно кашляет. Милли вздрагивает, извиняется, быстро приглаживает взъерошенные волосы и расписывается за посылки.

– Ничего страшного, – говорит мужчина, видя, что щеки Милли покраснели.

– Спасибо, Фернандо, – говорит она, кладя пакеты на прилавок, и представляет меня.

– Рад познакомиться, – говорит он и снова поворачивается к Милли. – И… всегда рад видеть вас, мисс Уилсон. – У него черные как смоль волосы, седеющие на висках, хотя видно, что он лет на пятнадцать младше Милли. Когда они стоят рядом, его макушка едва достигает ее ключицы.

– Взаимно, вы же давно доставляете нам товар. Мы в принципе… старые друзья. И вы должны называть меня Милли.

– Милли, – говорит он, на мгновение задержав на ней взгляд, прежде чем повернуться к двери. – До свидания.

– До свидания, Фернандо, – отвечает она, слабо махнув рукой, словно ее правая рука внезапно потеряла семьдесят пять процентов мышечной силы.

– Так-так-так, – поддразниваю я, когда фургон доставки отъезжает. – Кто-то влюбился в парня из FedEx!

– Во всяком случае, не я, – утверждает Милли, как будто выходя из-под власти каких-то чар.

Я улыбаюсь, помогая ей закончить расстановку новых поступлений, и тут вспоминаю последнюю мамину подсказку. Я достаю сумочку и вытаскиваю открытку, чтобы прочитать Милли строчку: «Пускай меня не будет рядом, чтобы вытереть твои слезы, это сделает кто-то другой. Свернись калачиком в бабушкиных мудрых объятиях и слушай, как она говорит: „Тсс“».

Я выжидательно смотрю на Милли.

– Ты хоть представляешь, что это значит?

Ее глаза сверкают.

– Да, представляю, и ты тоже.

– Но я не знаю! Я перечитывала это снова и снова, и… просто не могу вспомнить.

Милли опускается в старое мягкое кресло у окна. Ручки так потерты, что эта дизайнерша интерьера, как ее там, покрылась бы крапивницей.

– Когда ты родилась, я послала твоей маме коробку детских книг – проверенную временем классику. Одну из них, как она мне сказала, ты полюбила чуть ли не с рождения.

Я прикусываю губу, пытаясь извлечь из памяти хоть что-нибудь, что могло бы пролить свет на последнюю подсказку.

– Кролик… Питер?[20] – наконец говорю я.

Милли улыбается.

– Может, дать тебе подсказку?

– Да, пожалуйста.

– Четыре слова. Готова слушать?

Я киваю.

– «В той зеленой комнате…»[21]

Я ахаю, перед глазами у меня мелькают картинки из раннего детства.

– Там был кукольный домик, и воздушный шарик, и… господи, Милли! Бабушка в кресле сказала «Тсс!» – Я качаю головой, вспоминая старую любимую книжку. – «Баю-баюшки, луна!»

– Да. Маргарет Уайз Браун.

Эти строки были действительно запечатлены в моем подсознании, и все же в своем горе мне почему-то до сих пор не удавалось их оттуда извлечь. А сейчас – мне три года, я сижу на коленях у мамы, и мы медленно перелистываем страницы старой книжки со стихами: мышка, кукольный дом, кашка в миске и бабушка, говорящая «Тсс», – набор разрозненных слов и образов, из которых сложилась идеальная картинка, по крайней мере для меня.

Я бегу в отдел детской книги и осматриваю полки, пока не нахожу единственный экземпляр «Баю-баюшки, луна». Перелистываю страницы и… не нахожу ничего.

– Есть успехи? – спрашивает Милли, выглядывая из-за угла.

– Нет, – говорю я, опускаясь в потертое кресло, стоящее справа.

– Знаешь, Валентина, – начинает она. – У твоей мамы была близкая подруга, Мэй Уэзерби. Она живет в трех кварталах отсюда, в угловой квартире на верхнем этаже бледно-голубого дома.

Я киваю, вспомнив, что позавчера, гуляя с Лайзой, проходила мимо этого здания. Мое внимание привлекли цветы в ящике на окне верхнего этажа.

– Может быть, тебе будет интересно узнать, что покойный муж Мэй написал биографию Маргарет Уайз Браун. Он действительно очень хорошо ее знал. – Она улыбается. – У меня такое чувство, что она может указать тебе правильное направление.

Прежде чем я успеваю ответить, колокольчики на двери звенят и входит вчерашний посетитель – тот, у которого кошмарная подружка. Но на этот раз он один.

