– Что вы, ничего плохого. Только притворяться не надо, понимаете?

– Не очень.

– Полина Германовна старательно делает вид, что оберегает память Шумилина.

– Но Камилла же его дочь? – Арина обращалась сразу к обеим, потому что реплики летели сразу с двух сторон, а голоса у дам похожие, только желтенькая Нора тараторит, а зеленая Джульетта скорее тянет слова.

– Ну и что? – Джульетта вздернула бровь как бы в недоумении. – А Карина Георгиевна – вдова. А Гусев – сын. Какое это имеет отношение к почитанию памяти великого актера?

– Ничего пока не понимаю, но раз уж вы тут, присаживайтесь, – Арина сделала приглашающий жест.

– Ничего, мы так, – отказалась явно лидирующая в этой паре Джульетта, и продолжила: – То, что Камилла – дочь Шумилина, актрисой ее не делает. От слова совсем. Тот же Гусев на две головы ее выше.

– Самозванец ваш Гусев! – зло бросила очнувшаяся вдруг Полина Германовна.

– Может, и самозванец, – согласилась Джульетта. – Но – актер, этого не отнять.

– Молод, Летти, – скептически заметила ее подруга.

– Были бы кости, мясо нарастет. Он же старается. Вспомни, какой он был несколько лет назад. Щенок сопливый, «кушать подано» сказать толком не мог, все с подвыпертом старался, манерничал, как старая кокотка. Но учится мальчик. Будет из него толк, вот увидишь.

Нора покачала стриженой головой:

– Если б не сериалы эти, может…

Рука в зеленом рукаве отмела неуверенное возражение решительным жестом:

– На сериалах тоже можно опыт профессиональный нарабатывать. Поживем – увидим. Вы не удивляйтесь, Арина Марковна, мы с Норой часто спорим.

– О театре?

– О чем же еще?

– Но по поводу Камиллы вы, похоже, единодушны?

Дамы фыркнули в унисон. У Полины Германовны дернулся подбородок. Арина едва сдерживалась, чтобы не засмеяться, хотя, если подумать, ничего смешного не происходило:

– Ладно, допустим, вы правы. Хотя это, по-моему, не имеет сейчас значения. Но вот вы обе, насколько я понимаю, горячие поклонницы таланта покойного Шумилина, полагаете, что его родня не имеет отношения к его памяти. И при этом, – она демонстративно окинула парочку взглядом, – при этом копируете его вдову.

Зеленая Джульетта засмеялась, но первой заговорила ее подруга:

– Можно я объясню?

– Сделайте одолжение.

– Во-первых, это что-то вроде игры. Не маскарад, а такой… театр для себя. Не чеховских же героинь изображать. Не поймут-с! – она покрутила пальцем у виска. – Ну и не актрисы мы все-таки. А Карина Георгиевна – вот она, копируй – не хочу. И Шумилин ее всю жизнь любил.

– Вы же говорили, что это не имеет значения?

– Нет-нет, мы совсем не то говорили! – воскликнула Джульетта. – Мы говорили, что почитание памяти и почитание родни – это теплое с пресным. Мы же не молимся на Карину Георгиевну. Но у актера такого масштаба личные переживания неотделимы от профессиональных приемов. Временные подружки – это пустяки, это ни о чем. Сегодня шоколадку хочется, завтра соленого огурчика. Но понять, чем его притягивала Карина – это много позволило бы и в нем самом понять. Это во-вторых.

– И как, поняли?

– Пока не очень. Только Нора правильно сказала – это больше игра. Это увлекательно, понимаете?

– Как реконструкторы?

Стриженая голова изобразила кивок:

– Вроде того. И в-третьих, Карина Георгиевна – женщина с безупречным вкусом. Ее копировать – это прямо расти над собой, честное слово, – желтые плечи распрямились, и маленькая Нора стала вдруг как будто выше.

– Ну и почувствовать себя любимой женой любимого актера – тоже приятно? – подначила Арина.

Они опять засмеялись, словно хозяйка кабинета, куда они так бесцеремонно ворвались, как-то особенно удачно пошутила.

– Вы решили, что мы таким образом сублимируем нереализованные… желания? – нет, эта самая Джульетта не притворялась, ее действительно смешила подобная мысль.

Арина подумала, что самое время попросить театралок подождать, с ними можно и позже поговорить. Но Полина Германовна от их присутствия явно нервничала, причем все сильнее, и это могло оказаться полезным. А то, ей-богу, как с роботом разговариваешь.

– А вам, значит, нет надобности сублимировать нереализованные желания? Или они… реализованные?

Головами обе замотали тоже синхронно – еще и хихикая вдобавок.

– Понимаете, – вернув лицу серьезное выражение, заговорила Джульетта, – между поклонением великому актеру – ну или вообще актеру – и всякими ахами и охами есть принципиальная разница. Это девочки пятнадцатилетние в кинозвезд влюбляются.

– А взрослые женщины…

– А взрослые женщины, если мы говорим о театралах, вообще не влюбляются.

– Почему это не влюбляются? – возмутилась желтенькая. – Очень даже влюбляются. У меня с мужем знаете, какая любовь!

