– Может, у актрис это по-другому?

– Да ладно! С какой стати? Вы и сами можете примеры повспоминать.

Вспоминать Арина не стала, и так ясно было, что Марат прав.

– А Камилла…

– А Камилла – принцесса. папина дочка, – повторил он. – И не хочет быть никем другим.

– А тут – вы, претендент на трон.

– Да еще и старший! – он засмеялся. – Может, мы в роддоме в одной палате лежали. Или даже на одной и той же кроватке. Ну… с разницей в два года, – он засмеялся. – Но кроватки – это ж не одноразовое оборудование, правда?

– Так вы в одном роддоме на свет появились?

– Ну да. На Гвардейской, знаете? Этот, который новый считается, хотя ему уже больше двадцати лет, еще не построили тогда, тот самый лучший был. Вот будет хохма, если журналисты и про это пронюхают. Камилла вообще взбесится. Уж как она гневалась, что мы в одном театре служим – у! Ей надо, чтоб между нами ничего-ничего-ничего общего не было. Общий роддом – это ужас и неприлично.

– А вы?

– А что я? Узнают – флаг в руки. Глядишь, на этой волне роль какую симпатичную подбросят. Не сериал чтоб, а полный метр, и чтоб было что сыграть. Хотя… играть всегда есть что, главное, чтоб режиссер не гнался за с первого дубля и готово. Так что мне лишний скандальчик не помешает. Не сейчас, конечно, а позже, когда про сегодняшнее все подзабудут.

– Вы всегда так циничны? – это вырвалось у нее почти рефлекторно.

Марат отмахнулся:

– Как будто это что-то плохое. Вы вот видите разницу между цинизмом и практичностью? Я – нет. А чужие нервы – это не мои проблемы, знаете ли. У кого-то от лишнего скандала аппетит пропадет? Не моя печаль. Да и то разве что у Камиллы. Карине Георгиевне и впрямь все равно. О чьем спокойствии мне прикажете заботиться? Я ведь актер-то неплохой. До отца мне далеко, конечно, но ведь какие мои годы. Мастерство – дело в изрядной степени наживное. Только знаете, одним мастерством не обойдешься.

– При такой плотности информационных потоков, как сегодня, без рекламы не пробиться? – саркастически спросила Арина, вспомнив рассуждения писателя Зоркого.

Но Марат сарказма не то не учуял, не то пренебрег оным:

– Точно так, госпожа. Таково положение вещей, и вряд ли средней руки актер, даже очень и очень старательный, пусть даже талантливый, в силах это изменить.

– Марат, вы не откажетесь сдать отпечатки пальцев?

– Ну… – он посмотрел задумчиво на свои ладони. – Вообще-то…

– Нет, если вы не хотите добровольно…

Усмешка у него была очень, очень обаятельная:

– Руки мыть после вашей краски муторно. Хотя не хуже грима, так что чего упираться. А пальцы мои в вашей системе, или где там они фиксируются, есть. И не глядите так изумленно, нет, не был, не привлекался. Но свидетелем как-то проходил, когда на третьем курсе учился. Девица одна кипиш подняла… неважно на самом деле… ну и много у кого брали. Но если хотите, я вам сейчас сдам.

Бланк у Арины в дежурной папке нашелся, и флакончик с краской в специальном боксе тоже – она мысленно похвалила себя за предусмотрительность. Процедуру Марат исполнил, улыбаясь насмешливо и даже снисходительно. И испачканные пальцы протер салфеткой равнодушно, только под нос буркнул:

– После как следует отмою. Может, вам еще тест ДНК заодно?

Непрошибаемый. Как есть непрошибаемый.

Она решила сделать еще одну попытку и спросила самым равнодушным и ленивым тоном:

– Марат, зачем вы к Нине Игоревне приходили недавно?

Но расчет на неожиданность и тут не оправдался. Марат не вздрогнул, не покраснел, не побледнел, уточнил почти деловито:

– К костюмерше? Которая повесилась?

– Вы еще какую-то Нину Игоревну знаете?

– Нет.

– Зачем вы к ней заходили?

– В каком смысле – зачем? И когда именно? Мне регулярно с ней общаться приходится. Приходилось. Мы ж по сути одну работу делаем.

– Про театр все понятно. Домой вы к ней зачем заходили?

– Домой? – удивление его выглядело абсолютно искренним. – Да я даже не знаю, где она живет! Жила то есть.

– То есть дома вы у нее не были.

– Ни разу. Зачем мне?

– Ну, например, вдруг у нее что-то из шумилинских костюмов осталось. Говорят, вы у Нины Игоревны их когда-то выпрашивали.

– Не выпрашивал, а спрашивал, почувствуйте разницу. И именно что – когда-то. Только Карина сразу все забрала. Точнее, не сразу, но… Я сперва и не думал… Мне наплевать было.

– А теперь – не наплевать?

– А что такого? Почему я не могу выяснить, кто мой отец? Не то чтоб я прямо мечтал из Гусева стать Шумилиным, но, если честно, не отказался бы. В конце концов, моральное право точно имею.

– Сложный вопрос. Но я не цивилист, знаете ли. У меня дела как-то все больше уголовные.

– Вы меня в чем-то подозреваете?

– Я всех подозреваю, – меланхолично, почти равнодушно сообщила Арина и погладила карман рюкзака, где в пакете для вещдоков покоился телефон Нины Игоревны. Карман слабо пискнул – кажется, телефон сообщал об исчерпании заряда. К Левушке его!