– Добрый день, Милли, – говорит он, поправляя на плече кожаную сумку. Я замечаю его велосипед, припаркованный на тротуаре у входа.

– Эрик! – говорит она, подходя, чтобы поздороваться. Я безучастно машу рукой со своего кресла. – Думаю, тебе понравятся наши новые поступления. Там есть кое-что специально для тебя.

– Уверен, что понравятся, – отвечает он. – Но вообще-то я пришел за советом.

– Ну, спрашивай, – говорит Милли.

Он проводит рукой по волосам и, нахмурив брови, оглядывается в мою сторону. Может быть, племяннице его подружки не понравилась книга? Что, если…

– По поводу Фионы, – начинает он. – Беда в том… что она… вообще не любит читать, и… я все думаю: если бы ей в руки попала подходящая книга, это могло бы открыть шлюзы, понимаете? – Он смотрит на меня. – Как тогда, когда ваша мама дала мне «Приключения Тома Сойера». Только что я был угрюмым лондонским пацаном и вдруг оказался – по крайней мере в воображении – на берегах Миссисипи, где искал сокровища и бежал с места убийства. Это было… потрясающе. Ведь стоит только уйти с головой в одну историю, как начинает хотеться еще и еще. Такое самосбывающееся пророчество.

Милли улыбается мне.

– Разве это не твоя теория, Вэл, что чтение ведет к дальнейшему чтению?

Я киваю и подхожу к прилавку, поближе к Милли и Эрику.

– В том-то и дело, – продолжает он. – И именно на это я надеюсь с Фионой. Хочу найти книгу, которая откроет ей путь в мир книг.

В полной мере осознав бедственное положение Эрика, Милли поворачивается ко мне.

– Валентина, почему бы тебе не помочь нашему другу Эрику найти именно ту книгу, которая решит его проблему?

– Конечно, – говорю я, роясь в своих глубоких познаниях профессионального библиотекаря. Милли бросила мне на колени бомбу, которая вот-вот взорвется, – и она это знает.

Я начинаю петлять по лабиринту книжных полок, и Эрик следует за мной, терпеливо ожидая моего провидческого выбора. Но я совершенно сбита с толку. Что, черт возьми, я должна предложить прочитать его пустышке-подружке? Она ни за что не одолела бы и десяти страниц «Ревности» Норы Эфрон, и ей до лампочки «Дом на Тара-роуд» Мейв Бинчи. Классика не подходит, обычные бестселлеры тоже. Ну и задачка!

Я обшариваю верхние и нижние полки, надеясь, что мне повезет и что-нибудь – что угодно – само упадет мне в руки. Так и происходит.

– Вы читали «Жену путешественника во времени»?[22] – спрашиваю я, поворачиваясь к Эрику. Он быстро кивает.

– Господи, конечно. Оторваться не мог. Насколько я помню, проглотил за один день.

– Я тоже, – говорю я, натянуто улыбнувшись. Интуиция мне подсказывает, что Фионе это может понравиться. Может быть, ее впечатлит, что книга экранизирована.

Он пожимает плечами.

– Может быть, хотя…

– Экранизации не сравнить с книгами, – говорим мы хором.

– Никогда, – добавляю я, усмехаясь.

Он кивает.

– Тогда я возьму это для нее, – говорит он, оглядываясь на Милли. – И сообщу, если она заглотнет наживку.

– Удачи, – говорю я.

Он молча почесывает затылок.

– У Фионы далеко не идиллическое детство. Отец ушел, когда она была маленькой, а мать жила на государственное пособие. Она выросла практически в нищете. – Сумка через плечо от Gucci, с которой она явилась в прошлый раз, снова напомнила мне, что внешность обманчива, и я тут же пожалела, что так опрометчиво отнесла Фиону к определенному социальному классу. – Она обиделась бы, узнав, что я вам об этом рассказал. Я, собственно, к тому, что у нее не было таких возможностей, как у нас с вами, и уж конечно, некому было приохотить ее к чтению. Он надолго замолкает и улыбается. – А у меня была ваша мама!

– Это… замечательно, – говорю я небрежно, скрывая нахлынувшую волну эмоций. Пока я жила в Калифорнии без мамы, она тут нянчилась с соседскими детьми. Неужели им она была нужна больше, чем мне? Оказывается, у нас с Фионой есть одна общая черта: мы обе скрываем болезненное прошлое. – Ну ладно, – продолжаю я, овладев собой. – Надеюсь, с книгой все пойдет хорошо. Удачи. Я… мне пора.