– С мужем, Нора! Да хоть бы и не с мужем, а с кем-то еще, это неважно. Я хотела сказать, наше преклонение перед Шумилиным не имеет с такой любовью ничего общего. Понимаете?

– Пожалуй, понимаю, – согласилась Арина. – Я когда школу заканчивала, на все шумилинские спектакли бегала, но это не мешало мне обычные романы крутить. В конце концов, тогда еще и Карпова жива была, и от нее я тоже с ума сходила. Но это же не значит, что… – она вдруг смутилась, оборвав фразу, которая могла прозвучать не совсем прилично, и уж точно не имела отношения к делу.

– Вот! – обрадовалась Джульетта. – Вы действительно понимаете. Нет, я не говорю, что в Шумилина нельзя было влюбиться, – она переглянулась со своей подругой и обе опять хихикнули. – Да и он, признаться… поощрял. Но при чем тут его актерский талант? Такие, скажем, влюбленности, неважно, взаимные или так, платонические, это же дело сугубо личное.

– Ну… Моруа все-таки написал «Письмо незнакомки», – вспомнила вдруг Арина.

– Так это ж Моруа! Не сама гипотетическая незнакомка, а? Личные чувства никому не интересны, я вот о чем. И не надо смешивать…

– Личную шерсть с государственной, – подсказала Нора и обе опять засмеялись.

Лицо Полины Германовны то и дело искажалось странноватыми гримасами. Костяшки сжатых кулачков побелели. Красные пятна горели уже не только на скулах, но по всему лицу.

– И, раз уж мы о чувствах, – усмехнулась Джульетта. – Тут ведь такое дело. Предположим, мы обе даже были бы в Шумилина влюблены. Ну предположим. Но это бы не означало, что у нас на него монополия. И даже если бы он когда-то… одаривал нас своим вниманием – и это тоже ничего бы не означало. Не может быть единоличного права на память. Ну а сцены ревности к покойнику закатывать – это и вовсе… – она пожала плечами.

– Да как вы смеете сравнивать?! – вспыхнула наконец-то Полина Германовна. – Вы кто вообще?! Вы даже на могилу к нему ни разу не явились, дохлого цветочка не принесли!

Джульетта взглянула на сидящую свысока – в обоих смыслах этого слова:

– На могилу, Полина Германовна, мы приходим, как все нормальные люди, в день рождения и в день смерти. С цветами, если вас это так сильно трогает, – сухо, почти назидательно сообщила она. – В остальные дни мы предпочитаем смотреть и пересматривать записи спектаклей Михаила Михайловича. И вспоминать те, от которых, увы, записей не осталось. И записывать свои воспоминания.

– Да кому ваши убогие воспоминания интересны? – Балаян, казалось, готова была не то расплакаться, не то кинуться в драку.

Но Джульетту нападки не задевали, скорее уж – забавляли:

– Не скажите, не скажите. Свидетельства очевидцев – это, знаете ли, интереснейший источник информации. Не только наши с Норой воспоминания, есть и другие, готовые ими делиться. Мы их, представьте, какой ужас, еще и обсуждаем. Потому что наследие Шумилина – именно в этом. В его ролях, в его невероятной профессиональной изобретательности. А сидеть на могилке, представляя, что это брачная постель – это смешно и пошло.

Полина Германовна, вскочив, бросилась на снисходительно усмехавшуюся Джульетту, но та довольно ловко отразила нападение. Из-за разницы в росте Полина Германовна никак не могла дотянуться до лица противницы – мешал выставленный вперед огуречно-зеленый локоть. Но кто сказал, что она не старалась?

Охрану, что ли, позвать на подмогу, Сомов-то, наверное, за дверью еще дожидается, подумала уже Арина, но тут лежавший на столе телефон залился трелью. Схватив аппарат, она выскочила в коридор, надеясь, что кабинет уцелеет. Цирк! А вроде интеллигентные дамы. Но если вовсе передерутся – им же хуже. Или лучше, как посмотреть.

Сомов действительно маялся под дверью. То ли понял давешнюю Аринину сигнализацию, то ли сам сообразил. Вот и молодец. Она мотнула головой:

– Присмотри там, чтоб до смерти друг друга не поубивали.

И нажала «принять вызов», даже не взглянув – кто это:

– Вершина слушает!

– Арина Марковна, добрый день, – пробасила трубка.

– Здравствуйте.

– Вы мне давеча свою визитку оставили. Химик я. Помните?

– Разумеется, – дверь в кабинет она оставила приоткрытой, приглядывая вполглаза за усмирением дамских разборок, поэтому приходилось следить, чтоб дамы не услышали лишнего.

– Ах да, вам же неудобно, должно быть. Зовите меня… ну хоть Иван Иванычем, после паспортные данные запишете.

– У вас… что-то случилось, Иван Иваныч? Или появилась новая информация?

– Появилась, можно и так сказать. Вы бы подъехали. И криминалистов с собой возьмите.

Арина быстро взглянула на прижавшуюся к подоконнику, но продолжавшую сверлить ее взглядом Лину, на стоящих слева желтую и зеленую, которых Сомов аккуратно, но явно крепко придерживал за плечи.