* * *

Забежав к дактилоскопистам, чтобы вручить им дактокарту Марата Гусева и на всякий случай снять возможные отпечатки с костюмершиного телефона, Арина помчалась к Оберсдорфу.

Тот, откинувшись в изрядно потертом кресле и едва заметно шевеля лежащей на мышке ладонью, задумчиво поворачивал голову то к одному, то к другому из трех стоящих перед ним подковой мониторов. Арина положила телефон под самый правый:

– Левушка, можешь этот аппарат реанимировать? Ну и вскрыть, естественно. Контакты, переписка, ну как обычно, ты лучше меня знаешь.

Левая бровь при виде маленького черного аппаратика удивленно дернулась:

– Что за антиквариат?

– Покойной костюмерши телефон.

Бровь вернулась на место.

– Так его ж вроде не нашли, когда квартиру осматривали, – Левушка потянулся было к аппаратику, но тут же отдернул руку. Арина поспешила объяснить:

– Она его, оказывается, в театре забыла. Буквально перед смертью. И да, на отпечатки уже проверили, лапай спокойно. Тут только хозяйка отметилась.

– Странно, не думаешь?

– Не-а. Нашла его уборщица театральная, а она все время в перчатках, я с ней разговаривала. Ну как, можно с ним что-то сделать?

Левушка покрутил в руке черный брусочек:

– Сейчас нарисуем. Зарядку только найду подходящую. Вряд ли он запаролен, а даже если, нам татарам что водка, что пулемет, лишь бы с ног валило… А что, с этим самоубийством что-то нечисто?

– Да нет, дела у дамы были не очень хороши, после смерти лучшей подруги горевала сильно, да еще на работе, в театре то есть, скандал образовался, в общем, поводов для уныния хватало. Но хочется уверенности, в смысле, поговорить хоть с кем-то, кто ее более-менее близко знал. А где я их возьму? Так что сильно не тяни, ладно?

– Как только так сразу. Тут дел-то на три копейки. Можешь подождать. Или ты еще не домой?

Арина помотала головой:

– В СИЗО.

– У тебя ж вроде никаких задержанных сейчас? – лениво поинтересовался Левушка у потолочного плафона. – Или я что-то пропустил? Или… Господи, Вершина! – он резко развернулся вместе с креслом. – Опять? Ты туда каждый день, что ли, мотаешься?

– Не каждый, – неохотно буркнула она.

– Думаешь, заговорит? – с явным сомнением в голосе спросил он.

– Да не то чтобы… – Арина поежилась. – Боюсь я чего-то, Левушка.

– Кого? Ее? – он засмеялся. – Так ее уже поздно бояться.

– Не скажи. Боюсь, что приду – а койка пустая.

– Она тебе Волдеморт, что ли, из мертвых восставать?

– Из мертвых – вряд ли, но она ж еще и не умерла.

– Ну… почти.

– От «почти», Левушка, до «совсем» много чего может случиться.

* * *

Медсанчасть при следственном изоляторе была невелика: один коридор, одиннадцать палат, в основном пустых. За одной из дверей кто-то завывал – то протяжно, то взревывая, как лось во время гона.

– Кто там? – спросила Арина у девушки за дежурным столом.

– Ломка, – равнодушно ответила та.

Пытки у нас запрещены, подумала Арина, но и ребят из наркоотдела понять можно. Когда завывающий персонаж дойдет до кондиции – через час или к вечеру – он станет куда как сговорчивее, и за обещание дозы сдаст все известные ему пароли и явки. Информация небогатая – те, кто располагался на вершинах нарко-сетей, сами своим товаром обычно не пользовались, так что этот явно из мелких, «нижних» – но хоть что-то. И ясно, что дозы «выпотрошенный» осведомитель не получит, но заместительную терапию, вероятно, усилят. Помереть не дадут, в общем. Да и не умирают от ломки – это ей еще в Питере коллеги Данетотыча объясняли. Если только сердце слабое. но летального сердечного приступа тут не допустят. И, в конце концов, этот, воющий, сам виноват.

На столе перед девушкой лежал большой, альбомного формата анатомический атлас, раскрытый на пищеварительной системе: слева – аккуратная схема, справа – цветные фото довольно тошнотворного вида.

– К сессии готовишься?

– Угу, – девушка кивнула, потеребив пальцем свисавшую из мочки уха цепочку, на которой болталась черная бусина с замысловатыми спиралями, делавшими ее похожей на глаз. Похожие спирали были выбриты на коротко, чуть не под машинку стриженых волосах – тоже черных. Цепочка – тоненькая, не толще суровой нитки – обвивала край уха, проходя через точечные, почти невидимые проколы. Не то шесть, не то семь, последний – на самой верхушке ушной раковины.

Эффектно, но, пожалуй, на этой работе не особенно практично, оценила Арина. Если вдруг случится какое ЧП, подобные украшения – лишняя уязвимость. Впрочем, ее это точно не касалось.

В глубине коридора темнела распахнутая дверь нужного бокса.

– Как она? – Арина кивнула в ту сторону.

– Упрямая. Требует дверь закрыть.

Ну да, ну да. Закроешь, а пациентка, она же особо опасная заключенная, чего-нибудь отчебучит. В ее состоянии оно маловероятно, но маловероятно – не значит невозможно, случаи, они всякие бывают.

– Адвокаты не появлялись? – привычно поинтересовалась Арина. – На предмет перемещения несчастной пациентки в более… медицинское учреждение. Или какие-нибудь борцы за права человека?