– Конечно – говорит Эрик. – Я… извините, что задержал вас.

– Ничего. Мне действительно нравится сводить людей с книгами.

– Какая мать, такая и дочь.

– Да. Думаю, что так.

На улице дождь – крупные капли падают мне на голову, но я не возвращаюсь за зонтиком. Мэй Уэзерби живет недалеко, так что я ускоряю шаг, прохожу два квартала, заворачиваю за угол и сразу вижу бледно-голубое здание. Из-за дождя сцена выглядит размытой, как на картинах импрессионистов, и это почему-то успокаивает меня.

Я поднимаюсь по ступенькам на крыльцо, нахожу табличку с надписью «УЭЗЕРБИ» и нажимаю кнопку домофона. Мгновение спустя из маленького динамика доносится негромкий голос пожилой женщины: «Да?» Голос звучит устало и слегка озадаченно, и я жалею, что предварительно не позвонила. Наверняка у Милли есть ее номер телефона.

– Здравствуйте, это Мэй Уэзерби?

– Да.

– Я… Валентина Бейкер, дочь Элоизы.

– О, какой приятный сюрприз в этот мрачный день, – говорит женщина. – Знаешь, дорогая, я ждала тебя. Поднимайся немедленно, не стой под дождем! Я на третьем этаже.

Я слышу щелчок открывающейся двери и вхожу в подъезд, стряхивая со свитера капли, пока поднимаюсь по лестнице. На третьем этаже я подхожу к открытой двери и осторожно заглядываю внутрь.

– Здравствуйте, миссис Уэзерби! Это я, Валентина.

– Да-да, – откликается изнутри Мэй. – Входи, дорогая. Сейчас заварю нам чай. Будь как дома.

Я вхожу и сажусь на темно-синий диван у окна. Аккуратная квартира как будто законсервирована со времен пятидесятых годов. Я рассматриваю коллекцию старинных керамических статуэток на полке. Над ней черно-белая фотография в рамке: молодой человек и пожилая женщина, оба радостно улыбаются.

Через пару минут появляется Мэй с подносом, на котором стоят чайник и две фарфоровые чашки. Ее хрупкие руки слегка дрожат, когда она ставит его на стол. Потом она усаживается напротив меня в кресло в стиле Людовика XV с бело-голубой матерчатой обивкой. Ей по меньшей мере восемьдесят, может быть, и больше, но она держится как бывшая красавица. Вообще-то она и сейчас очень красива. Легкие седые волосы собраны в пучок, подчеркивая высокие скулы и бледно-голубые глаза.

– Боюсь, ты застала меня в разобранном виде, – говорит она, улыбаясь. – В последнее время у меня не так много посетителей, но ты – особая гостья.

– Я… э-э-э… большое спасибо за то, что пригласили меня, – начинаю я. – Извините, что не позвонила заранее.

– Все хорошо, все хорошо, детка. – Она прищуривает глаза. – А теперь скажи, чем я могу тебе помочь?

Я не знаю, сколько ей может быть известно, поэтому начинаю с самого начала – рассказываю об устроенной мамой охоте за сокровищами и предыдущих подсказках, которые привели меня сюда. Я вытаскиваю из сумки последнюю записку и показываю ей.

– Милли решила, что это как-то связано с книжкой «Баю-баюшки, луна» Маргарет Уайз Браун. Мама читала мне ее в детстве.

– Ну конечно, – говорит Мэй, кладя очки для чтения обратно на кофейный столик. – Сейчас принесу. – Она встает, идет к старому письменному столу в другом конце комнаты и возвращается с книжкой «Баю-баюшки, луна». – Думаю, это то, что ты ищешь. Твоя мама просила меня отдать ее тебе. Когда ты придешь.

Я улыбаюсь и беру книгу в руки: в ней очередной конверт. Я откладываю его в сторону – на потом. Мэй с интересом смотрит на меня.

– Ты встревожена, не так ли, дорогая?

Я качаю головой, изображая слащавую улыбку.

– Нет-нет. Все хорошо.

Она кивает.

– Твоя мать тоже была такой, когда мы познакомились. Ее жизнь пошла не так, как она хотела, – далеко не так, – и, подозреваю, ты тоже чувствуешь нечто подобное. – Она продолжает, прежде чем я успеваю возразить. – Дело в том, что с хорошими людьми случаются нехорошие вещи. Да, случаются. Постоянно. Но нам выбирать, будем ли мы барахтаться в неприятностях всю оставшуюся жизнь или примем приглашение.