– Это срочно, Иван Иваныч? Я немного… – она осеклась, подумав, что требование привезти криминалистов может означать только одно – на кладбище обнаружился свежий труп. И хорошо, если только один.

– Да не пугайтесь, – из трубки раздался короткий смешок. – Все живы. Похоже, гроб шумилинский нашелся.

– Похоже?

– Похоже, Арина Марковна. Судя по тому, что от него осталось, должен быть он. Других-то вроде не пропадало.

– Уточните, пожалуйста.

– Сгорел он. Не дотла, мы, когда почуяли и нашли, откуда тянет, ну одеялко набросили, в общем, потушили, как смогли, так что криминалистам будет, что посмотреть. Но не так чтобы много. Мы ведь не сразу поняли.

– Спасибо, Иван Иваныч! Я поняла. Учту вашу информацию.

– Выгоняйте своего свидетеля или кто вас там сейчас слушает и приезжайте. Мы постережем, чтоб никто не сунулся.

* * *

Больше всего это место напоминало Арине череду заброшенных гаражей. Только не железных и даже не кирпичных, а сложенных из бледных известняковых блоков. И боксы были раза в два, а где и в три крупнее типичного гаража. Бараки? Нет, не похоже. Старые мастерские, о которых говорил Стрелецкий?

В прошлый раз они с ним досюда не дошли. Строго говоря, место находилось, хоть и вплотную к кладбищу, но уже за его официально обозначенной территорией.

Череда «бараков» как будто вырастала из невысокого известнякового обрыва, слева от крайнего провала в каменной стене имелась расщелина, ведущая в небольшой «карман», наполовину затянутый плетями ежевики и каких-то неведомых трав, наполовину черный. Запах гари – не душистый, как от костра или печки, а едкий, словно жгли какую-то химию, – заполнял все пространство «кармана».

– Меня-то зачем сюда притащили? – недовольно сморщилась Мирская, покопавшись в присыпанных песком обгоревших останках под вонючими обугленными ошметками бывшего «одеялка».

– Слав, ты чего? – удивилась Арина. – Кто, если не ты, должен биологию обследовать? У нас тут не Британия и не Штаты, отдельных патологоанатомов по костям не имеется. Как их там? Судебные антропологи?

– Положим, имеются они и у нас, хотя отчасти ты права. Только где ты видишь кости? – почему-то Ярослава нынче находилась в довольно дурном расположении духа.

– Я не вижу, – терпеливо пояснила Арина. – Но это же явно остатки шумилинского гроба, я фотографии с похорон специально изучала, вон ручка бронзовая, один в один как на тех снимках. Хоть и обгоревшая, но вполне опознаваемая. И вон щепка, не до конца обгоревшая, еще лак виден. Да и откуда тут другому взяться?

– И что? Гроб в наличии, может, даже и шумилинский, а костей, извини, нет.

– Как – нет? – почти возмущенно спросила Арина.

– Ох, ладно, поучаствую, – вздохнула судмедэксперт. – Но пока ничего похожего не наблюдаю.

– Говорят, потушили быстро, не могло же все прогореть. Или могло?

Мирская покачала головой:

– Вряд ли. И дело не в том, быстро или не быстро. Но это ж не крематорий, не та температура, чтоб тело, даже мумифицированное, до пепла выгорело. И пепел в основном черный, видишь? Даже тряпичные ошметки кое-где имеются, видимо, с внутренней обивки. Это вы так оперативно потушили? – обернулась она к сидевшему на каменной осыпи Химику, за которым прятались еще двое, этих Арина не знала. – Спасибо вам. Хотя толку…

Седой предводитель кладбищенской братии только кивнул едва заметно. Арина же не унималась:

– Хочешь сказать, ты вот так, с ходу, видишь, есть среди этой мешанины обгоревшие кости или нет?

– Про череп не забывай, – назидательно пояснила Ярослава. – Его так запросто не ликвидируешь. Да и весь прочий костяк тоже. Тут даже куски внутренней обивки частично сохранились, значит, не только обгорелый скелет, тут и кожные лоскуты должны быть, и, к слову, остатки похоронного костюма. Но – нет, дорогая, не вижу ничего похожего. Думаешь, мне впервые приходится жертв пожара осматривать?

– Костюма, говоришь… Может, костюм синтетический был, оплавился и все. Голову, в смысле череп, могли в другое место унести. Ну чтобы нам жизнь медом не казалась. И потом… Жертвы пожаров обычно свежие, то есть воды в них девяносто процентов. Или сколько там в человеческом теле? А тут, считай, мумия.

– Это да, тут почвы любопытные, приходилось пару раз эксгумировать, тела не столько гниют, сколько мумифицируются. Но сама подумай: если даже гроб – деревянный, заметь! – не совсем прогорел, то кости, пусть и высохшие, точно не могли в пепел обратиться. Бог с ним, с черепом, но кости таза? Берцовые опять же, лопатки – они же крупные.

– Слав, чего-то ты нынче какая-то… неработоспособная. Вот это – что? Не бедренная кость?

