– И много собрал уже?

– Половину. Что ни заработаю, так за зиму и проебу. Но щас всё равно поеду в Малагу, я местную погоду не выношу.

Сидел, сложив перед собой некрасивые кисти – грубые, как у гопника, с толстыми неповоротливыми на вид пальцами.

– Вот не поверишь, – говорил будто с изумлением. – Я ж трудоголик! Сколько я в эту скрипку сил вложил, времени, труда! Каждое же ёбаное утро заново учу себя играть! Не дал бог ни рук, ни таланта! Так бы давно заработал и на дом, и на бэху-кабрио…

Я-то как раз отлично его понимал, лучше многих. Я приходил к Бэле Шамильевне, мы начинали распеваться, она с первого же арпеджио свирепела, срывалась в крик:

– Да что ж это такое, а?! Тянешь вдох и тянешь, и нет ему конца! Вдохнул! И! Ничего! Не! Делай! Не дёргай, чёрт тебя подери, гортанью! Щас вылетишь у меня за дверь!..

А после, когда я, обруганный, попадал в нужный выдох, снова орала:

– Умничка! Ты себя слышишь?! Ты хоть понимаешь?! Как! Ты! Можешь! Звучать?!

Но я не мог запомнить и сохранить до следующего занятия этот правильный звук, чёртову “высокую форманту”. И каждую нашу встречу в течение двух лет мы начинали с нуля – всё заново. Сам по себе я не брал верхние ноты. Только в классе и после кнутов и пряников Бэлы Шамильевны…

– Ну, я не знаю, конечно, – сказал скрипач. – Может, ты талант, Хворостовский или не ебу кто. А если меньше, то ловить тут нечего. Конкуренция огромная… – Вдруг перещёлкнулся: – Чтобы нож стал совсем родным, ты его скотчем к руке примотай и всё им делай. Чтоб как протез был – дней так на пять.

– Ага! – засмеялся баянист Ваня. – Главное, глаз не чеши и не дрочи!

Подружка скрипача Марина, чернявая будто цыганка, родом из Молдавии, флейтистка, вспомнила, что в академии на вокале преподаёт чех – нормальный по отзывам мужик. И говорит по-русски. Она как раз училась в этой самой академии, на жизнь подрабатывала официанткой.

– Получается, все расходы на учёбу – только проездной?

– Семьдесят марок за полгода. Комната в общежитии в среднем сто марок, можно и дешевле.

– Я тебя сведу со знакомыми, – обнадёжил скрипач. – Охранная контора, администратор русский. Поработаешь на дверях, ты ж вроде подкачанный. Час – восемь или десять марок, не помню. Две ночи в клубе – вот тебе и жильё твоё. Разве плохо?

– Очень хорошо!

– Просто супер! – радовался Лёха. Мы бродили по малолюдному супермаркету Aldi, закупались. Лёха на свой манер попутно обносил магаз – раздавил пакет с фисташками себе в карман, выдул бутылку йогурта. –  Чех – это охуенно! Какой-нибудь Иржик или Вацлав. Кстати, если русскоговорящий, точно в Союзе учился.

– Погонит он меня, прям чувствую, – я сокрушался.

– А позвони Милене, пригласи в гости. Пусть расскажет о нравах и повадках своего народа. А если и погонят, что с того? Сдашь доки на фрае кунст, свободное искусство, – туда нужно просто доползти и сдать папку на конкурс. Берут всех.

– Слушай, а в Харьков можно позвонить? Я очень быстро, прям на минуту, родителям только скажу, что всё ок.

– Конечно, и от меня привет передавай.

Чтобы включить батареи в мансарде, надо было всего-то отвернуть вентиль на колонке – надоумил Ваня-баянист. Кнопка больше не щёлкала вхолостую. В комнате сделалось тепло и уютно.

Позвонил. Не попрекая Кофманами, доложил, что остановился всё ж у Алексея:

– Да, в Касселе! Да, пустая квартира!.. Можно пару месяцев пожить!.. Не консерватория, а музыкальная а-ка-де-ми-я!.. Русскоязычный чех, завтра прослушивание!..

В главном корпусе в цоколе висело расписание. И Лёха ещё кого-то порасспросил, уточняя.

Вокалисты занимались в здании по соседству. Унылый поздний баухаус, похожий на советский дом быта или районный кинотеатр. Чех должен был там появиться завтра после двенадцати. Мы прошвырнулись по коридорам, мимо дверей музыкальных классов. Сплошное дежавю: взбегающие вверх-вниз голоса из-за дверей, рояль, рулады на итальянском, коровье зычное “Ма-а-а-а”. Всё это я уже тыщу раз слышал. И даже запах там стоял знакомый – провинциально-пыльное закулисье.

На обратном пути попался милитари-секонд. Я наскоро приоделся – сменил мою унылость на защитного цвета бомбер с оранжевой подкладкой, бундесовские армейские штаны и чуть разношенные мартинсы багрового цвета.

У Лёхи на вечер были какие-то университетские заботы. Я остался один на один с электроклавесином. Переслушал вчерашний “Цыганский альбом”: “Я хату покинул, пошёл воевать, чтоб землю в Гренаде цыганам отдать…”

Потом набрал Милену. Номер оказался домашним. В трубке защебетал совсем юный голосок, наверное, одна из Милениных дочек. Я начал:

– Мэй ай спик ту?.. – А девочка потешалась над моим произношением.

Я не ждал, что она перезвонит, однако ж перезвонила:

– Здравствуй, дорогой друг! – заливистый нежный смех. – Неужели… Всё… У тебя… – медленно подбирала слова. – Карашо!? Алес гут?

Я пригласил её на чашку кофе, но в итоге заманил в мансарду.

– Какой опасный! – увидев меня, Милена чудесно засмеялась. На ней были джинсовые легинсы, сапожки, короткая белая курточка. Красивая, резвая. Никакой лилейности и томности – лоснящийся густой тональник на жизнерадостном лице. То ли блики от очков, то ли чёртики в глазах. Ноги крепкие, стройные – говорила же, что фитнес-тренер.

– Почему опасный?! – я улыбнулся.

– Так одеваются… neonazis! А ты просто Тарзан! – она принялась хохотать. – Тарзан-neonazi! Где мы будем пить кофе?!

В подъезде я взял её за руку, повернул к себе, поцеловал. Она охнула и прильнула:

– Миленький, это быстро! Так нельзя! – но впилась в мой рот. Деловито, умело, жадно. От лица её сладко несло пудрой, ещё каким-то парфюмным мускусом. –  Бр-р-р! Как здесь холодно! – весело оглядела наш православный притон. – Ты мой миленький! Только не сегодня! Сегодня нельзя!

Я усадил её в кресло, встал рядом, шептал горячее, несуразное:

– Только дотронься, и больше ничего, – расстегнул. – Поцелуй, и всё. Ну пожалуйста!..

– Мне стыдно! – смеясь, закрывала лицо растопыренными пальцами. Ногти мушино-зелёного цвета. Яркие, ядовитые. – Давай завтра! – уворачивалась. – Ты обещал кофе! Такой красивый!..

Испуганно чмокнула хуй “в щёку”.

– Ма-а-а-а-а! – гудел кореец-бас. – Ма-а-а-а-а!..

Чех за роялем степенно кивал. Лет сорока пяти, плотный, с рыжей аккуратной бородой.