Я в замешательстве хмурю брови.

– Приглашение?

– Да, к началу великого второго акта жизни. Видишь ли, именно этому научилась твоя мать. Как только она перестала оглядываться назад, она наконец смогла двигаться вперед.

Я откашливаюсь.

– Послушайте, не хочу показаться грубой, но вы, кажется, не поняли. Моя мать бросила меня, уехав в Лондон. Она так и не вернулась. Не знаю, можно ли это назвать «вторым актом».

Она улыбается, ничуть не смутившись.

– У меня был собственный второй акт, – продолжает она, бросая взгляд на черно-белую фотографию на стене. – Видишь этого красивого молодого человека?

Я киваю, возвращаясь взглядом к снимку, который заметила, когда вошла.

– Это мой муж, Чарльз Уэзерби. Боже, он был мужчиной мечты. Здесь он с Маргарет. – Я машинально бросаю взгляд на книжку, лежащую у меня на коленях. – У нее был домик в Вермонте, недалеко от дома, где он вырос, и она вроде как опекала его, когда он был ребенком. Так или иначе я познакомилась с ним на следующий день после моего двадцать первого дня рождения, и это была любовь с первого взгляда. Беда в том, что к тому времени я уже обручилась с другим. – Она улыбается про себя, как будто воспоминания успокаивают ее, словно старые друзья. – Я вышла замуж за Чарльза, конечно. Как я могла за него не выйти? Но сама понимаешь, перед этим всем пришлось несладко. Я разбила человеку сердце и по ходу дела восстановила против себя всю свою семью. Мать не разговаривала со мной два года. Но для меня все это стало вторым актом. – Она долго смотрит на меня, и молчание становится тягостным и неловким. – Элоизе повезло гораздо меньше, дорогая.

– Вы хотите сказать, что она любила не моего отца, а… кого-то другого?

– Я хочу сказать, что сердцу можно приказывать лишь до известного предела, а потом оно обретает собственный разум. Какие бы причины ни были у твоей матери, чтобы уехать из Калифорнии, они были серьезными и требовали смелости. Это и стало ее вторым актом.

Я безучастно киваю. Ее слова витают в вечернем воздухе. Они пытаются проникнуть в мое сердце, но я их туда не пущу.

– Ну, будет мне болтать. Ты не собираешься открыть письмо?

Я колеблюсь мгновение, но все же наконец отгибаю край конверта. Она смотрит в ожидании.

Милая Валентина, ты нашла следующую подсказку! Очень надеюсь, что этого человека было не так уж трудно отыскать. Я знала, что придется копнуть глубже, но мне хотелось, чтобы ты познакомилась с Мэй. Когда я вернулась в Лондон, мир казался мне таким мрачным местом. Мэй оказалась одной из волшебниц Примроуз-Хилл, из тех, что зажгли для меня свет и помогли найти дорогу. И я успела. Не спрашивай, откуда я знаю: скажем, сорока принесла мне на хвосте весть, что в твоем мире сейчас немного темно. Жаль, что я не с тобой и не могу помочь, и жаль, что меня не было с тобой в те годы, когда ты больше всего во мне нуждалась. Но назад пути нет, только вперед. Итак, немного подбодрю тебя: нарциссы. Спроси Матильду, и она предложит тебе бархатное зеленое одеяло, но следи за лисьими хвостами: они покажут тебе дорогу к маленькому домику.
Буду ждать,мамуля

Глава 10

Элоиза

Лос-Анджелес, Калифорния

17 мая 1968 года

– Добро пожаловать домой, – сказал Фрэнк, сжимая мою руку, когда самолет коснулся взлетно-посадочной полосы. Я никогда раньше не летала, поэтому не знала, был ли внезапный глухой удар нормальным явлением или самолет собирался вот-вот загореться. Кроме того, весь полет я боролась со слезами и теперь просто механически двигалась.

Домой. Разве можно так думать о чужой стране? Яркий солнечный свет хлынул в окно, и я сморгнула слезы, изо всех сил стараясь успокоиться. Я не хотела, чтобы Фрэнк видел, как я плачу.

Вдалеке я заметила пальмы; из другого самолета выходили пассажиры, сжимая в руках чемоданы и головные уборы. Модно одетая женщина с волосами намного светлее моих повязала вокруг шеи шелковый шарф и передала свой чемодан и сумку красивому темноволосому мужчине в элегантных очках. Я тут же подумала об Эдварде и отругала себя за это.