Мирская взяла Аринину находку, повертела, чуть не обнюхала, потом хмыкнула и словно приободрилась, заговорила не сердито, а с явным интересом:

– Любопытно… Ты предполагала мумию покойного Шумилина найти?

– Ну! Хочешь сказать, это не его останки?

– Абсолютно! – Ярослава все еще разглядывала почерневшую обгорелую кость. – Это, дорогая моя, кусок коровы. Или, по размеру судя, теленка. Хотя вру, больше на свиную похоже. После скажу точнее, я, знаешь ли, не ветеринар. То есть она вроде и бедренная, но точно не из этого гроба, а из мясной лавки.

– Ни фига себе! – Арина еще не поняла, радоваться этой неожиданности или огорчаться, но картина вырисовывалась… интересная. Ладно, пусть еще совсем не вырисовывалась или даже совсем не вырисовывалась, но все равно – интересная.

– Говорю же – любопытно, – продолжала бормотать Мирская. – Тем паче, что косточка-то вполне себе свежая, вон, гляди, какое у нее нутро.

В костном изломе среди черного проглядывало что-то коричневое. Или даже темно-красное.

– Вершина, какие образцы изымаем? – сидевший на корточках возле обгорелых останков Зверев встал, потянулся, покрутил поясницей. – Эх, старость – не радость!

– Кто бы говорил про старость? – фыркнула окончательно повеселевшая Ярослава.

– Ну так, Славочка, работа все больше сидячая, – демонстративно заохал криминалист. – Никакого здоровья не хватит, то лапы ломит, то хвост отваливается.

– Можно подумать, у нас статических нагрузок меньше, однако, даже Плюшкин вполне бодрячком смотрит, а ему до пенсии рукой подать.

– У вас работа стоячая, а я…

– А ты лодырь. Гимнастику надо делать или хотя бы пешком ходить. А то действительно угробишь поясницу. Погоди, я доосмотрю и крутану тебя.

– Да не надо, что ты, что ты! – замахал руками Зверев в притворном испуге. – Крутанет она! Мне мой позвоночник, знаешь ли, дорог не только как память, но и как средство передвижения. И не пугай, ничего с моей поясницей ужасного не случилось, просто затекла. Уж и пожаловаться нельзя! Жестокие вы! А еще женщины!

– Наклоны все-таки поделай. И повороты. Прямо сейчас. Как только чувствуешь, что где-то затекло, сразу и разомнись. А то сегодня шуточки, а завтра согнешься буквой зю и не разогнешься.

– Не учи ученого! Так чего, Арина Марковна, чего изымать станешь?

– Лерыч, а давай все заберем? Тут немного, а?

– Можно и все, как скажешь.

– Только пусть сперва пожарные посмотрят, ладно? Им оно привычнее.

– Думаешь, я в лаборатории наличие катализатора не определю? – высокомерно фыркнул криминалист.

Но от помощи пожарного эксперта – прибывшего по просьбе самого Пахомова! – не отказался.

– Может, в нашу лабораторию лучше? – предложил приглашенный специалист, сообщив, что при поджоге использовали скорее всего бензин. – Или пополам?

– Господа, вы тут пока заканчивайте, я со свидетелями побеседую, – оставив специалистов делить улики, Арина отошла к осыпи.

Химик так и сидел среди ежевичных плетей, безмятежно попыхивая чудовищной своей трубкой.

– Вас действительно Иван Иванычем зовут?

Он протянул паспорт в потертой, но явно кожаной обложке:

– Свидетельские показания-то будете оформлять. Но зовите Иван Иванычем, так проще.

Действительно. Звали его еще более замысловато, чем давешнего соседского коллегу – Серафим Мирославович. Язык сломаешь, пока выговоришь. Фамилия, правда, была куда проще – Матвеев.

– Так вы не бомж? – удивилась Арина, заглянув на страничку прописки. – Или это… чтоб не цеплялись?

– Кто ж ко мне прицепится? – он словно бы удивился. – Квартирка у меня имеется.

– Ну да, Ким говорил, что вы бывший профессор…

– Оставьте! – бывший профессор брезгливо поморщился. – То было в прошлой жизни, а квартирка уже нынешняя. Да это неинтересно. Давайте про сегодня. Правда, рассказывать-то особенно нечего, вот беда. Мы там неподалеку сидели, трапезничали. Третий сказал, что паленым тянет…

– Третий?

– Зовут его так. Было у отца три сына, знаете? Вот он как раз третий. Не то чтоб вовсе дурак, но ума не палата. Зато чутье лучше чем у меня, а это о чем-то да говорит. Я принюхался и тоже учуял. Ну мы туда. Костер не костер, побольше, знатно полыхало, наверняка ваши спецы катализатор горения найдут, само так не займется. Мы подстилку свою подхватили да из ближайшей норы одеялко чье-то выдернули, накинули, песочком еще закидали, потушили, в общем.

– Из норы?

– Да эти вот… помещения как-то все то норами, то пещерами зовут.

– Похожи.

– Я сразу вам позвонил. Вот, собственно, и все.

– Видели кого-нибудь?