– Ruhig, ruhig, – приговаривал. – Kein Druck, halte den Ton im Kopf. – И после каждой удачной ноты показывал корейцу большой палец: молодец!

Неплохой бас был у азиата. Ровный по диапазону, бархатистый. А я почти всё понимал, что ему говорили, – мол, не дави, держи звук в голове…

Я пришёл за полчаса до занятий, перехватил препода у двери. Он действительно говорил по-русски. Был приветлив, разрешил посидеть в классе, пока он будет работать с учениками, а после обещал и меня послушать.

Вторым был кореец-тенор. Пел нежно, но визгливо, на переходных нотах срывался. Такого добра и у нас в училище хватало. Если его приняли, то и меня, поди, возьмут…

Мне нравилось, как чех вёл занятия. Легко, беззлобно. Тенору посоветовал:

– Сделай так, – обхватил лицо руками, как горюющая баба. – Отпусти челюсть, полностью расслабь, забудь про вокал…

Кореец раззявленно по-даунски замычал и, на удивление, прошёл переходные без петухов.

И снова кореец! Тоже тенор. И был великолепен. Крепкие, уверенные ля, си-бемоль.

– Здорово звучит, – сказал я почти завистливо.

– Там свои проблемы, – чех улыбнулся. – Артикуляции не хватает. Ну что? Становись. Где-то учился раньше? – говорил практически без акцента, словно очень долго прожил в России. Я после узнал: жена русская.

– В музыкальном училище. В Харькове.

Он покивал:

– Тенор?

– Вообще-то баритон, – соврал я.

– Ну, давай попоём. Mezza voce… “А”, “у”, без разницы, как удобней.

Я умышленно не распевался дома, не расчехлял голос. На связках сберегалась любимая мной утренняя хрипотца, драгоценная легчайшая слизь, которая предохраняла, как смазка. Но стоило лишь откашляться, голос начинал звенеть, сиять.

Я всё пытался вычислить по его непроницаемому лицу, как он меня оценивает. Но он лишь задумчиво брал арпеджио. Несколько раз переслушал “ми”. На ноте “фа” остановил распевку. Взглянул на мои замызганные клавиры:

– Что будешь петь?

– Жермона, – я протянул ноты.

– О, фано – не моя сильная сторона! – он засмеялся, поднимая руки – мол, сдаюсь. – Давай a cappella…

И я затянул:

– Ты забыл край милый свой, / Бросил ты Прованс родной, / Где так много светлых дней, / Было в юности…

На “твоей” пришлось-таки хапнуть вдох – не вытянул! На фермате: “Да, та-а-а-а-ам нет борьбы с судьбой!” я почувствовал, что без аккомпанемента сполз на “полкирпича”.

Чех жестом остановил:

– Ка-а-а-алинка! – сказал без улыбки или издёвки. – Белый звук, народный. Верхние ноты надо прикрывать, вот сюда петь, – потыкал в переносицу и скулы. – Но у вас так многие поют…

У меня погано тлели уши. В запястьях, висках оглушительные стучали пульсы – тук, тук, тук…

– Но это красиво, голос безусловно есть, – вдруг сжалился чех. – Экзамены через пару дней, в понедельник. Я не знаю, успеешь ли ты с документами… Сегодня четверг. За пятницу соберёшь?

– Попробую. А какие нужны?!

– Формальность. Анкеты, медицинская страховка… Узнай в… Как это по-русски? Studentenwerk! Но если что, следующие экзамены в апреле. Будешь приходить сюда раз-два в неделю, вот так же после уроков. Чуть поработаем.

– У меня виза на три месяца…

– Не проблема. Попросишь специальную бумагу в studentenwerk, и продлят на полгода, – протянул на прощание руку.

– Ну чё, погнали в штудентен контору?! – суетился Лёха. – Ты будто не рад, братан?!

– Наверное… Даже не знаю… Как-то слишком быстро!

– Ты посмотри, как же круто всё складывается! Пиздец невероятный! Ну чё, остаёшься? Забил на край милый свой?..



И я забыл. На шесть долгих лет.

Кубики

Кубики

К пяти годам Фёдоров уже твёрдо знал, что его зовут Фёдоров, что жизнь не игрушка, не какой-нибудь плюшевый медведь с пришитыми глазами-пуговицами, не пластмассовый взвод солдатиков, не трёхколёсный велосипед, а один тошнотворный страх, бездонный, точно канализационная дыра, страх ледяной и острый, как пролежавший ночь на морозном подоконнике разделочный нож.

Это поначалу Фёдоров сходил с ума от ужаса, захлестнувшего всё его существо, и пронзительный плач рвал горло на кровавые лоскутки, глаза спекались от слёз, и слякоть из мочевого пузыря стекала горючими змейками по зябким ногам до сандаликов.

А потом Фёдоров перестал кричать – это всё равно не помогало. Рано обрётший неслыханное детское мужество, он научился изнывать молча. Если бы Фёдоров и дальше сопровождал свой страх истериками, то давно лишился бы связок и онемел. А голос бывал нужен для тех охранительных молитв, которые произносятся только вслух. Цель же у Фёдорова была проста: как можно дольше оставаться в жизни, пусть полной вселенского кошмара, но всё-таки жизни, потому что смерть была в тысячи, в миллионы раз страшнее.

Кубики с разноцветными буквами на деревянных гранях сообщили Фёдорову чудовищную тайну. Он безмятежно играл на ковре в своей комнате, строил долгую башню. И когда рассыпался его кубик на кубике, вавилон, буквы сложились в Безначальное Слово. Для того чтобы прочесть Слово, не нужно было уметь читать, достаточно лишь увидеть. Фёдоров увидел, и Слово сказалось, и было оно правдой о смерти, только о смерти настоящей, а не той выдуманной загробной полужизни, которую тысячелетиями изобретал трусливый людской ум, изливая в толстых чёрных книгах жалкие надежды на вечные небеса и свет. Фёдоров с восторгом принял бы и научное небытие, но, увы, ни одно человеческое воззрение и на йоту не приближалось к тому, что случайно открылось Фёдорову. Смерть оказалась неизмеримо сложнее всех человеческих фантазий и наук, вдобавок была настолько извращённо страшной, что рассудок сводило судорогой омерзения. Самые жутчайшие испытания воображаемого ада не попадали в сравнение с масштабом вечной муки, космической пытки, которой когда-нибудь подвергнут каждого без исключения, в том числе и его, Фёдорова.

Если представить Божий мир домом, то выдуманная людьми игрушечная смерть из священных книг как бы обитала в подвале, который всё-таки был частью дома, построенного Богом. Под фундаментом же находился котлован, и вырыл его не Бог, а, быть может, Отец нынешнего Отца, обезумевший от собственной жестокости проклятый Дед, который умер ещё до рождения Сына. В этой могиле с незапамятных добожьих времён обитало выродившееся из Дедовской души трупное вещество Первосмерти, и над ней не было власти даже у самого Бога – он мог лишь до последнего маскировать своё бессилие, ведь, если бы люди вдруг узнали, что за изуверская вечность ожидает всех без исключения после жизни, они бы сразу отреклись от такого Бога и над землёй стелился бы непрекращающийся вой. Пёсьим плачем залился бы каждый живущий, точно так же как безудержно зарыдал маленький Фёдоров, раскидывая взбешённой рукой по ковру кубики с Безначальным Словом. Он сразу и навеки понял, что все умрут, и он, Фёдоров, тоже умрёт, а это самое худшее, что может случиться, и лучше бы ему, Фёдорову, вообще не рождаться, да и лучше бы вообще никому не рождаться, но люди всё равно обречены появляться на свет, потому что Богу нужна их любовь.