Дежурная усмехнулась:

– Адвокат за все время был однажды, ну я тогда же докладывала. А правозащитники только к политическим рвутся. Ну к тем, кого они сами таковыми объявляют. Вот к этому, – она мотнула головой в сторону двери, из-за которой все еще неслись завывания, – чуть не очередь выстраивается. Бедный мальчик, узник режима, сатрапы и мучители подкинули каку, спасите от произвола. Он же сам из них, из борцов за права, уж не знаю чьи. Должно быть, за право малолеток потреблять все, что малолетняя душенька пожелает. Ибо в свободное от борьбы время этот страдалец курьером прирабатывал. И отнюдь ведь не пиццу разносил, а – таблетки, а то и что покрепче. Причем, паразит, возле школ кормился. Бедный мальчик, подумать только!

– Знакомая картина. Мне давеча кто-то из наркоотдела не то чтобы жаловался, а вроде как сокрушался. Хоть бы раз, говорит, среди таких вот задержанных слесарь, плотник или пекарь попался. Зато творческих личностей – хоть косой коси. Прямо загадка природы. И как вы… с правозащитниками?

– Да никак, – бусина в ухе слегка качнулась. – Это пусть они в Гааге своими удостоверениями размахивают, а у нас разговор короткий: медицинский режим. Не считая собственно режима.

– Меня-то пустите? – Арина засмеялась.

– Конечно, Арина Марковна. Распишитесь только.

Отметившись по всей форме, Арина направилась в бокс.

Лицо на фоне казенной наволочки казалось серым. Черно-синие «очки» вокруг глаз уже сошли, но остаточная желтизна лежавшую не украшала.

– Довольна? – когда-то красивое лицо перекосилось, и казалось, что Адриана подмигивает.

Арина до сих пор с трудом верила, что паралич, неподвижность, больничная койка – на самом деле. Вдруг все это – какой-то хитрый план? Хотя паралич не очень-то просимулируешь. Но мысли продолжали лезть в голову. Хоть и взяли Адриану практически «с дымящимся пистолетом», и содержание под стражей в качестве меры пресечения судья утвердил без малейшей заминки, но… Но. Адриана – заведующая криминалистической лабораторией и по совместительству элитный киллер – ни при задержании, ни позже растерянной не выглядела. Наверняка у нее, с ее предусмотрительностью и расчетливостью, и на такой случай был заготовлен план спасения. И, весьма вероятно, не один. Арина чуть не каждый день ждала, что на пороге объявится команда высокомерных адвокатов с какими-нибудь убедительными документами. К примеру, распоряжением «сверху» изменят меру пресечения на домашний арест (если не вовсе на подписку о невыезде) – и ищи ее тогда!

Дело выходило долгим, тягучим – требовалось не только свои «ниточки» собрать, но и с коллегами из других регионов скооперироваться, а это всегда не быстро. Стремительный азарт охоты сменился «ловлей блох», занятием неизбежным, но крайне утомительным. Хотя и казалось: вот, сейчас что-то щелкнет, вспыхнет – и следствие помчится так же стремительно, как та «охота».

Уж конечно, Арина приезжала в СИЗО. Хоть и понимала бессмысленность этого. Адриана, когда ее приводили в допросную, подписывала отказ от адвоката и больше уже ничего не говорила. Сидела молча, только глядела насмешливо и как будто свысока. Смысла в этом не было ни на грош. Разве что она чего-то ожидала? Но – чего? Заступничества высоких покровителей? Вмешательства еще каких-то, неведомых Арине, сил? Еще какой-то помощи извне? Подсадной утки? Держали Адриану в общей камере. Арина настаивала на одиночной, но увы, ничего не добилась. Не паникуй, говорили ей. Гордись, говорили, главное ты сделала, поймала убийцу, радуйся, что в Москву дело не забрали. Даже если она больше ни слова не вымолвит, по покушению на убийство у тебя материалов довольно. Даже если с двумя убийствами, которые сейчас выглядят железобетонно, не срастется, закроешь хоть на сколько-нибудь, а там, глядишь, и еще что-то добавится.

А потом позвонил милейший Иван Лаврентьевич, начальник «мест временного содержания»:

– Арина Марковна, чэпе у нас.

У нее похолодело в животе. Неужели все это время, пока они играли с Адрианой в гляделки, та готовила побег? А она, Арина, все прохлопала!

– Неужели… сбежала? – чуть не шепотом спросила она.

– Хуже, – мрачно сообщил Иван Лаврентьевич.

– Убили? Или… сама? – выдохнула Арина, слегка успокоившись. Оно, конечно, все должно быть по закону, но так, ей-богу, лучше. Адриана, как ни крути, грехов накопила на три смертных приговора. Только доказать из этого – сколько удастся? А даже если получится. На смертную казнь у нас мораторий, а кто знает, на что способна Адриана – с ее деньгами, связями, а главное с ее-то мозгами! – если даже удастся отправить ее на зону? И всем – в том числе и потенциальным жертвам – было бы куда лучше, если бы она вовсе исчезла с лица Земли. Хотя поверить в самоубийство было трудно: не та личность. Ох не та.

– Не сама, – все так же мрачно сообщил Иван Лаврентьевич. – И… жива она.