– Ни единой души. Вообще ничего и никого. Ни подозрительных, ни наоборот. Ни до того, как мы гарь заметили, ни после. Ну после-то ясно, кто поджигал, уже слинял, а до того… Может, и был кто, да не возле нас. Тут ведь заросло все, пока вплотную не подойдешь, и не заметишь никого. Все утро тишь да гладь. Даже машин почитай не было. Поутру у восточного входа видел несколько, но то поутру.

– Иван Иваныч? Гроб-то ведь когда еще пропал, да?

– Вы про то, где его прятали? Да тут же, думаю, и прятали. Тут не одна такая расщелина, известняк же кругом, так по ним особо никто и не лазит. Кому ночлег надобен, в пещерах места хватает, а тут и дождь, и осыпью может накрыть.

– А… машины, что вы с утра видели…

– Да машины как машины. Внедорожник тойотовский, еще «нива-шевроле», «КИА» и «форд», довольно пожилой. Тойота черная, шевроле серебряный, кореец бежевый, фордешник темно-зеленый, очень грязный, я еще удивился – сухо же, где грязь нашел.

– Вы всегда всех так запоминаете?

– Это сегодня было, чего ж не вспомнить. На «ниве» рассаду цветочную привезли, из корейца парень тоже лопату и ведерко с зеленью вытаскивал, форд уезжал уже, а «тойота» дожидалась кого-то.

– Кого?

– Уж простите, не следил. Стоит машина и стоит.

– Почему вы думаете, что машина кого-то ждала?

– Водитель там был. Дама. Я еще почему-то подумал, что это кто-то из поклонниц шумилинских.

– На Карину Георгиевну похожа?

– Точно так. До сих пор на могилу штук двадцать таскаются, как работу. И полвина под вдову косит. Темные волосы, смуглая пудра, общая строгость. Все такое.

После сцены в кабинете Арина готова была поверить не то что в двадцать, в двести клонов Карины Георгиевны, но все же спросила:

– Так может, это она и была? Вдова то есть?

– Нет… Карина и внедорожник? Нет. Да не думайте вы, может, мне сдуру помстилось, глядел-то я издали. Поклонницы ведь зачем сюда заявляются? Поплакать на могилке. А чего там плакать, если могила пуста?

Полину Балаян, поклонницу Шумилина и по совместительству подругу всей его семьи, Арина два дня назад застала как раз подле уже пустой шумилинской могилы, но говорить об этом Матвееву она не стала. Балаян была, правы ее «коллеги», немного чересчур. Для таких могила – символ, а пуста или нет – десятый вопрос.

– А Камилла на какой машине ездит?

– Не знаю, врать не стану. Вы к тому, что не она ли это была?

– Вы же издали смотрели, а она на мать очень похожа.

– Похожа… – задумчиво повторил он и вдруг спросил: – Бутылка-то, что изъяли, дала что-нибудь? Или это тайна следствия?

– Да какая там тайна! – с досадой бросила Арина. – В бутылке следы виски и ничего больше, никаких примесей. А снаружи, если что и было… Ваши… гм… коллеги ее всю сплошь залапали. Один нашелся неопознанный отпечаток, да и тот неполный. Так что откуда эта бутылка, ну или эти бутылки, взялись, не определить.

– Как это? – старик как будто удивился. – Когда спиртное покупается, его сканером на кассе фиксируют. То есть это с любым товаром так, но алкоголь аж дважды сканируют. Как собственно товар и как алкоголь. И если, к примеру, время к полуночи или наоборот шесть утра, покупка не пройдет. Система не пропустит, ночью-то не положено спиртное продавать. Так что наверняка можно как-то определить…

– Господи! – Арина ахнула. – Мне и в голову не пришло!

Он усмехнулся:

– Вы, наверное, не столь часто алкоголем затариваетесь, тем более не в срок. А вот почему опер ваш не подсказал – то не ведаю.

– Так мы с ним это не обсуждали. Спасибо вам, Серафим Мирославович, – с некоторой запинкой выговорила Арина.

– Да не за что.

– Спасибо, что позвонили, и вообще… спасибо. Вы какой-то очень… Рядом с вами стыдно плохие мысли думать.

– Плохие – это какие?

– Унылые.

– Унылые мысли вообще стыдно думать, – ответил он без намека на улыбку.

Еще раз поблагодарив старого бомжа (который вовсе не бомж! помни, Арина!) и отойдя на несколько шагов, она позвонила Оберсдорфу.

– Левушка, сокровище мое!

– Чего тебе? – раздраженно буркнул тот. – Занят я.

– Да мне быстро! Можешь телефон локализовать?

– Может, могу, может, нет. Давай номер.

Продиктовав номер Марата, она только хотела спросить, сколько времени займет процесс, но Левушка ее опередил:

– Не отключайся, я попробую… пробую… пробую… пробую… – бормотал он едва слышно. – Вот, есть твой фигурант, только неблизко, – он назвал город, где проходили съемки «коктейля». – Сбежал, что ли?

– Нет-нет, спасибо!

– Спасибо не булькает, – все так же угрюмо буркнул практически непьющий Оберсдорф.

– Погоди, не отключайся!

– Чего еще?

– Ты сказал «не булькает», и я подумала… вспомнила…

– Не тяни, а?