Бог не был виноват в смерти, и смерть не имела ничего против Бога, не посягала на его престол. Она не умела творить ничего, кроме самой себя, не умела даже убивать, а могла лишь принять любое существо в свою бездонную прорву, из которой нет возврата.

Ради великой тишины тысячелетиями охранялось благое заблуждение о смерти. Сомнения пробуждались на похоронах, перед разверстой могилой, когда люди, прозревая обман, искренне оплакивали свою единую на всех горькую долю и грядущий, ни с чем не сравнимый посмертный ужас. Нет в языке таких слов, чтобы описать, что за надругательство над человеком творилось в той запредельной кромешной черноте, где ни единого светлого атома, а только несказанное и невыносимое То, отчего ночи напролёт беззвучно лил слёзы измученный ребёнок Фёдоров.

Ни один взрослый не выдержал бы груз подобного откровения. Даже приговорённый к справедливой пуле преступник до конца не осознаёт, что его ждёт там, за выстрелом, а Фёдорову заранее всё было известно. И несмотря на это, Фёдоров превозмог себя, выстоял, лишь иногда срывался и плакал, и никто не мог его унять, ни мать, ни бабушка, ни врачи с их дурманящими лекарствами.

Фёдоров в глубине души признавал разумность царящего неведения. Правда о смерти всё равно никому бы не помогла, а, наоборот, навсегда отравила бы остаток земного бытия. Кроме того, Фёдоров подозревал, что Безначальное Слово косвенно унижает Бога и лучше о тайне помалкивать, чтобы Бог не разозлился на Фёдорова и не сделал ещё хуже его жизнь, которая и без того была изнуряющей работой по выживанию. Повсюду во множестве имелись специальные ловушки смерти, и хоть не все они были сразу гибельны, но каждая так или иначе приближала кончину.

Человеческая жизнь напоминала бег по минному полю, если вообразить себе такое поле, где мины заложены не только в землю, но и в облака, в жуков, мошек, кузнечиков, в стебли трав, воздушный шорох, туман, звон далёкой колокольни.

Бог не мог не знать об этих ловушках, но закрывал на них глаза. И это было вынужденное жертвоприношение. Неизвестно, как повела бы себя смерть, сократись вдруг поток умерших. Вполне возможно, Бог сам не до конца верил в своё бессмертие и не хотел уточнять, что случится, если смерть от голода поднимет мёртвого Бога-Деда и тот вылезет из “котлована” наружу.

За ловушками надзирали Твари. Фёдоров узнал о них из молитв, которые иногда читала бабушка, просившая уберечь её от Тли и Мысленного Волка. Но Бог помогал только в одном – он притуплял ощущение угрозы, а это была скверная услуга.

Сам Фёдоров никогда не видел Тварей, но очень чётко их представлял. Мысленный Волк походил на сказочного зверя из яркой детской книжки, лохматый и чёрный, с оскаленной пастью, а Тля была помесью мухи и летучей мыши, чьи гнилостные крылья навевали молниеносное тление. Твари умели извращать суть и материю, пользуясь тем, что увиденное уже не сделать неувиденным, а подуманное – неподуманным.

Достаточно было раз посмотреть на комод, и он навеки помещался в мысль. Стоило подумать о яблоке и больше не вспоминать, но оно уже хранилось внутри головы. И невелика беда – яблоки и комоды. Можно было зазеваться и не заметить, как Мысленный Волк пожрал прежнее значение предмета, а Тля заразила смертным тлением и превратила в Падаль, которая и есть Грех. Вот смотрит кто-то, допустим, на карандаш и даже не подозревает, что суть его уже извращена Тварями, что не образ карандаша, а Падаль навсегда осела свинцовой трупностью в мозгу. А если человек доверху полон греховной Падали, он умирает, и не важно, по какой причине: болезнь, война, самоубийство, несчастный случай…

Но тем и отличался Фёдоров от остальных людей, что научился создавать ритуалы-противоядия – действа, подкреплённые коротенькой самодельной молитвой, текст которой неизменно подсказывали кубики.

Так и жил Фёдоров, внимательный и осторожный, точно минёр, цепко отслеживая каждый свой шаг, поступок и взгляд. Борьба за выживание была нелегка. Ритуалов появлялось всё больше, и они день ото дня усложнялись. Фёдоров лишь диву давался, как беспечны люди, прущие сквозь жизнь напролом, словно обезумевший табун, прямо в пропасть смерти. Только полный дурак при виде маленького трупа мыши или воробья полагал, что, трижды сплюнув и произнеся: “Тьфу, тьфу, тьфу три раза, не моя зараза”, он обезвредит мысль с Падалью. Таких горе-заклинателей было полно, и чаще всего они встречались среди детей, роющихся в дворовой песочнице. Их жалкие познания обычно заканчивались на том, что запрещено наступать на канализационные люки, стыки дорожных плит и трещины на асфальте. А почему запрещено, в чём глубинная суть этих неписаных аксиом самосохранения – это уже никого не интересовало. Наблюдая подобное вопиющее невежество, Фёдоров воображал простака, который вдруг слепо уверовал, что смертельно прыгать с девятого этажа, и при этом отчего-то надеялся, что прыжок с восьмого и десятого этажа как-нибудь обойдётся.

О, если бы всё было так просто и три плевка прогоняли Волка и Тлю… Конечно, чтобы безопасно выйти из квартиры на лестничную клетку, следовало пять раз погладить дверную ручку и сказать: “Спят усталые”. Но это свой пролёт, где всё до мелочей знакомо! Разве что появится посторонний дядька или старуха с пуделем. Тогда следует, пятясь, вернуться в квартиру, забежать на кухню, дотронуться до стола, прижаться щекой к холодильнику и только затем гладить ручку, а вот произносить “спят усталые” категорически нельзя, потому что “усталые” уже “не спят”. Надо говорить: “Скатертью, скатертью дальний путь”.

А с дохлыми животными всё гораздо сложнее. Если это околевший кот, нужно сжать пальцы щепотью, подпрыгнуть и громко сказать: “Ой, как мячиком, как мальчиком расту”, затем дотронуться до земли, шесть раз в неё потыкать, раз вдохнуть и дважды выдохнуть, подумать о живом хомяке, шаркнуть правой ногой, хлопнуть в ладоши и сразу руки в карманы спрятать – это если кот, а с дохлой крысой всё по-другому. А плевать не стоит. Глупо и опасно.

Больше всего Фёдоров не любил новые маршруты. Именно там на каждом шагу подстерегало неизведанное, готовое вмиг обернуться Падалью. Противоядие без кубиков не изобреталось, а уже готовые заговоры помогали частично. Разумеется, в защитном арсенале Фёдорова водились кое-какие универсальные средства. К примеру, можно было трясти расслабленными кистями и фыркать: “Крш-ш, Крш-ш”, – но это выручало только в дождь, да и то пока не проедет красный автомобиль.