– Тебе здесь понравится, дорогая, – сказал Фрэнк. – Город меняется каждый день. Взять хотя бы аэропорт Лос-Анджелеса. Аэропорт эры реактивных самолетов. Зона терминала открылась всего семь лет назад. А в Тематическом здании есть ресторан на смотровой площадке с видом на весь аэродром. Нужно будет как-нибудь сходить.

Я уныло кивнула, спускаясь следом за ним по трапу самолета; солнце припекало мою бледную кожу. Прищурившись, я бросила взгляд на мерцающий вдалеке город. Так вот она, Америка. Родина всего нового.

Но мое сердце принадлежало всему старому.

Даже звук голоса Фрэнка заставил меня вспомнить Эдварда – неоконченную главу, которую я оставила в Лондоне.

Неожиданно я вернулась мыслями в Королевский автомобильный клуб.

– Эти американцы, они все говорят, как…

– Ковбои, – сказали мы оба хором и рассмеялись.

Фрэнк, сияя, повернулся ко мне.

– Дорогая, ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, – быстро сказала я. – Просто немного… голова закружилась от воздуха. Все уже прошло.

Он достал бумажник и протянул мне несколько купюр непривычного вида.

– Почему бы тебе не перекусить, пока я заберу багаж?

– Спасибо, – сказала я и двинулась вперед. Отыскав в здании кафе, я взяла два черных кофе навынос, ненадолго задержалась у журнального киоска и наконец воссоединилась с Фрэнком снаружи, где его уже ждало такси.

– Дорогая, ты же знаешь, я не пью кофе, – сказал он.

Я взглянула на два пластиковых стаканчика, которые держала в руках.

– Нет, это для водителя, – сказал я, напомнив ему о своей странной привычке покупать кофе для лондонских таксистов.

– Знаешь, почему так хорошо жить в западной части Лос-Анджелеса? – повернувшись ко мне, спросил он. Ясно было, что он хочет, чтобы мои мысли находились здесь, а не в Лондоне. – Это просто отличное место. Конечно, тут есть все – лучшие рестораны, пляжи. Но главное, аэропорт близко. Через несколько минут будем дома.

Дома. Опять это слово. Я глянула в окно на городской пейзаж: совсем не похоже на дом, скорее на далекую планету, населенную… кто его знает кем.

– Здесь нет настоящих небоскребов, – продолжал Фрэнк. – С 1926 года самое высокое здание в городе – это ратуша высотой четыреста пятьдесят четыре фута. Так спланировали лучшие архитекторы. По их замыслу город должен был развиваться горизонтально, чтобы максимизировать преимущества городской жизни на максимально возможной площади.

Мимо проносились приземистые коммерческие здания, пешеходов было мало, не то что на Уайтчепел-роуд в Ист-Энде, где сновали толпы людей, которые работали, делали покупки, ели и выпивали в том же районе, где и жили.

Двадцать минут спустя водитель свернул на обсаженную пальмами жилую улицу. Машина поднялась на холм, и с его вершины я увидела голубой океан. Мы проехали десятки оштукатуренных домов с крышами из керамической черепицы или чего-то похожего. Повсюду были тщательно ухоженные газоны, плодоносящие цитрусовые деревья и подстриженные живые изгороди, из которых не выбивалось ни одного листка.

Фрэнк указал на большой, современного вида дом прямо перед нами – как будто картинка из журнала про дизайн.

– Приехали, – сказал он, улыбаясь. – Добро пожаловать домой, миссис Бейкер, вернее, будущая миссис Бейкер.

Я ахнула, искренне пораженная.

– Правда, Фрэнк? Это… прекрасно.

Я не покривила душой. Двухэтажный дом стоял на большом угловом участке с ухоженной лужайкой и садом; две высокие пальмы обрамляли вход, а огромные панорамные окна выходили на океан. В таком доме должны жить кинозвезды, а не простые смертные, такие как… я.

Пока водитель выгружал багаж, Фрэнк взял меня за руку и гордо ввел в парадную дверь.

Коренастая женщина в черном платье и белом фартуке, с темными волосами, собранными сзади в тугой пучок, улыбнулась мне с первой ступеньки лестницы. Ее доброта согрела меня, и она мне сразу понравилась.

– Стало быть, вы – Элоиза, – сказала она с акцентом, который я не сумела определить. – Добро пожаловать!

– Дорогая, – сказал мне Фрэнк, – это Бонни, наша чудесная экономка.

– Очень приятно, – сказала я с ответной улыбкой.