– Левушка, а можно по пустой бутылке из-под спиртного определить, где и когда она продана?

– Ну если ей не двадцать лет или она не из-за океана, почему нельзя. Да и заокеанскую, думаю, можно, если поковыряться. Лишь бы не слишком старая.

– Левушка! Спроси у Зверева, у него бутылка из-под виски на дактилоскопии и прочих исследованиях, вот ее бы определить… покупателя, то есть, а? Сумеешь?

– Дурное дело нехитрое. Только если чел наличкой расплачивался, я тебе только точку и время скажу. Хотя… Ладно, посмотрим… Все, отвяжись, нет меня, умер!

Подумав, Арина все-таки набрала номер Марата. Ответил он на удивление быстро, но голос звучал как-то язвительно:

– Простите, Арина Марковна, я на съемках.

– Что, прямо сию секунду? – она немного удивилась: разве в процессе съемок актерам не положено телефоны отключать? А то вот так зазвонит посреди великосветского бала…

– Нет, не сию минуту, – все так же недовольно сообщил Марат. – Сейчас у меня перерыв, потом еще одна сцена пойдет. Я к тому, что я не в городе.

– Марат, мне нужно еще раз с вами поговорить.

– Да что вы от меня-то хотите? Все, что знал, я уже рассказал! Да, все это крайне неприятно, но что вы, в самом-то деле, ко мне прицепились? Небось будь это обычная могила, так не суетились бы. Не верю, что каждый случай вандализма удостаивается от вас такого пристального внимания.

– Марат, боюсь, что вандализмом дело не ограничивается. Убийство – дело куда более серьезное.

Нет, она, конечно, не собиралась возбуждать дело по факту смерти двух кладбищенских бомжей. Что их специально до смерти напоили – недоказуемо, а главное – вряд ли местные «жители» скажут, где тела закопали. Про убийство она сказала, чтоб хоть немного встряхнуть этого самовлюбленного мальчишку. И ведь сработало! Он явно испугался. Или как минимум растерялся:

– Какое еще… убийство?

– Даже два, Марат. Бомжи, конечно, не самая уважаемая часть населения, но и они – люди.

– К-какие еще… бомжи?

– С кладбища, – сухо проинформировала она, пытаясь понять, действительно ли ее собеседник пребывает на грани шока или играет так убедительно. – Судя по всему, те, что помогали… скажем, в срыве эксгумации. Ясно же, что один человек не в состоянии был бы такое провернуть. Чисто физически. А кладбищенские бомжи – удобная рабочая сила. И избавиться от них легко. Правда?

– Что вы ко мне прицепились?! – голос в трубке приобрел плачущие интонации. – Я знать не знаю никаких бомжей! При чем тут я-то? При чем тут вся эта… история? Может, эти ваши бомжи сами!

– Сами – что?

– Откуда мне знать! – он почти кричал, но тут же срывался на сдавленный шепот. – Подрались до смерти, например. Или этим, как его, боярышником отравились.

– Если бы боярышником… – задумчиво протянула Арина и, так и не сумев понять, сколько в потрясении Марата правды, и сколько актерства, сухо потребовала. – Как со съемок вернетесь, сразу мне позвоните. Договорились?

Может, он и вправду ни при чем? Но почему тогда не признается, что к костюмерше домой заходил? И пусть у него на момент пресловутого акта вандализма алиби, про бомжей он явно знает. Непонятно, что именно, но что-то знает.

* * *

Марат положил перед собой телефон и долго на него смотрел. Как будто ждал, что аппарат оживет. И кто-то – там, с той стороны – скажет, что ничего не было, что все это примерещилось.

Но в списке вызовов – вот он, последний входящий: «сл. Арина». Восемь минут назад. Длительность разговора две минуты тринадцать секунд. Почему он не вбил сюда фамилию?

Сто тридцать три секунды.

Но – как?!

Зачем он сказал, что бомжи подрались? Или правильно сказал?

Очень трудно, когда знаешь правду. Это звучало так… обыденно. Так нестрашно. Подумаешь – напоить до полусмерти – и все дела.

Значит, не до полусмерти? А… совсем? До смерти?

Разве можно допиться – до смерти? Не в смысле до какой-нибудь смертельной болезни – что там у алкашей бывает? цирроз? с почками что-нибудь? с сердцем? – нет, в буквальном смысле допиться. Выпить и умереть. Отравиться. Отравиться не какими-то суррогатами – это бывает, об этом и в новостях пишут – но разве можно умереть, выпив хорошего качественного алкоголя? Конечно, он слыхал шуточки про энциклопедию Британика, в которой летальная доза этилового спирта указывалась якобы с уточнением «кроме России и Сибири». Но это ведь просто шуточки? Или… нет?

Он ведь был уверен!

Потому что если много выпить, память отшибает. Это да, это взаправду. С ним самим такого никогда не случалось, но с теми, кто пьет регулярно, говорят, то и дело… Как у Высоцкого: а как наутро я встал, мне давай сообщать, что хозяйку ругал, всех хотел застращать. Те двое, которые… помогали… они-то пили регулярно. Напоить до полусмерти – и все дела.

И что, они вправду – умерли?