На всякий случай Фёдоров до предела ограничил свою речь. Праздное слово таило в себе опасность тайного смысла, который заранее извратили Мысленный Волк и Тля. Фёдоров предпочитал пользоваться проверенными словами, но даже они иногда выходили из строя и приходилось срочно изобретать специальные молитвы для очищения их от Падали. Иногда дезинфекция не удавалась, и от каких-то слов скрепя сердце приходилось отказываться.

Фёдоров до последнего избегал обновок. Ритуал по обеззараживанию вещей требовал большой концентрации и был весьма утомителен. Кроме того, не всякий покрой устраивал Фёдорова. Прежняя курточка насчитывала шесть пуговиц, два боковых и один нагрудный карман, а на новой куртке имелось всего четыре пуговицы, а нагрудный карман вовсе отсутствовал. Только после того как бабушка, со слезами и охами, пришила недостающие пуговицы и накладной карман, Фёдоров провёл ритуал и отмолил куртку от посягательств Мысленного Волка и Тли.

Фёдоров жалел бабушку, но нелепо было объяснять, что шесть пуговиц – не блажь, а насущная необходимость, что именно пуговицы и карманы делают куртку важным инструментом уличных обрядов, включающих защиту от машин, птиц, некоторых деревьев, страшной черноволосой соседки-девочки с раздвоенной верхней губой, водосточных труб, трещин в асфальте и ржавого жирафа на детской площадке.

Раньше Фёдоров пытался помочь родне, учил, как избегнуть той или иной напасти. Взрослые терпеливо слушали его и даже что-то выполняли, но очень небрежно – для них это были только капризы больного детского воображения, они из жалости потакали Фёдорову, а потом возили по психиатрическим врачам, хоть Фёдоров умолял не делать этого, говорил, что всякая поездка приносит лишние впечатления и после таких походов жизнь его усложняется на множество обременительных ритуалов. Но Фёдорова не слушали, волокли силой, и отовсюду скалил пасть Волк и Тля трещала гнилыми крыльями…

Больше Фёдоров никого не спасал. На беседы элементарно не хватало времени, нужно было успеть охранить себя. Твари становились всё агрессивнее. Да и частые поездки к врачам сыграли свою гибельную роль. Фёдоров чудовищно отяжелел. Бесчисленные ритуалы висели невозможными интеллектуальными веригами, каждый шаг нуждался в персональном действе и молитве. С какого-то момента Фёдоров уже не выходил во двор. Вначале он ещё позволял себе выглядывать в окно, но вскоре навсегда задвинул шторы, чтобы ограничить приток образов.

Комната Фёдорова отличалась монашеской аскетичностью: стол, кровать, кубики. Всякий лишний предмет обременял ум и грозил стать пищей для Тварей. Мир дробился на опасные детали. Разваливались когда-то цельные понятия, и уже не просто “стена”, а обои, кирпичи, высохший раствор, пыль требовали своего индивидуального противоядия. На очищение тысяч предметов не хватало сил, Фёдоров сдавался, но его отступление было монотонным отречением от Падали, надвигавшейся со всех сторон.

Фёдоров замолчал. Вся речь ушла вовнутрь и была непрерывной молитвой. Твари не дремали. Пока Фёдоров боролся со стенами, синим абажуром и его тенью на потолке, с окном, шторой, зудящей мухой, шлёпаньем бабушкиных тапок, ударами дворового футбольного мяча, шумом телевизора и легионом других мелочей, Волк изловчился и пожрал смысл хлеба и воды – последние крохи скудного пищевого рациона Фёдорова, а Тля сразу обратила их в Падаль.

Наступил роковой миг, и Фёдоров не смог дотянуться до кубиков. Чтобы пошевелить рукой, надо было сделать нечто, разрешающее это движение, для чего требовался очередной обряд, за который отвечали новые ритуалы, один за другим, воронкой утекающие в бесконечность с чёрной точкой Падали в исходе.

Фёдоров окаменел. Осунувшееся лицо его давно утратило детские черты. Зачарованный и белокурый, он был похож на приснившегося жениха. Мысленный Волк и Тля, не таясь, сидели рядышком напротив кровати Фёдорова и терпеливо ждали добычи…

Фёдоров был ещё жив, а в природе уже творились грозные знамения. На окраинах коровы раздоились червями, по дворам бродил белый, точно слепленный из тумана жеребёнок с ногой, приросшей к брюху, и в церквях вдруг разом закоптили все свечи.

Так намечалось успение Фёдорова. Мысленный Волк и Тля готовились прибрать его хрупкую измученную душу.

Но Тварям не дано знать главного. В кончине Фёдорова скрывается великое поражение Первосмерти, потому что она не имеет прав на Фёдорова. В нём единственном из когда-либо живших совершенно нет трупного вещества Падали, но есть Безначальное Слово.

Лишь только Фёдоров испустит дух, в чёрном небытии раскинется пространство новой, принципиально иной области смерти. Она, как сетка, будет натянута над прежней и уловит каждого без исключения. Отныне всякий живущий умрёт в фёдоровскую смерть. Точно не известно, какой именно она будет, но даже если мы воскреснем в ней обычными кубиками с прописными буквами на деревянных гранях, то, по крайней мере, уже никто и никогда не достанет нас, не потревожит – ни обезумевший Дед, ни Отец, ни Мысленный Волк и Тля.

Естествоиспытатель

Сам о себе Шеврыгин говорит, что он яркий сангвиник и неисправимый реалист. Если Шеврыгина спросить о прошлом, он в нескольких предложениях расскажет: в школе учился хорошо, был скромным и застенчивым, любил читать, мечтал поступить в институт, чтобы всего себя без остатка посвятить науке. В семилетнем возрасте был одержим идеей всеобщего реформаторства, разрабатывал проекты искоренения преступности, выносил манифесты о новом человеческом обществе, где люди делятся на справедливых и несправедливых.

– Между прочим, очень здравые мысли высказывал, – улыбается детству Шеврыгин. – Ну а со средних классов основательно взялся за литературу: Линней, Кювье, Ламарк, Дарвин – это что касается вопросов жизни. Кант, Фейербах, Гегель – это о смерти хотел узнать. Такая была у меня философская интоксикация.

Шеврыгин считает, что возродил в своём лице позабытую специальность “естествоиспытателя”. С пятнадцати лет Шеврыгин испытывает своё естество тем, что употребляет в пищу мышей, крыс, насекомых, лягушек, дождевых червей, личинки и прочую дрянь, причём в сыром виде. Помогает ему в исследованиях абсолютное отсутствие брезгливости. Через полгода первых опытов Шеврыгин приходит к выводу, что насекомые и земноводные не только вкусны, но и полезны. Он чувствует, как закалился и окреп его организм. Ему не страшны ни грипп, ни прочие вирусные инфекции. Возросли выносливость и физическая сила.

После школы Шеврыгин сдаёт экзамены в университет на биолого-почвенный, но не проходит по конкурсу на дневной факультет и его оставляют на вечернем. Шеврыгин устраивается в зоопарк рабочим по уходу за животными.

Со второго курса Шеврыгина призывают в армию. Во время службы он продолжает свои опыты по употреблению в пищу насекомых и мелких животных. Его новое открытие – несвежее мясо. Шеврыгин пришёл к выводу, что тухлое мясо полезнее свежего – оно легче усваивается, очень калорийно, и именно с тухлым мясом Шеврыгин связывает причину долголетия австралийских аборигенов. Шеврыгин пишет в “Науку и жизнь” статью, где заявляет, что современный человек уподобился безграмотному матросу легендарного броненосца “Потёмкин”, отказываясь принимать в пищу правильное несвежее мясо. Статью, разумеется, не публикуют.