История была мутная, а участники – участницы то есть – молчали все как одна. Даже с чего началась драка, и то было не понять. То ли «старшей» вздумалось прогнуть симпатичную новенькую под себя, то ли кто-то шепнул, что та – из «ментов», разобраться так и не вышло. Хотя, строго говоря, Адриана была вовсе не из «ментов». У нее даже звания не было. Кроме научных. Эксперт. И трупов на ней висело – Арина и сама не знала, сколько, но – уж точно больше, чем на всех этих тетках вместе взятых. И драться она умела. Но даже чемпион мира по рукопашному бою бессилен против кучи-малы.

У Арины мелькнула даже крамольная мысль: не заказ ли это? Потому что знала Адриана… много. И желающих заткнуть потенциального информатора наверняка было немало. Правда, если бы действительно хотели заткнуть рот – убили бы. В общей свалке ткнуть в шею или в печень заточкой не просто – а очень просто.

Или – не успели?

Драку пресекли быстро. И обошлось все без особых, на первый взгляд, последствий: у кого губа разбита, у кого шишка на голове, у кого пол-лица исполосовано ногтями, плюс пара-тройка резаных ран. Один порез пришлось зашивать, еще два и того не требовали. Ах да, еще у «старшей» оказалось сломано запястье. Но в целом событие было пустячным. Арине даже не сообщили. Вот только сутки спустя Адриана упала без сознания во время завтрака.

Выяснить, кто именно в процессе драки приложил «тощую стерву» головой об стену, разумеется, не удалось.

– С чего бы у нестарой, совершенно здоровой, тренированной тетки мог случиться инсульт? – допытывалась Арина у старшего судмедэксперта. – Да еще такой… обширный.

– Инсульт, Вершина, бывает и травматический, – снисходительно объяснял Семен Семеныч Плюшкин. – Ты черные круги у нее возле глаз видела?

– Видела. Да знаю я, что это характерный признак черепно-мозговой травмы. Но ее же осматривали после той драки.

– Ну томограмму-то ей никто ж не делал, правильно? Жаловаться она не пожелала, а может, сперва и не почувствовала ничего. Черепушка уцелела, а какой-то сосуд в мозгу лопнул. Ну и в итоге имеем, что имеем. Если б сразу кризисную терапию начали, инсульт вполне могли и купировать. Или не терапию, – он задумчиво почмокал губами. – Могло нейрохирургическое вмешательство потребоваться. Я ж не знаю, чего там у нее внутри. На вскрытии больше бы сказал, но до вскрытия еще дожить надо.

– И… долго?

– Да кто ж ее знает, торопливая ты моя. Может, месяц, может, двадцать лет. Такие пациенты десятилетиями, случается, живут. Помнишь Караченцова? Там черепно-мозговая сильнее была, правда, и нейрохирурги им сразу занялись. Но некое восстановление все же имело место быть. И умер он в итоге от рака, а не от последствий травмы. Ты хочешь ее в нейрохирургию перевести?

– Не хочу, – буркнула Арина.

И продолжала свои визиты к подследственной – не столько надеясь, что та заговорит, сколько действительно боясь, что та… оживет.

– Не радуйся раньше времени, – угол перекошенного рта дернулся, обозначая усмешку. Правая рука приподнялась, пальцы зашевелились. Не едва-едва, как месяц назад, а точно, уверенно – как у здорового человека: большой палец коснулся кончика мизинца, потом безымянного, среднего, указательного и после короткой задержки в колечке «ок», последовательность повторилась в обратном порядке. И еще раз. И еще. Левая рука двигалась хуже, но прогресс был невероятный.

Уже стоя на крыльце Арина поймала себя на том, что повторяет движение чужих пальцев. Мизинец, безымянный, средний, указательный – о кей – и назад. Как загипнотизированная. Она сжала и разжала кулак, сбрасывая «колдовство». Потом повторила движение – уже сознательно. Означает ли что-то эта последовательность? Или это просто упражнение, и Адриана всего лишь пугает? Типа: гляди, как я быстро в себя прихожу! Интересно, а врачам она тоже хвастается прогрессом реабилитации?

В просвете между домами рдел последний кусочек заката. Над ним багрово-сизой чертой нависал край тучи – темной, тяжелой, страшной. Господи, как душно! Хоть бы ночью гроза разразилась. Или даже прямо сейчас – дышать нечем.

Телефон, звякнув, доложил о новом сообщении. Арина вздрогнула так, словно не мелодичное «динь-динь» услыхала, а выстрел над самым ухом. Нет, хватит уже сюда мотаться! Сказать Адриана точно ничего не скажет – и надеяться нечего – а нервы на этих визитах горят километрами.

Сообщение было от Майки: «Ты приедешь?»

Господи, что там стряслось? Если пролистать телефонную память, сообщений от племяшки едва ли пара десятков наберется. А тут – здрасьте.

Арина чуть не ткнула в «перезвонить», но – застыла. Ей было страшно. Вдруг… Что именно «вдруг», она сформулировать не сумела. Отправила короткое «через полчаса буду» и сосредоточилась на глубоких медленных вдохах-выдохах, чтоб хоть немного унять заполошно колотящееся сердце. Нервы, чтоб их леший побрал! Ладно, полчаса можно и потерпеть и мечущееся в клетке ребер сердце, и холод в животе, и дрожь в коленках. Лишь бы обошлось, лишь бы обошлось.

* * *

Дома, впрочем, все было как обычно. Отец в кабинете, мама в спальне – родители до сих пор предпринимали титанические усилия, чтоб не пересекаться, и конца краю этому «нейтралитету» было не видать. Майка, тоже как обычно, сусликом сидела на кухонной табуретке. Правда, рядом обнаружился еще и дядя Федор:

– Привет, сестренка! – рывком подняв с узкого диванчика тощее свое нескладное тело, он облапил Арину, прижал, боднул лбом.