Может, эта, как ее, следователь Арина, может, она просто соврала? Чтоб напугать. Как тот, из сериала, Громов, что ли? Или Романов? Неважно. Он, чтоб расколоть подозреваемого – его как раз Марат и играл – тоже выдумал, что попавшаяся под горячую руку девица отбросила коньки. А девица-то оказалась живехонька! Наглая, на десятисантиметровых каблуках, с пузырем жвачки… И следователю досталось на орехи!

Стало немного легче.

Как бы узнать?

Телефон издевательски поблескивал темным экраном.

Как бы там ни было, разговаривать о «таком» по телефону точно нельзя. Придется ждать. Да, дождаться завершения съемок и тогда уже… Да, именно так. А за это время в голове прояснится. Надо как следует продумать все. Как перед «свободными» съемками, когда диалоги создаются прямо в кадре. Экспромтом якобы естественнее получается. Только ему ли не знать: чтоб «экспромт» выглядел естественно, его перед тем требуется сто раз в голове прокрутить: а если так? или вот так? или вовсе наоборот? Ничего, он придумает. Потому что это первое – и, может, главное, что сейчас нужно. Узнать все точно. Осторожно, не впрямую, обиняками.

* * *

В оперчасти было тихо и почти пусто.

– Привет, – бросил, не оборачиваясь от монитора, Стрелецкий.

– А ты чего тут изучаешь? – спросила Арина, чтобы предупредить вполне возможное: чего пришла? И что отвечать? Мимо проходила? Оно, хоть и правда, звучит как-то не очень. Забежала рассказать про сожженный гроб? Почему не по телефону?

Ким, однако, интересоваться причинами ее визита не стал:

– Да мне все те бомжи покоя не дают, про которых Химик говорил.

Опера – люди жесткие, иные на этой работе просто не выживают. Если рыдать над каждой жертвой – как работать-то? То, что выглядит равнодушием и цинизмом – суровая производственная необходимость. Но иногда стена профессиональной отстраненности… сдает. Арина это очень хорошо знала.

– Ким, даже если их специально до смерти напоили, этого не доказать. Тел нет, подозреваемых тем более.

– Да это понятно, – он откинулся на спинку стула, повел плечами, разминая. – Я ведь даже не именно про них думаю, а про то – сколько таких? Вот, смотри: молодой еще мужик, едва за полтинник, я перед Новым Годом на осмотр ездил, с Глушко. Дела не возбуждали, конечно. Приступ астмы, не дотянулся до ингалятора – и все. Но я практически уверен, что ингалятор специально кто-то под диван закинул.

– Кто? Есть предположения?

– Предположения, – усмехнулся опер. – Сын это, его в рамках доследственной проверки опрашивали. Мутный такой парнишка. У отца квартира трехкомнатная, а сынуля углы снимает, с папой характерами не сошлись. Но не докажешь, конечно, – он щелкнул мышкой, мужское лицо на мониторе сменилось женским, постарше и поневзрачнее. – Или вот тетка. Получила пенсию, выпила, уснула на полу…

– Захлебнулась собственной рвотой? – такие случаи Арина видела.

– Вроде да. То есть смерть, конечно, естественной не назовешь, но подробно-то ее никто не исследовал. Может, она не сама захлебнулась? Если она не одна выпивала?

– Тоже из-за квартиры?

– Нет, тетка одинокая. Но ты ж сама знаешь, сколько убийств на почве невнятных бытовых конфликтов случается, не только из-за денег или жилья. Или вот, – следующее лицо могло бы принадлежать какому-нибудь монаху-отшельнику: узкое, благообразное, окруженное ореолом абсолютно белых волос, – дедуля семидесяти восьми лет, одинокий. Сам он во сне задохнулся, или кто-то был в квартире и подушкой его накрыл?

– Ты хотел бы, чтобы эти смерти расследовались?

– Да нет, просто зацепило. Про синдром внезапной младенческой смертности и не говорю. Вообще не понимаю – как это? Чтобы здоровый ребенок вдруг умер во сне – с какой стати?

– Там статистика крайне любопытная. – согласно усмехнулась Арина. – Нет, я готова поверить, что если малыш спит на животе, вероятность того, что он случайно задохнется, повышается. Но, знаешь, когда один из статистически базовых портретов – это мать-одиночка моложе двадцати лет, меня это как следователя настораживает.

– Вот-вот.

– Или там же, в факторах риска, алкоголь и наркотики. У матери, я имею в виду. И вообще больше половины, если не три четверти этих самых факторов риска – не медицинские, а социальные. Если приглядеться, конечно. Потому что наличие или отсутствие патронажной медсестры – это, согласись, обстоятельство больше социальное, чем медицинское. То есть это все не обязательно убийства – или как минимум далеко не все эти случаи прямые убийства – но что-то вроде того твоего дядьки с астмой. Не подали – или даже спрятали – ингалятор, и готово. Неоказание помощи или оставление в опасной ситуации. С детьми, по сути, то же самое. Но черта с два это докажешь. А подозрения, ты прав, к делу не пришьешь.

– Вот-вот. И это я сейчас смотрю только тех, кого судебная медицина все-таки обследовала. А сколько тех, на кого участковый или из поликлиники глянули – и хоронить.