В течение двух лет Шеврыгин пытается найти единомышленников, но встречает непонимание и насмешки. До рукоприкладства дело не доходит, Шеврыгина побаиваются. Он практикует особую “животную гимнастику” – часами болтается на турнике, и хватка у него железная, как у гориллы. В остальном Шеврыгин вполне исправно несёт службу и не вызывает нареканий у комсостава.

После армии Шеврыгин возвращается в университет. Студенты считают его человеком с большими странностями, но не без эрудиции. Он успешно переходит с курса на курс, и только упрямство не даёт ему защититься: Шеврыгин собирается писать диплом о своих сомнительных открытиях – полезности гнилого мяса и насекомых, а преподавателей это не устраивает. Из протеста Шеврыгин оставляет учёбу, чтобы предпринять самостоятельную экспедицию на Алтай. Через несколько месяцев он привозит оттуда полный рюкзак камней и корень дерева, похожий на обезьяну. Шеврыгин считает, что это древнее скульптурное изображение детёныша снежного человека.

Шеврыгин по-прежнему работает в зоопарке и продолжает занятия наукой – в его понимании. Вскоре после экспедиции Шеврыгин по настоянию родителей женится. Через знакомых ему находят невесту из интеллигентной семьи. Внешне Шеврыгин производит благоприятное впечатление: молодой спортивный мужчина без вредных привычек. Родителям невесты его пытаются представить как своеобразную личность, молодого учёного, которого нужно чуть образумить, чтобы он получил диплом, поступил в аспирантуру и взялся за диссертацию.

Жену Шеврыгина зовут Валентина, она закончила педагогический и работает в школе учителем математики. Поначалу ей нравится Шеврыгин. В отличие от сверстников, он много прочёл и повидал, а потом, когда Валентина узнаёт его поближе, становится поздно – она беременна.

Жена в целом устраивает Шеврыгина – мила и хорошо заботится о ребёнке. Главный её недостаток в том, что в ней не удаётся пробудить и воспитать единомышленника. Валентину тошнит от исследований мужа. Поэтому Шеврыгин, если его спрашивают о браке, сухо говорит, что его супруга – “не жена декабриста”.

Шеврыгин повсюду излагает свои научно-философские взгляды, как он добавляет, “отличные от общепринятых”. Всякая ирония приводит его в ярость, спорить с Шеврыгиным не только невозможно, но и опасно. Несмотря на просьбы жены, он не ищет новую работу, а продолжает довольствоваться грошами в зоопарке и пишет книгу о пользе употребления в пищу насекомых, грызунов, а также несвежего мяса в целом. Труд пестрит многочисленными графиками, таблицами и отчётами о том, что и в каких количествах было съедено и как после этого чувствовал себя Шеврыгин.

Научные издания не желают публиковать Шеврыгина, и он всё чаще говорит о “заговоре консерваторов”. Ощущение травли негативно сказывается на душевном состоянии Шеврыгина. У него неожиданно открывается ещё одна эмоциональная брешь – Шеврыгин начинает ревновать жену. Вначале его раздражает сосед по лестничной клетке – тот излишне любезен, и жена, похоже, охотно принимает знаки внимания. В Шеврыгине зреют подозрения. Рабочий день у Шеврыгина короткий, и ему есть чем занять свой настороженный ум. Обычно в отсутствие Валентины Шеврыгину кажется, что она в этот момент находится у соседа. Шеврыгин звонит в дверь. Если сосед оказывается дома, Шеврыгин бесцеремонно заходит в чужую квартиру и под видом гостя осматривает комнаты – не спряталась ли где его жена. Если не открывают, Шеврыгин караулит у порога, пока не вернётся сосед или жена. Неизвестно, к чему бы это привело, но сосед продаёт квартиру и уезжает. Шеврыгин на некоторое время успокаивается.

Однажды подозрения вспыхивают с новой силой. Шеврыгину кажется, что околоподъездные старухи провожают его какими-то сочувственными взглядами. Мужчины при виде Шеврыгина замолкают, а когда он проходит мимо, шепчутся или тихо посмеиваются. Шеврыгин догадывается: соседи давно осведомлены об изменах его жены и потешаются над ним.

Шеврыгин подступает к жене с расспросами, требует “поговорить с ним откровенно”, во всём признаться, говорит, что они интеллигентные люди, что он не может работать в атмосфере лжи. Шеврыгин стыдит Валентину, что, пока он “отдаёт жизнь за науку и общество”, та ведёт себя недостойно, и окружающие все как один осуждают её. Жена на провокации не поддаётся и говорит, что Шеврыгин ненормальный.

У Шеврыгина преобладает мрачное настроение. Даже любимая “животная гимнастика” не отвлекает. Валентину угораздило купить себе дорогие духи. Шеврыгин сразу делает незамедлительный вывод: она просто завела богатого любовника. Шеврыгин активно шпионит за женой, но та явно набралась подлого опыта, чтобы обделывать свои преступления незаметно.

Дома Шеврыгин устраивает сцены, не даёт жене поцеловать дочь, мотивируя, что одному Богу известно, что Валентина делает своим ртом. Шеврыгин демонстративно отказывает жене в близости. Они спят в разных комнатах. Также Шеврыгин по-прежнему требует признаний, заявляет, что любовник жены специально нанят “консерваторами”, которые хотят его остановить, психологически сломать и подорвать его научную деятельность. Жена плачет и клянётся в верности, Шеврыгин отвечает, что готов поверить ей и простить, но она должна признать своё легкомыслие и невольное пособничество “консерваторам”.

Валентина, вопреки запретам Шеврыгина, всё-таки идёт на день рождения к подруге. Самого Шеврыгина в гости давно не приглашают – себе дороже. Шеврыгин звонит туда, проверяя присутствие жены, слышит мужские голоса и требует прекращения “оргии”.

Валентина приезжает на такси около двенадцати ночи. Шеврыгин не спит и встречает жену с часами в руке. Вначале он просто хотел показать ей временной размер опоздания, но вместо этого с размаху бросает часы об пол со словами:

– То же будет и с тобой!

Валентина говорит, что из-за Шеврыгина над ней за глаза все посмеиваются и что она подаёт на развод.

– Теперь не будут посмеиваться за глаза! – азартно вскрикивает Шеврыгин и своими цепкими обезьяньими пальцами вырывает жене сначала один, потом другой глаз. После этого он отмывает от крови руки и звонит в скорую помощь, в милицию и родителям Валентины. Всем он сообщает, что “сполна рассчитался, успокоил душу и теперь может спокойно заниматься наукой”.

За нанесение тяжких телесных повреждений Шеврыгина сажают на пять лет. Шеврыгин и в тюрьме продолжает заниматься привычной деятельностью: поедает червей, насекомых и подгнившее мясо. Над ним посмеиваются, но не трогают, считая не вполне нормальным. Шеврыгин легко приспосабливается к новой жизни. Он уверен, что заключение не помешает его духовному развитию, к тому же в тюрьме поменьше “консерваторов”. Одно из последних открытий Шеврыгина: живые муравьи бодрят куда лучше кофе. Теперь, чтобы почувствовать прилив сил, Шеврыгин употребляет в пищу муравьёв и говорит о заряде бодрости на весь день.