– Вы, должно быть, устали, – она начала суетиться вокруг меня. – Давайте-ка вашу сумку. Может быть, хотите чего-нибудь…

Фрэнк кашлянул.

– Бонни, я так понимаю, вы подготовили все, о чем я писал?

– Да, мистер Бейкер, – быстро ответила она, сияя от гордости. – Дом готов для вашей невесты, как вы и просили.

Интересно, что она думает обо мне – иностранке, которую Фрэнк привез из Лондона… как сувенир.

– Дорогая, давай я тебе все покажу, – сказал он, взяв меня за руку. Он рассказал, что нанял для проектирования дома ужасно именитого архитектора и не жалел средств на строительство, уделяя внимание каждой детали. И – о, что это были за детали! Я никогда не видела такого большого холодильника, такого шикарного дивана, такого… Я остановилась, оглядывая внутренний двор с бассейном… подумать только, у меня собственный бассейн!

Наверху Фрэнк показал мне спальню, которая когда-нибудь будет переоборудована в детскую, и еще две гостевые спальни. Когда мы добрались до главной спальни, он отступил назад, любуясь, и повернулся ко мне.

– Сразу после того, как я встретил тебя, я переделал эту комнату, надеясь, что ты разделишь ее со мной. Как тебе нравится?

Что тут говорить: девушка из Ист-Энда могла, как я, всю жизнь избавляться от акцента, но она никогда бы не подумала, что будет спать в такой большой кровати или в такой большой комнате – больше, чем вся моя лондонская квартира. Он спросил, нравятся ли мне бледно-желтые подушки и покрывало. Я не осмелилась сказать правду, что предпочла бы цвет морской волны или может быть, розовый – я всегда любила розовый. Какая разница? Этого должно было быть достаточно, чтобы заглушить мою сердечную боль. Если бы только этого было достаточно!

Фрэнк обнял меня за талию.

– Тебе ведь нравится?

– Да, дорогой, конечно, – быстро сказала я, проводя рукой по покрывалу; мои мысли метались, как неровное сердцебиение. На этой кровати я буду спать с Фрэнком. Здесь Фрэнк будет раздеваться и заниматься со мной любовью ночь за ночью. Эти подушки впитают мои тайные слезы о Лондоне, о Милли и… о дороге, которую я не выбрала.

Все произошло очень быстро. Через неделю после моего приезда мы получили разрешение на брак, назначили венчание, и к следующей пятнице уже стали мужем и женой.

Фрэнк оплатил приезд Милли, и она стала единственным свидетелем с моей стороны. Со стороны Фрэнка были несколько его коллег с женами, которые с любопытством смотрели на меня, как на диковинную зверушку, вывезенную из-за границы. Когда мы произносили брачные обеты, я поймала взгляд Милли, и выражение ее лица поразило меня. Это не было ни беспокойством, ни опасением, ни жалостью. Впервые она смотрела на меня так, будто была со мной незнакома. Я стала чужой и для нее, и, может быть, даже для самой себя.

Утром в день свадьбы я рассказала Фрэнку о ребенке. Я ждала подходящего момента, и, похоже, подгадала правильно. Он, конечно, пришел в восторг: я, правда, ни минуты не сомневалась, что так оно и будет. Его ликование обрадовало меня; не меньше меня радовала и эта новая жизнь во мне. С ней я чувствовала себя… не такой одинокой. В Лондоне Фрэнк всегда находился в пределах досягаемости. Но в Калифорнии он был вечно занят. И даже в обществе Бонни, нашей экономки, непрестанно суетящейся в доме, я чувствовала постоянные муки одиночества. Но если мои мысли слишком надолго застревали в прошлом или я чувствовала особенно острую тоску по Милли, я смотрела на свой округлившийся живот и думала о том, что я не одна: нас двое.

Раньше я никогда не страдала бессонницей, но в Калифорнии часами ворочалась с боку на бок еще долго после того, как Фрэнк начинал храпеть рядом со мной. Чтобы скоротать время, я читала книги и писала Милли. Если бессонница затягивалась до раннего утра, я подходила к окну спальни и считала звезды, пока солнце не выглядывало из-за горизонта и Фрэнк не вставал на работу. Потом Бонни приносила завтрак на подносе и садилась в кресло у окна, требуя, чтобы я съела то одно, то другое. Еда меня не интересовала, зато интересовали ее рассказы, особенно о ее семье, которая осталась у нее на родине, в России. Она напоминала мне, что не одна я тоскую по дому.