Она чмокнула брата куда попало – кажется, в ухо – и чихнула от защекотавших нос лохм.

– Стричься принципиально не желаешь?

– Ага. У меня теперь вот, – он вытащил из кармана пригоршню разноцветных резинок. – Хвостик буду завязывать.

– Майка оделила? – Арина развалилась на освободившемся диванчике, чувствуя, как сжатая внутри тревога отпускает. Неожиданное сообщение, из-за которого она так запаниковала, объяснилось. Только почему Майка не написала, что тут Федька? Сюрприз, сюрприз? Я ей дам сюрприз!

– Ага, – Федька собрал волосы в кулак и надел на получившийся пук сразу несколько цветных колечек. – Красота, а? Вот зачем дети нужны! Для придания яркости нашему унылому существованию. Ну и для моральной и прочей поддержки родителей. А раз я и родитель номер один, и родитель номер два в единственном экземпляре, то мне и поддержка положена двойная…

– Ты ж только через две недели должен был объявиться, экземпляр?

– А я на пару часов. Туда и обратно. Соскучился. Так что меня тут вовсе нету. Уже убежал, ясно? – Федька напялил кроссовки, забросил на плечо серый кожаный рюкзак и рассылая правой рукой воздушные поцелуи, левой начал открывать входную дверь.

– Федь! – остановила его вдруг Арина. – А почему ты после театрального сразу в компьютерщики подался? Даже не попытался карьеру выстроить?

– Издеваешься, да? – братец состроил обиженную гримасу. – Хочешь напомнить, что мои актерские таланты оказались никому не нужны? Твоя жестокость поразила меня в самую…

– Ага, благородный дон поражен в левую пятку, – фыркнула Арина. – Федь, я серьезно. Мне для дела надо.

– Для дела? Моя незадавшаяся сценическая карьера? Да ты ж сама знаешь, чего опилки пилить. Ролей никто не предлагал, разве что «кушать подано», и то в сериалах восьмой руки.

– Ну так постепенно бы… Если сцена ну или там кино – твое призвание. Люди борются за свое призвание. Ну или пытаются.

Федька опустился на пол, привалившись спиной к дверному косяку и глядя на сестру снизу вверх:

– Да какое там призвание! Призвание – это когда… ай, не знаю! Типа сплю и вижу, аж кюшять не могу, – он состроил уморительно трагическую гримаску. – Но вопрос про бороться за… интересный. Ты полагаешь, это имело смысл?

– Федь, что я полагаю, не имеет значения. Мне надо понять твои мотивы и соображения.

– А, вон оно что! Арин, я на «кушать подано» мог хрен знает сколько просидеть. Может, год, а может, и всю жизнь. Невелико счастье. А кто бы вот это вот счастье кормил? – он указующе мотнул головой. – Бабуля с дедулей? Я отец или где?

– Ты из-за меня от сцены отказался? – прошептала, встав рядом, Майка.

– И правильно сделал, – засмеялся он, поднимаясь и чмокая дочь в макушку. – Знаешь притчу про милосердных, которые хвост собачке по частям купируют? Вот и тут та же песня. Если б тебя не было, я б, может, еще десять лет болтался, как… цветочек в проруби. А сейчас я, к слову, если кто не в курсе, ценный специалист, причем широкого профиля… Ох! – он выпростал из-под курточной манжеты часы. Здоровенные, на широком стальном браслете, они с Ариной оба такие любили. – Необязательность даже для ценных специалистов непозволительна, иначе какие ж они нафиг ценные?

– Прости, Федь, что задержала, мне правда было надо спросить. Что, критично?

– Терпимо. Все, нет меня!

Дверь закрылась. Арина с Майкой переглянулись.

– Получается, из-за меня… – едва слышно повторила девочка.

– Не выдумывай! Если ты уже себе сочинила, что Федька из-за тебя от смысла жизни отказался, то вынуждена тебя огорчить, тут скорее наоборот… Ладно, возьмем предельную ситуацию. Представь пацана, который мечтает быть жокеем. И все у него есть: и талант, и физические данные, и лошади его слышат, и он их, и вообще без скачек жизни не мыслит. И карьера ему светит блестящая.

– А потом он вдруг ломает ногу?

– Сломанная нога, поверь, жокею не помеха. Нет. Мальчик просто за одно лето вырастает на… не помню на сколько. Но много. И продолжает расти. Не баскетболист, но вполне такой нормальный парень получается.

– А рост…

– Вес, лапушка. Для жокея критичен не рост, а вес. Но с ростом сто восемьдесят вес пятьдесят кило можно держать только ликвидировав все, кроме скелета. Да и то проблематично. А жокею мышцы нужны.

– И что дальше?

– Дальше у мальчика два варианта. Решить, что жизнь сломана – и отправить ее на помойку. Тот мальчик, впрочем, выбрал жизнь, а не рыдания по загубленной судьбе.

– Это настоящий, что ли, мальчик?

– Может, и настоящий, я у Дика Френсиса прочитала, а он-то про скачки все знал, и писал по большей части на реальной базе. Но настоящесть упомянутого мальчика роли не играет, вопрос-то в другом: с какой стороны смотреть на собственную жизнь и как ее планировать. И поверь, таких утраченных возможностей у каждого навалом. Федька, помню, выдумал версию, что его не приглашают на роли, потому что у него роста не хватает. И как-то быстро этим утешился. Понимаешь? Ты тут вовсе ни при чем. В его мыслях по крайней мере.