Арина тут же вспомнила внезапную – после явного улучшения – смерть Адрианы, и скрестила пальцы на удачу: только бы тело не забрали! А уж Плюшкин до причин смерти докопается. Может, и впрямь от последствия кровоизлияния умерла, а может – как того дедулю – кто-то подушкой придушил.

Ким ткнул, увеличивая, в очередную фотографию. Косматая старуха с фотографии годилась в подруги тому, как его, Пивоварову-Сомику из соседнего района. А вот кладбищенская компания этой… дамой точно побрезговала бы.

– Кто это? Тоже аспирация собственными рвотными массами?

– Нет, падение с высоты собственного роста. Марина Алексеевна Сулимова. Тридцать девять лет.

– Сколько?! – изумились Арина.

– Тридцать девять. И не скажешь, правда? Посмертные фото, конечно, та еще красота, но все-таки. А на вид – ведьма старая. Алкоголичка, конечно.

– Но все-таки не от цирроза скончалась? Или от чего там алкоголики умирают. Неудачное падение… А еще говорят, с пьяницы все как с гуся вода.

– Обычно так и есть. С пятых этажей падают – а после поднимаются и как ни в чем не бывало в лабаз за бутылкой топают. А трезвый, даже если и в сугроб угодит, хоть что-нибудь себе да переломает, а то и шею свернет. Но всяко, конечно, бывает. Тут вот в собственной квартире. Упала по пьяни, головой ударилась. Вот гляди, место происшествия.

Облаченное в засаленный халат скрюченное тело возле балконной двери, темная лужа под головой, такие же потеки на батарее – сколько Арине приходилось видеть подобных трупов, сейчас и не сосчитаешь. Все-таки пьяницы, не говоря уж о наркоманах – та еще группа риска.

– Но тридцать девять лет… – повторила Арина.

– Вот паспортная фотография – как будто другой человек, правда?

– Не то слово… – Арина помотала головой.

– Ты чего? – спросил Стрелецкий.

– Похожа на кого-то. Только не помню, на кого.

* * *

Я хожу по городу уже час. Или десять. Или год.

В квартиру не попасть. То есть можно, но – зачем? Мне туда и раньше ходу не было. Почти. А сейчас – что? безделушку какую-нибудь на память прихватить? Она не держала безделушек. И память – не в глупых статуэтках или даже фотографиях. Фотографии как раз есть. Но память не в них. Память болит внутри, жжет, скручивает внутренности в колючий пылающий жгут. Что там Иисус с его терновым венцом! Тернии язвили его, как бишь там, усталое чело. А у меня все внутри – от макушки до пяток – сплошной терновый клубок, его шипы вытягиваются, раздирают кожу, она облезает лоскутами, клочьями, ошметками – кровавыми, пылающими и выгоревшими до черноты, хрупкими лепестками остывающего пепла. Горе выжгло глаза, на их месте остались пустые провалы – почему прохожие от меня не шарахаются? Скользят мимо смутными тенями, пропадают в черной листве, в шершавом мареве раскаленных стен, в дрожащем от взгляда ослепительно белого солнца воздухе.

Убийцу я вижу внезапно.

Издали, но узнаю мгновенно.

Проклятье!

Если бы тогда, в самый первый раз, у меня получилось – все, все было бы по-другому! Главное – она была бы жива!

Все мои обиды сейчас кажутся такими мелкими, такими пустячными, незначащими! Она меня не любит? Ей на меня наплевать? Какая ерунда, честное слово! Пусть бы и дальше не любила, не хотела видеть, главное – чтобы она была!

Убийца шагает легко, небрежно, равнодушно.

Сейчас ее очень просто было бы убить. Бросить камень – я хорошо бросаю – точно в голову, и прощай! Но я не стану ее убивать. Так – не стану.

Потому что смерть – это слишком легко. Убийство ничего не исправит. Ей, проклятой, будет уже все равно. А острая, тянущая, выламывающая ребра боль в сердце – останется. Легче не станет. Вот если бы можно было запереть ее в каком-нибудь подвале! Посадить на цепь и… И резать, и жечь – чтобы почувствовала, каково это! Но она осторожная, стерва! Осторожная…

Больно. Господи, как больно!

Боль становится невыносимой, от нее темнеет в выжженных горем глазницах и мутится в голове. Это плохо. Голова нужна, чтобы выдумать для убийцы наказание. Причинить ей боль – длинную, невыносимую. Бесконечную. Наказание должно продолжаться, тянуться, манить надеждой – и снова жечь!

Как там звали того библейского придурка? Иона, что ли? Нет, Иона вроде внутри кита сидел. А другой, которого наказывали много-много раз.

Иов! Да, точно. Его звали Иов. Даже выражение такое есть – многострадальный Иов. Хотя наказывали его ни за что. Испытывали – не отречется ли. Испытание – ерунда. Главное – бесконечно усиливающееся страдание. И расточились стада его, и рабы его, и сыновья его, и воззвал он – за что караешь?!

Она должна – терять. Терять то, без чего жизнь утрачивает смысл, превращаясь в одну сплошную боль.