Под глазами у меня образовались постоянные темные круги. В те месяцы меня так тошнило из-за беременности, что я часто оставалась в постели до полудня, а иногда и позже. Но хотя утренняя тошнота в конце концов прошла, одиночество никуда не делось. Считалось, что Калифорния – мировой центр развлечений и веселья, но на меня она почему-то действовала противоположным образом. Я ощущала себя каким-то растением.

– Вышли бы вы в патио да посидели у бассейна, – сказала однажды Бонни, изо всех сил стараясь вытащить меня из полумрака спальни. – Солнышко пойдет вам на пользу.

Я согласилась – исключительно потому, что не хотела ее разочаровывать.

– Вот, – сказала она, когда я устроилась в шезлонге у бассейна, и протянула мне огромную черную соломенную шляпу. Вероятно, это была одна из множества вещей, которые Фрэнк попросил Бонни купить к моему приезду, включая кучу роскошных туалетных принадлежностей на полке в ванной. Я улыбнулась про себя, вспомнив свой первый день в Лос-Анджелесе. Он так радовался, когда привел меня домой и стал показывать все приготовления, которые он сделал – для меня. Никто никогда не был так щедр ко мне, и меня сразу же захлестнула волна благодарности.

Я пристроила на голову шляпу и стала разглядывать свое отражение в окне. Специально потертая по краям и гибкая во всех нужных местах, шляпа была по-настоящему изысканной, и сразу же понравилась мне.

– Вам идет, – сказала Бонни, одобрительно улыбаясь. Я почувствовала, как ребенок толкается изнутри в мой живот. Бонни взяла кувшин чая со льдом и налила в высокий стакан, выдавив туда дольку свежего лимона.

– Спасибо, – сказала я и взялась за книгу, которую начала читать прошлой ночью. «Последняя зима». Я купила ее в Лондоне по рекомендации знакомой из «Хэрродса»: я и не думала, что она любит читать, но когда она начала взахлеб рассказывать о любимых книгах, я в очередной раз вспомнила, что нельзя судить о книге – или человеке – по обложке.

Книгу я нашла в книжном магазине, который часто посещала в обеденный перерыв, когда стояла за прилавком с дамскими аксессуарами в «Хэрродсе». Мне даже не верилось, что я до сих пор еще ее не открыла. Забавно читать книгу про «зиму» в Калифорнии, в краю вечного лета. Но когда я погрузилась в эту историю, она показалась мне… совершенством. Главная героиня, прима-балерина по имени Сезанна, жила жизнью, которая казалась до боли знакомой – возможно, только мне.

Я читала главу за главой, пока мои веки не отяжелели – не от рассказа, а скорее от усталости. Да, мы с Сезанной родственные души, но наши жизни пошли разными путями, подумала я перед тем, как закрыть глаза. Да, у меня были надежность и комфорт, которых не было у нее, но Сезанна не захотела отказываться ни от любви – как она знала, настоящей, – ни от самой себя.

Когда я проснулась, солнце в небе уже переместилось. Теперь оно пряталось за рядом пальм в боковом дворе. Я услышал в доме голоса, хлопнула дверь. Потом я увидела, что надо мной стоит Фрэнк.

– О, привет, – сонно сказала я и села, чтобы окончательно проснуться и поздороваться по-человечески. – Сегодня прекрасный день, – сказала я, протягивая ему руку, но он ее не взял.

– Эта шляпа, – сказал он, расхаживая взад и вперед. – Где ты ее взяла?

Я машинально коснулась широких полей, смущенная и немного встревоженная. Неужели я чем-то разозлила его? Его рот был напряжен, губы плотно сжаты, в глазах ни намека на обычное добродушие.

– Бонни… дала мне. – Я помолчала. – Что-то не так? Я думала, это ты… мне купил.

Он покачал головой, не ответив на мой вопрос и не объяснив, чем он так недоволен.

– Зря она тебе ее дала.

– О, – сказала я. Сняв шляпу, я положила ее на шезлонг, чувствуя себя маленькой девочкой, которую застукали на том, что она без спросу надела мамино драгоценное ожерелье.

Фрэнк вздохнул, забрал шляпу и ушел в дом, сильным толчком закрыв раздвижную дверь.

Должно быть, это подарок, который он мне купил. Я еще не должна была о нем знать. Ну конечно. Он расстроился, потому что я испортила сюрприз. А может быть, у него неудачный день в офисе.

Но по мере того, как солнце опускалось за горизонт, унося с собой тепло, мои сомнения росли. Ветер зашелестел пальмами над головой, и я вздрогнула, как будто они шептали секрет – секрет, в который я не была посвящена.