– Ясно, – Майка наконец улыбнулась.

Ужин прошел в молчании. Поднимая глаза от тарелки, Арина натыкалась на вопросительный племяшкин взгляд: мол, как, вкусно? Улыбалась, кивала – и торопилась доесть. Все-таки Майке пора было спать.

– Пошли, – скомандовала она, сунув посуду в раковину. – После помою, сперва с тобой посижу. Зубы уже чистила?

Майка только фыркнула, дернув пренебрежительно плечом.

Забравшись на свою «верхотуру», она покрутилась, сооружая из одеяла гнездо. Подсунула Аринину ладонь себе под щеку, смешно дернула носом и закрыла глаза. Но спать, оказывается, и не думала. Посопела, повозилась и спросила вдруг:

– Арин, а где моя мама?

– Не знаю, заяц, – честно ответила та. – Вроде где-то на Гоа. А может, на Алтае. У нее духовные искания.

– Да, помню, ты говорила.

– Тебе ее не хватает? – осторожно спросила Арина, потому что вопрос был… неожиданный.

– Да нет, – Майка села в постели, а Арина машинально отметила, что упираться головой в потолок она начнет еще не скоро, не зря столько спорили, выбирая уровень для кровати-чердака. – Я не из-за того спросила, что скучаю или что-то такое. Просто сегодня случай странный был…

– Что? – вот тут Арина почти испугалась. Если блудная Инесса вернулась – это может стать проблемой. Не юридической – об этом они в свое время позаботились. И отец помог, хоть и специализируется по имущественному праву, но знакомства в юридической среде у него обширные. И мама с ее нотариальными связями свою лепту внесла. Но нервов Федькина бывшая потрепать может немало. Причем из самых благих побуждений. Ну как же! Дитятку ведь непременно мама нужна! Хотя бывают такие мамы, что лучше бы их и вовсе не было. И вряд ли Майке не хватает именно материнской руки…

– Арин, ты где?

– Прости, заяц, задумалась. Так что стряслось?

– Да не стряслось, а… Сама не знаю. Ко мне тетка какая-то подошла около школы, пыталась меня убедить, что она – моя настоящая мама.

– Как? – не поверила своим ушам Арина. – Настоящая?

– Ну да. Мне это странно показалось. Я же про маму знаю, вы не скрывали. Эта тетка на нее немного похожа была, ну, на фотографии то есть, но если бы она вдруг вернулась, она бы просто сказала – я твоя мама, разве нет?

– А эта говорила «настоящая»?

– Да. И она была похожа, но… не знаю… старая слишком, что ли.

– Не показатель. Если злоупотреблять алкоголем или еще какими-то средствами расслабления, можно в двадцать на шестьдесят выглядеть. Описать поточнее эту тетку можешь?

– Чего ее описывать? На, гляди, – Майка вытащила из-под подушки смартфон и протянула Арине.

Из-под подушки! А обычно она оставляла аппарат внизу, на полочке над столом! Значит, странное то сообщение было вовсе не из-за Федькиного появления, а из-за «настоящей мамы», кем бы та ни была…

Снимок не блистал особым качеством, но запечатлел совсем незнакомую женщину – точно. Отнюдь не Федькину бывшую. Представить, что нежная, ангелоподобная, почти бесплотная Инесса с ее огромными глазищами, тонким носиком и стрельчатыми бровями превратилась в эту… тетку? За какие-то семь лет? Даже если беспробудно пьянствовать, базовые параметры – скулы, расположение глаз, подбородок, линия роста волос – изменяются с трудом. Большие глаза могут уменьшиться, но широко расставленные в близко посаженные не превратятся. Челюстной угол и линия скул могут измениться вследствие травм или пластических операций, но форма губ? Не пухлость, которая запросто варьируется инъекциями не то силикона, не то чего-то столь же малоаппетитного, а именно очертания, которые не очень-то поменяешь. Жаль, на этом снимке не видна форма ушей, но всего остального довольно, чтобы с уверенностью сказать: нет, это точно не Федькина бывшая.

– Май, это не Инесса.

– Да я уже сама с фотографиями сравнивала. Но ты же ее глазами помнишь, так лучше.

– Ты молодчина! – от души похвалила Арина. – Идеальный свидетель, мечта следователя. Даже сфотографировать догадалась!

– Конечно, догадалась, чего такого? Потому что, знаешь…

– Что?

– Я дословно не запомнила, но она все время повторяла вот это «настоящая», твердила, что мне все врут. Получалось, как будто меня какая-то якобы мама дома ждет. Но та мама не настоящая, а на самом деле – это тетка так говорила – меня в роддоме подменили. Или перепутали. И на самом деле та мама, которая у меня сейчас – мне вовсе не мама, а вот эта вот – настоящая. Только у меня-то сейчас никакой фактически нет.

– Майка!

– Арин, я ж не то чтоб в подушку по этому поводу рыдала. Не, любопытно было бы на нее поглядеть. Но только поглядеть, понимаешь? Ты – супер, папка – отличный, бабушек-дедушек мне вполне одного комплекта достаточно. Ну или, может, дядя Федор еще на ком-нибудь женится. Он же может еще жениться?

– И ты бы не возражала?