Ревность Шеврыгина полностью улеглась – во многом потому, как он сам признаётся, что жена без глаз будет уже не так привлекательна для мужского пола. К своим подозрениям насчёт её любовников он относится без должной критики, вздыхает: “Что было, то было” или со смехом добавляет: “Кто старое помянет”.

Шеврыгин часто пишет жене письма, во многих строчках называет её “милой Валюшей”, “родной Валечкой”, обещает по возвращении уход и заботу, просит прощения за увечье, настаивая, однако, что не он, а “слепая ревность” оставила её без глаз.

Нерж

1

Входная дверь обтянута коричневым дерматином. В стене справа ниша с электросчётчиком. Там же находятся несколько свечных огарков, спичечный коробок, моток синей изоленты, отвёртка, фонарик и конфетная жестянка с мелкими гвоздями. Над дверью самодельная антресоль из пяти пригнанных сосновых досок. На антресоли полпакета с цементом, заляпанное краской ведро, пластиковая бутылка с клеем ПВА, обрезки линолеума и плинтуса. Пол застелен полосатой ковровой дорожкой. У входа вместо половика – футболка с надписью “Montana”. В прихожей вешалка с плетёной спинкой, рядом ореховая тумбочка с выдвижными ящиками и табурет. На тумбе четвертинка тетрадного листа, сверху зелёными чернилами написано: “42-49-80 Олег”, с обратной стороны листка надпись карандашом в столбик: “хлеб, масло, огурцы, пельмени, яйца, сметана, молоко, чай, гречка”. На табурете коричневая женская сумка из кожзаменителя, внутри зонтик в чехле и рыхлый блокнот с розовой обложкой. Передний карман сумки набит полиэтиленовыми пакетами. Между прихожей и кухней коридор с туалетом и ванной. В туалете стены до середины выложены бирюзовой плиткой, выше – обычная побелка. На двери с внутренней стороны календарь на восемьдесят восьмой год с “Ладой” девятой модели. За бачком кладовка с фанерной дверцей, в кладовке баллончик освежителя воздуха и пирамида из шести рулонов туалетной бумаги. В ванной комнате плитка кофейного цвета. Над ванной натянуты две пластиковые струны для сушки белья. На раковине стакан с зубными щётками и раскрытая мыльница. В одной половине мыльницы хозяйственный обмылок, в другой – новый розовый брусок. На углу ванны флакон болгарского шампуня “Зелёное яблоко” и консервная крышка с окурками сигарет “Ту-134”. На полке подвесного зеркального шкафчика разобранный бритвенный станок, тройной одеколон, лосьон “Огуречный”, лак для волос “Прелесть” и тюбики с кремами для лица и рук, зубная паста “Жемчуг”. Дверь на кухню отсутствует. Вдоль стены друг за другом расположены стиральная машина, тумба с мойкой и газовая плита. Стиральная машина накрыта клеёнкой с орнаментом в виде цветов, сверху магнитофон “Весна 212”. Между плитой и стеной пустые бутылки с этикетками “Славянское белое”, “Портвейн красный” и “Жигулёвское”. На окне нет штор, только кружевные занавески, наколотые на шляпки вколоченных в раму гвоздей. Возле окна стул, на сиденье брошен белый махровый халат. Справа от дверного проёма обеденный стол, между тарелками раскрытая банка с кабачковой икрой, консервы сайры, нарезанный хлеб, блюдце с ломтиками сала, две наполненных рюмки, бутылка “Пшеничной”. Сразу за столом холодильник “Саратов”, бок холодильника украшен переводными картинками – автомобили начала века. На стене плоские кварцевые часы с позолоченным циферблатом и стрелками, над мойкой разделочные доски и набор деревянных ложек с хохломской росписью. В первой комнате, что рядом с кухней, находятся раскладной стол, четыре стула, “горка” с радиолой, трюмо, софа, два кресла, столик с телевизором “Рубин” и видеомагнитофон “Электроника”. На стене ходики с кукушкой и лакированное деревянное распятие. Окно с тюлевыми гардинами, по бокам фиолетовые портьеры. В конце коридора дверь направо ведёт во вторую комнату. Там платяной трёхстворчатый шкаф, раскладной диван, застеленный жёлтым шёлковым покрывалом, два кресла, журнальный столик, торшер на длинной латунной ноге с оранжевым абажуром. На стене и полу ковры – внизу комбинации ромбов, на стене узоры с цветами и стилизованными птицами. На окне шторы с ламбрекеном. В третьей комнате справа от входа двуспальная кровать с горой подушек, пуховое одеяло в синем пододеяльнике, за кроватью окно и балкон. Над окном проволочный карниз, гардина держится на канцелярских скрепках. У противоположной стены вишнёвый сервант с посудой и хрусталём, письменный стол, на стене книжные полки с глянцевыми томиками зарубежного детектива. В углу отключённый холодильник “Днепр”, на эмали холодильника красный смазанный след ладони. Недалеко от порога лужа крови с вязкими краями и подтёками по уклону пола под сервант. Рядом с лужей труп светловолосой женщины тридцати лет, голова прижата правой щекой к линолеуму, обращена к балкону.

Левая рука отведена от туловища, правая согнута в локтевом суставе, кисть на животе, ноги вытянуты. На женщине серо-голубой лифчик и белые трусы. В шестом межреберье по левой стороне две горизонтальных щелевидных раны с ровными краями размером три сантиметра. Раны не кровоточат. Других повреждений на теле нет. Рядом с трупом на линолеуме кухонный нож. На белой пластиковой ручке видны красные отпечатки пальцев. Лезвие длиной двадцать сантиметров, с подсохшими кровяными разводами. Возле рукояти клинка выбита надпись: “НЕРЖ” и “ц. 1 р. 50 коп.”.