В следующие недели Фрэнка почти не бывало дома. Конечно, я знала о его командировках, но он засиживался допоздна в офисе, и это стало для меня неожиданностью. Однажды вечером я даже решила приготовить ему особый ужин и сделала фрикадельки по маминому рецепту, но его тарелка простояла на обеденном столе три часа и остыла.

– Он такой хороший человек, – разглагольствовала однажды утром Бонни, готовя мне на завтрак тарелку малины с жирными сливками – мое любимое блюдо. – Он очень много работает, поэтому может избаловать вас, миссис Бейкер!

Я напомнила себе, что американцы помешаны на своей карьере. Мне вспомнился Роджер Уильямс, повеса. Дни он проводил, встречаясь с женщинами, а ночью напрочь забывал о них. Я поморщилась при этом воспоминании, но все же, если бы не Роджер, я бы не встретила Эдварда, что в некотором смысле заставило меня пожалеть, что я встретила Роджера.

– Бонни? – сказала я, ковыряясь в тарелке с ягодами.

– Да, дорогая?

– Вы ведь хорошо знаете Фрэнка?

Она улыбнулась из-за раковины, где загружала посудомоечную машину. – Ну, я у него работаю уже четырнадцать лет, так что да, надеюсь, что да.

– Просто, – бормочу я, – на днях он разозлился на меня из-за ужасной ерунды – той соломенной шляпы.

Она вытаращила глаза.

– Вы не знаете почему? – Я сделала глубокий вдох. – Он так смотрел на меня, так говорил… Я все думаю и думаю об этом. В его глазах читалась… неприязнь.

– Не может этого быть, – ответила Бонни. – Какая неприязнь? Мистер Бейкер любит вас!

Я покачала головой.

– Но…

– Пожалуйста, не волнуйтесь, миссис Бейкер, – сказала она, возвращаясь к раковине. – Он просто слишком много работал, вот и все. – Она улыбнулась. – Это сказывается на мужчинах.

Я вздохнула, пытаясь поверить, что так и есть.

– Вы правы. Наверное, у него просто был неудачный день. – Я отправила в рот последнюю малинку и отнесла тарелку в раковину.

– Вот именно, – сказала Бонни, переключаясь на тарелки.

Я решила выбросить эту историю из головы вместе со своими тревогами. В то утро я отправилась погулять по окрестностям, а потом зашла в ближайшее кафе, села за угловой столик, выпила кофе и стала писать письмо Милли. «Круассанам здесь далеко до лондонских, но мне нравятся некоторые другие штуки, например, бейглы, такие странные рыхлые булки – как будто троюродные братья пончиков, только не жареные. Американцев от них за уши не оттащишь. А вчера я впервые попробовала авокадо. Оно мягкое и необычное, а вкуса я так и не разобрала».

Я отложила ручку, и лишь через некоторое время решилась написать то, что действительно хотела: «Ты вернула пиджак Эдварду? Ты… видела его?»

Я вздохнула и убрала ручку с бумагой в сумку. Книгу я оставила дома, поэтому взяла газету и, просмотрев местные объявления, обрадовалась: на вторую половину дня была назначена распродажа имущества совсем рядом.

Указанный адрес привел меня к большому дому в стиле крафтсман[23] в нескольких кварталах от кафе. Дверь была открыта. Войдя, я увидела несколько столов с тщательно отобранными вещами, которые покойный владелец, должно быть, собирал всю жизнь. От меховых палантинов и винтажных украшений до домашнего декора и предметов искусства – каждая вещь казалась высококачественной, и, когда я все это осматривала, мое сердце трепетало. Это лучше всякого «Хэрродса».

Я провела долгие часы у этих столов, полагаясь на свои глаза, взвешивая каждую понравившуюся вещь в руке.

Нерешительность, которая тяготила меня с момента приезда в Калифорнию, мгновенно исчезла. Я увидела сделанную из глины коробку цвета океана и объявила, что беру ее. Я просмотрела каждую книгу и выбрала первые издания. Радужная ваза с надписью «ФЕНТОН» очаровала меня, как и украшения в стиле ар-деко. Я примерила геометрические броши и браслеты, представив себя в золотом веке Голливуда. Вот оно, мое новое американское увлечение – или, может быть, увлечение моего альтер эго: охота за сокровищами из прошлого.

Фрэнк дал мне свою чековую книжку, но я ни разу ею не воспользовалась. В тот день я наконец достала ее и заплатила за все вещи.



Глава 11

Валентина