– Смотря на ком. Если кто-то вроде тебя – то я только за. Так что не бери к сердцу, я не переживаю. Пока ты мне вместо мамы, а там видно будет. Но – вместо, понимаешь? Про тебя ведь никак нельзя сказать, что меня мама дома ждет. То есть тетки этой рассказ с реальной моей историей не бьется, понимаешь?

– Скинь мне фотографию, я узнаю, что за тетка.

– Может, она просто сумасшедшая?

– Может.

– Хотя на вид и по разговору вроде нормальная. Бывают сумасшедшие, которые нормальными выглядят?

– Сколько угодно, – Арина подумала, что сумасшедшая – это самый безобидный из возможных вариантов. Другие хуже. Детей похищают пусть и не так часто, как пугают городские легенды и мамские форумы, но – похищают, ей ли не знать. И не всегда отморозками двигают сексуальные мотивы, бывает, что и бизнес-интересы. И неизвестно, что страшнее. Впрочем, Майка – умница, она ни с кем чужим никогда и никуда не пойдет, да и завопить пожарной сиреной не постесняется, если ей что-то подозрительным покажется. И знает, что кричать надо «пожар!», а не «помогите!», и что отличный способ позвать на помощь – разбить (хотя бы швырнув собственный ботинок или сумку) ближайшее стекло, будь то витрина, окно или автомобиль. Но все ли такие? – Спи, заяц, я выясню.

– Жалко ее, – уже совсем сонно, из-под одеяла, пробормотала Майка.

– Кого?

– Тетку эту.

Среда, 22 мая

* * *

Всю ночь Арина просыпалась от громовых раскатов – казалось, бухает прямо над головой. Вот и хорошо, думала она, поворачиваясь на другой бок и снова проваливаясь в сон, гроза – это ливень, это отлично, духоту смоет, завтра будет свежо и прекрасно.

Но выглянув утром в окно, увидела бледный от сухости асфальт и такие же бледные проплешины на газоне, на местах, покинутых припаркованными на ночь машинами. И низкое бледно-серое небо. Где пролилась та громыхавшая полночи гроза – бог весть.

Возле следственного комитета тоже не наблюдалось никаких следов ночного дождя.

– Арина Марковна Вершина? – от серой стены справа от дверей отделилась серая же фигура.

В другое время и в другом месте Арина, пожалуй, испугалась бы. Но здесь и сейчас – среди бела дня, возле следственного комитета, в виду камер наблюдения – лишь смерила остановившего ее мужчину взглядом. Долгим, вопросительным – но в итоге все-таки кивнула. Тот тоже кивнул – с видимым удовлетворением:

– Зачем вы посещали вчера медсанчасть… – называя номер, он смотрел прямо в лицо, но не в глаза, а немного выше, и от этого внутри шевелилось неприятное беспокойство. Арина знала этот прием, сама пользовалась на допросах, да что толку!

Господи, неужели Адриана решила на нее журналистов напустить? Правда, на журналиста серый человек был похож не больше, чем на, к примеру, борца сумо или артиста балета, но мало ли.

– С какой стати вы меня допрашиваете? И, собственно, вы кто такой?

Он продемонстрировал удостоверение – так быстро, что она почти ничего не успела разглядеть. Только фамилию – Смирнов, да звание – майор. Хотя он, вполне вероятно, такой же Смирнов, как Арина – Монтсеррат Кабалье. Впрочем, и без удостоверения, по тренированному взгляду мимо глаз, по равнодушно-внимательному лицу, по точным, почти угрожающим движениям было ясно: персонаж сей не просто из «соответствующих органов», а из «самых соответствующих». Все животные равны, но некоторые равнее прочих. Тварь я дрожащая или право имею? Тварью Арина себя не чувствовала, но этот даже и вопросом подобным не задавался. Он – имел право. И дверь, которую Арина так и не открыла, распахнул перед ней так, словно тут располагались его владения. И дежурный у него ничего не спросил. И вряд ли потому что решил: этот – с Вершиной.

– Так зачем вы посещали вчера упомянутую пациентку? – повторил он, оказавшись в Аринином кабинете.

Упомянутую? И кто же ее тут упоминал? Номер медсанчасти – да, прозвучал, а вот про Адриану – ни полсловечка. Но не спорить же из-за этого.

– Она моя подследственная, – сухо констатировала Арина.

– Уже не ваша. Вот, – «майор Смирнов» выложил на стол тонкую пластиковую папку.

Арина подняла синюю обложку: распоряжение раз, распоряжение два, постановление о… Да, все в порядке, даже более чем. Чего именно они – она взглянула на бесстрастную физиономию стоящего напротив «Смирнова» – чего они чуть не два месяца выжидали? Или не выжидали, готовились? Господни мельницы мелют медленно, но неотвратимо? Кому-то понадобилось скрыть информацию, которой обладает Адриана, за максимально возможным количеством замков? Скрыть – чтобы в нужный момент использовать? Подальше положишь – поближе возьмешь?

Или – наоборот? И все это – серый человек, синяя папка, подписи, печати – спектакль? Часть хитроумного плана Адрианы по собственному освобождению? Кто знает, на какие рычаги у нее есть возможность надавить?

Впрочем, как бы там ни было, Арине о том никто докладывать не станет. И докопаться она не сможет. Руки коротки. Вот разве что проверить: настоящий это федерал или фальшивый.

Она позвонила в приемную. Ева отозвалась мгновенно:

– Арин, он тебя пытает?

Шутка получилась так себе.

– Кто? – раздраженно уточнила Арина.

– Этот, майор Смирнов, – Ева скептически хмыкнула.