2

Двенадцатого июля я договорился встретиться с Шеловановым Виталиком, позвонил с работы из гаража и сказал, что приду к нему после семи, но так получилось, освободился раньше и зашёл в пять часов, на всякий случай, вдруг он будет дома, но его не было, и я, чтоб убить время, в гастрономе угловом купил две “Столичных” по ноль пять, плавленых сырков четыре штуки, полкило любительской и батон и снова вернулся к Виталику, и это уже было без пятнадцати шесть вечера, но его всё ещё не было, и я сидел во дворе и покушал чуть батона с сыром и немного выпил из бутылки, но я сидел с другой стороны дома, а не с той, где видно, что идёт Виталик, просто там нет скамейки, и я снова Виталику в дверь позвонил, и никого у Виталика не было, и я тогда к себе, значит, пришёл, а Вика взяла у меня колбасу, сырки и бутылки и поставила в холодильник, будто я купил их как продукты в семью, но я не возражал, потому что не собирался закусывать, раз не собирался с Виталиком выпивать. Я картошки варёной поел с селёдкой и луком под сто грамм, и решил починить электробритву, и сидел её чинил около часа, и тут ко мне в дверь позвонил Виталик Шелованов, как я узнал, когда открыл и увидел его. Он пришёл и говорит: “Ну, где ты ходишь?” – он был уже в сильно пьяном виде, я сказал, что заходил к нему, но его не было. Он пригласил к себе и сказал, что Люда с малой на неделю к родителям умотала и у него бутылка водки и ещё ноль восемь “Славянского”. Я сказал Вике, что погуляю с Виталиком, она попросила: “Не напивайтесь”, – и я сказал, что хорошо, постараюсь, но я взял на всякий случай из холодильника початую водку, там было больше половины, и мы с Виталиком ушли. И по дороге к Виталику мы выпили мою водку, я побольше, он меньше, так как он был до этого уже прилично пьяным, и женщина какая-то пожилая нам сказала, что такие молодые, а уже нетрезвые, а Виталик ей пошутил, что не пьют только электрические столбы, потому что у них чашки перевёрнуты. Мы пришли, Виталик поставил яйца варить, хлеба порезал и сала, и мы закусывали яйцами и хлебом с салом и телевизор включили. Мы допили водку Виталика и выпили “Славянского”. А потом Виталик сказал, у него есть порнография, я говорю, почему бы нет, можно посмотреть, и Виталик принёс журнал иностранный, и мы стали листать картинки, мне одна очень понравилась, там такая светленькая раком стояла и пальцами с красно накрашенными ногтями себе булки раздвигала, а малофья текла ей вниз по анальному отверстию, а она улыбалась, что можно было подумать, будто ей очень от этого приятно. Я смотрел на фотку, а потом вдруг увидел, что Виталик почему-то разделся и остался в одной майке, я говорю: “Трусы-то хуле снял, надень обратно”, – а он заявляет: “Давай я тебя… ну, тоже, как на картинке, совершу с тобой половой акт в анальное отверстие”, – только он сказал это в очень нецензурной форме. Я, разумеется, обиделся на него и дал понять, что я недоволен его словами и предложением, а он продолжал настаивать на своём, давай, говорит, я тебя. Я говорю: “Всё, Виталик, ты набухался, я пошёл домой”, – а он: “Куда, оставайся, тебе же понравилась картинка”. Я отвечаю, что картинка – да, понравилась, но я не тёлка. А Виталик вдруг начинает мне угрожать, что он сейчас позвонит, и к нему придут какие-то пацаны, и тогда я не уйду. И в это же время раздаётся телефонный звонок, а Виталик в кресло садится и оттуда таким довольным тоном мне сообщает: “О, что я тебе сказал, это пацаны звонят, что уже идут”. Меня аж затмило от злости, а на столе нож с ручкой такой белой, которым Виталик сало резал и хлеб, я схватил нож и сказал: “А пусть приходят!” – и ударил Виталика раз в живот и раз в грудь. Он даже не закричал, а воскликнул так ненатурально: “Ой”, – и упал с кресла и пополз, а из него кровь полилась. Я взял журнал и сам не знаю зачем оторвал эту фотографию с тёлкой, у которой малофья по жопе, и ушёл. Перед этим оглянулся, а Виталик лежал скрючившись возле кресла, а нож куда-то подевался. Я понял по неподвижности Виталика, что он уже умер, и потому не стал вызывать скорую помощь. Прибежал домой и говорю жене: “Вика, всё, я зарезал Виталика Шелованова, за мной скоро приедет милиция и меня заберут”, – жена не поверила и сказала, что это глупости. Я: “Хочешь, поспорим, что приедут”, – и на самом деле приехала милиция. В РОВД меня попросили писать объяснительную, я всё в ней честно, как пришёл к Виталику, а он разделся и предложил мне такое, что я его только и смог, что зарезать, потому что он оказался пидарас. Я так открыто написал и отдал дяде Грише – это следователь в нашем РОВД, он меня знает хорошо, и Виталика он тоже знает, потому что дружит с его отцом. Он, когда меня привели, кричал, как же я мог убить Виталика, ведь мы же с ним друзья были и раньше не ссорились, что у Виталика дочка маленькая, ругал, короче, меня. А я сказал: “Дядя Гриша, я не хотел его убивать, он сам виноват и напросился, и в объяснительной я всё как было написал”. Дядя Гриша прочёл и говорит: “Я такую объяснительную принять не могу. Я тебе верю, но нам надо серьёзно поговорить. Не позорь, пожалуйста, Виталика, у него дочь маленькая, и отец Виталика – Шелованов Иван – мой кореш. Напиши, вы вместе выпивали, а потом подрались, и ты его случайно по пьянке убил, – иначе, мол, не по-людски выходит. Нельзя, – говорит, – чтобы Виталик умер для широкой общественности пидарасом. А родителям его я суть конфликта объясню, они тогда тебя в сердце простят”. Я отвечаю: “Хорошо, я подумаю”, – и написал объяснительную по-другому, будто мы просто выпивали, а потом стали ругаться, Виталик меня ударил по лицу, а я взял нож и его зарезал. Я так всё написал, дядя Гриша прочёл и сказал: “Молодец, ты хороший человек. Я за этот поступок тебе тоже помогу – сядешь всего на восемь лет, обещаю”.

А потом ко мне в изолятор даже приходил отец Виталика с женой Виталика – Людой, и я с ними говорил, и отец Виталика мне тоже спасибо сказал, что я по-другому написал, а я пообещал Люде, что, когда выйду, буду заботиться о дочке Виталика как о своей родной, и отец Виталика заплакал, а Люда даже руку мне поцеловала.

3

Леонид – угрюмый подозрительный юноша девятнадцати лет от роду, субтильный и длинноволосый. С детства родные считают его серьёзным, хотя серьёзность Леонида в первые годы жизни заключается лишь в том, что он боится радиопередач, картинок в книжках, закрытых дверей и узоров на обоях. Кроме того, он испытывает панический страх перед отцом, потому что одно присутствие отца делает обычные предметы необыкновенными, с иным значением. Ещё отец умеет подзывать Леонида мысленно, не открывая рта. Во всяком случае, когда Леонид приходит, он всегда по виду отца догадывается, что тот его звал. В школе у Леонида нет близких друзей, и учится он неважно.

С пятнадцати лет Леонид всё чаще говорит о своей способности к тонкому восприятию жизненных явлений, что проявляется в утомительной потребности анализировать поступки и поведение окружающих, так как люди, по мнению Леонида, ведут себя неразумно, то есть алогично. С некоторого времени у него возникло желание выработать свою философскую теорию человеческих конфликтов. С исследовательской целью Леонид пишет маленькие рассказы, так называемые басни в прозе, где неодушевлённые предметы, к примеру молоток или тучка, наделены человеческими характерами. Также Леонид изучает иностранные языки по разговорнику для официантов – там даются варианты фраз на нескольких языках, и Леонид полагает, что учит одновременно английский, французский и немецкий.

Отношения Леонида с женщинами строятся в зависимости от того, соответствует ли их поведение его теории человеческих конфликтов. Поэтому отношений с женщинами просто нет: всё ограничивается тем, что Леонид презрительно часами наблюдает за алогизмами в поведении женщин и девушек. Кроме прочего, Леонид стеснителен. С подросткового возраста у него на лице угревая сыпь. Леонид регулярно ухаживает за кожей, но протирки мало помогают. Леонид считает, что болен ещё неизвестным науке заболеванием, которое сам называет “второй стадией нарушения общего обмена”. Он говорит знакомым, что работы по изучению этой болезни только начались, поэтому лечение будет разработано через несколько лет, а до этого времени он должен поддерживать организм высококалорийным питанием и особым, наиболее сохраняющим энергию режимом – когда возникает необходимость, Леонид застывает в расслабленной позе и так экономит силы. Леонид маниакально брезглив и никогда не позволяет себе отпить из чужого стакана или бутылки. Он часто и подолгу моет руки с мылом, затем обтирает их спиртом. Укрепляет себя Леонид особой “интеллектуальной” гимнастикой: лёжа на кровати, он попеременно мысленно напрягает ту или иную мышцу.