Видимо, так же, как Арина, подозревала, что и удостоверение, и фамилия, и звание могут быть не более чем прикрытием. Ну лишь бы не фальшивкой. Но если незваный гость, прежде чем дожидаться Арину у входа (зачем, кстати? чтоб никто предупредить не успел?), доложился начальству, значит, не фальшивый. А прочее – не Аринина забота. Хотя зло, конечно, разбирало.

– Дело, пожалуйста, – равнодушно поторопил ее гость.

– Дело? – изобразила она непонимание.

Он не усмехнулся, не рассердился, молча указал на одну из бумаг. Робот, как есть робот. Они там все такие? Где «там», она предпочла не уточнять даже мысленно. В удостоверении обозначался некий отдел по борьбе с организованной преступностью, но это, конечно, ничего не значило. Хоть транспортная полиция! А что? Транспортировка особо опасного фигуранта (раз дело забирают, значит, и Адриану увезут? иначе зачем все это?) – почему бы и не транспортная полиция?

– Выйдите! – раздраженно бросила Арина.

Кажется, ей удалось удивить робота.

– Я сейф буду открывать, не положено посторонним.

Что самое поразительное, серый вышел.

Она вытащила из сейфа не слишком объемистую папку с делом «о покушении на убийство», шлепнула на стол. «Смирнов» уже стоял напротив и смотрел выжидающе.

Разжав кулак, Арина выложила на папку флешку:

– Здесь все записи.

– Вот здесь подпишите, – распорядился «Смирнов».

Батюшки! Подписка о неразглашении!

– Что именно мне запрещено разглашать? – самым сладким голосом осведомилась она.

В бесстрастных глазах «Смирнова» промелькнула тень. Арине даже показалось, что это – тень улыбки.

Настаивать он почему-то не стал. Убрал неиспользованный бланк в портфель, посмотрел на Арину… Долго смотрел, чуть не минуту – как гипнотизирующий кролика удав. Но вот – моргнул, щелкнул портфельным замком…

– До свидания, Арина Марковна. Приятно было познакомиться.

И исчез.

Нет, не растворился, как призрак, в воздухе, просто вышел – но как-то очень быстро.

И в компьютер почему-то не полез. А ведь мог бы, мог бы. И жесткий диск изъять мог бы, и вообще все…

Приятно ему, видите ли, познакомиться! А уж мне-то как приятно, пробурчала Арина себе под нос.

В приемной она оказалась меньше, чем через минуту:

– Ев, ты его документы видела?

– И видела, и зарегистрировала, и проверила, в смысле позвонила куда надо и уточнила. – отрапортовала та. – Ты чего, боишься – засланный казачок?

– Я уже ничего не знаю… – косяк, к которому Арина прислонилась, как будто пошатнулся. Или это ее саму шатает? Откуда-то из детских – или, может, студенческих – черноморских воспоминаний всплыло словечко «штивает». Вот именно – штивает. Словно под ногами – не желто-серый паркет, а палуба прыгающего по мятой воде кораблика, а за спиной – не толстая каменная стена незыблемого, прочного, на века выстроенного здания – а хлябающая дверь корабельной рубки вся в мокрых соленых потеках…

На Евином столе ожил селектор:

– Вершина, не тормози, жду.

Вот откуда Пахомов узнал, что Арина уже в приемной? Каждый раз одно и то же. Не через стены же, в самом-то деле, видит!

– Пал Шайдарович, я все понимаю, кроме одного, – здесь, в кабинете, ее почему-то уже не качало. И стул, на который она плюхнулась квашня квашней, прочно упирался в пол всеми своими четырьмя блестящими ножками.

– Одного? – чуть не удивленно уточнил Пахомов.

– Почему ее прямо в СИЗО не убили?

Он улыбнулся:

– Хотели бы убить, не стали бы дело забирать.

– Тогда почему сразу не забрали? Чего дожидались?

– Пока информация дошла до нужных людей, она уже в беспамятстве лежала.

– То есть драка случилась… случайно? – она помотала головой, словно укладывая рассыпающиеся мысли в хоть некое подобие порядка.

– Или по стороннему заказу, – подсказал Пахомов.

– Да, пожалуй… – Арина еще немного подумала. – То есть пока федералы поняли, что из Адрианы можно много полезного вытрясти, она была уже… как бы это помягче… не годна к даче показаний. Случайная драка или нет, непонятно, но в итоге… да, пожалуй, так. А потом они просто выжидали. И как только получили… сигнал… ну, что ей гораздо лучше – а ей реально лучше, я вчера сама видела – решили изъять из моих ручонок от греха подальше. Вдруг бы она начала мне исповедаться.

– Ты сама-то в это веришь? – голос звучал не столько насмешливо, сколько сочувственно.

Она пожала плечами:

– Не очень. Но я надеялась…

Полковничий взгляд тоже лучился сочувствием:

– Арин, ну что мы можем сделать? Ты ж и сама все знаешь. Ее сейчас по всем направлениям колоть будут. Ты ж понимаешь, какие там могут заказчики нарисоваться? Так что не по нашим зубам этот орешек.

Мог бы рыкнуть «иди работай», а он – утешает. Арина вздохнула:

– Ну… так-то да. Только обидно.

– Кто самого неуловимого киллера вычислил? И поймал! Вершина Арина Марковна. Ты победила. А хвосты вытягивать – не жалей. Хочешь отгул?

– Не хочу.

– Тогда иди работай. Пока еще кого-нибудь не убили.