После школы Леонид поступает в химико-технологический институт. К учёбе он равнодушен, его больше поглощает философская теория конфликтов и “закон логики человеческого поведения”. Если его расспросить подробнее, то Леонид, волнуясь, расскажет следующее:

– Мне кажется, природа есть жена человека. Вы понимаете, что есть жена человека? Ну, примерно как вам лучший друг, товарищ. Пояснить вам? Свет! Всё зародилось от света. Вернее говоря, всё с него началось, а началось с пустоты. А пустота – она, падая, светится. То есть мельчайшее тело в пустоте горит огнём, это понятно? Мне кажется, что в пустоте всё зародилось, точно я ещё не полностью продумал, конечно. Видите ли, всё начинается с нуля и кончается бесконечностью. И так обратно, и время между собой связано, и получается, что я – не случайность, а исторический выходец, в котором заключился весь комплект времён и совокупность кровей. Поняли, в чём дело? Материя проницаема мгновенно. Это как борьба за народ. Историю не повернёшь, и это не спонтанно, а совершенно справедливо, потому что я родной природе и живым людям. В людях нет согласованности, а когда нет единого мнения, то получается сопротивление, а сопротивление означает нервосокращение, которое и является причиной всех болезней и конфликтов!..

Большего из Леонида не вытянуть. Далее он только пускается в пространные объяснения о значении его теории для человечества. После того как Леонид одолел учебник экономики и права, он прибавляет, что благодаря его теории возможен переход от капитализма к социализму, и это будет третий путь, но не экономический, а духовный.

У Леонида в речи есть несколько поговорок-неологизмов: “на вату давать”, “правды не вытолковать” и “живи воздухом”. Когда Леонид смотрит на “алогичную” девушку, он кривится и говорит: “На вату даёт”. Дружеский совет Леонида заключается в фразе: “Живи воздухом”. Общее недовольство от мироустройства: “Правды не вытолковать”.

Леонид много и невнимательно читает, что сопровождается чувством рассеянности и головными болями. От этих состояний у Леонида появляется новое выражение: “Паутину нагоняют”. Леониду надоела учёба в техническом вузе, он мечтает о философском факультете, и вот уже полгода он в академическом отпуске.

Ещё с ранних лет у Леонида возникает ощущение, что отец ему не родной. Иногда Леонид забывает об этом, но когда получает новое подтверждение своего неродства, подозрения возвращаются. Кажется, отец насмешливо, по-птичьи смотрит на него, намекая этим на то, что Леонид чужой в семье. Разговоры отца всегда издевательские, он любыми способами стремится причинить Леониду вред. Во-первых, отец не поддерживает калорийную систему питания, ограничивая Леонида в средствах для покупки необходимых продуктов; во-вторых, он всячески стремится ухудшить психическое состояние Леонида, вызывая на ссору и расшатывая нервную систему тем, что мысленно зовёт среди ночи, от чего по телу Леонида идут судороги и начинает тлеть мозговая кора. Леонид студит пламенеющую голову холодной водой. Также отец умеет по-особому перебирать руками, и огонь из мозга перекидывается на всё тело. От жара, напущенного отцом, спасает только ледяной душ.

Однажды Леонида чуть не сбивает машина, он едва успевает отскочить. Машина проносится мимо, но Леонид готов поклясться, что за рулём находился отец. Так Леонид приходит к убеждению, что отец решил его уничтожить. На улице Леонид замечает за собой слежку, узнаёт в разных местах одних и тех же преследующих его людей. Он понимает, что это отец организовал за ним наблюдение. Одного из соглядатаев Леонид встречает чаще других. Леонида озаряет: лицо юного незнакомца как две капли воды повторяет отцовские черты. Леонид понимает, что это и есть родной сын его отца, который и является главным помощником в преследовании Леонида. Мотив понятен: отец хочет устранить приёмыша и вернуть в семью родного сына. Леонид часто видит “брата”, и хотя тот всегда маскируется, меняет цвет волос и выражение лица, но Леонид уже легко узнаёт его под различными личинами.

Случай с машиной доказал, что отец настроен серьёзно. Леонид готовится защищать свою жизнь. За пазухой у него завёрнутый в газету кухонный нож. Леонид тайком взял его из ящика серванта. Нож с длинным и туповатым клинком. Леонид за несколько терпеливых дней доводит нож до бритвенной остроты на точильном бруске. Также Леонид изучает атлас по анатомии человека и в одиночестве, как самурай, отрабатывает единственный защитный удар.

Больше Леонид ни с кем не общается. Он полагает, что отец всё опутал своей шпионской сетью, доверять никому нельзя, в том числе и матери. С отцом он подчёркнуто любезен и даже слащав, Леонид боится подтолкнуть его к действиям против себя.

Отчаявшись вызвать Леонида на ссору, отец начинает провоцировать Леонида мысленно. Он насылает на него негативные слова, чтобы внедрить в разум и преобразовать Леонида. В течение недели отец пытается мысленно сделать из Леонида то еврея, то баптиста. Леонид, применяя всю психическую энергию, заземляет враждебные слова и остаётся собой.

На улице Леонид сталкивается с “братом”. Тот настроен агрессивно, он вначале пристально изучает Леонида, потом идёт в его сторону. Леонид понимает, что отец, отчаявшись расправиться с Леонидом ментально, дал сигнал физической атаки. Леонид выхватывает из-за пазухи нож и наносит врагу отработанный защитный удар ножом в грудь. Брат и главный сообщник отца повержен.

Леонид разворачивается и бежит к дому. Леонид врывается в квартиру. В проёме двери появляется отец – он ужасен. Отец уже знает о гибели родного сына. Гнев окрашивает отца в ревущий огненный цвет. Он начинает уничтожать Леонида внушением слова “педераст”. Леонида охватывает панический страх, он видит в перевёрнутом времени отца, падающего на софу, себя, бегущего прочь от отца, свою руку с кухонным ножом и струю крови. Умирающий отец дополнительно к “педерасту” начинает внушать Леониду словосочетание “красные ворота”. Леонид слышит раненое сердце отца, шумное, как у собаки. Последним усилием воли Леонид, заземляя слово “педераст”, вскрывает кухонным ножом собственное горло и выходит из жизни через внушённые отцом “красные ворота”.

4

Чистякова Ивана я вот уже пятнадцать лет знаю, с того времени, когда моя сестра Лариса вышла за него замуж. И ничего плохого я о нём сказать не могу, в трезвом состоянии он золото, а не человек, но когда выпьет, становится неуправляемым. Если что не по нему – начинает рукоприкладствовать по малейшему поводу. Однажды побил табуреткой моего сожителя Шишкина Виктора, пятьдесят восьмого года рождения. Побил его на кухне у сестры Ларисы, а когда Шишкин упал, Иван бил об его голову тарелки, но тогда обошлось без серьёзного членовредительства и Шишкин Виктор просто ушёл. Я ему помогла уйти со мной.

А проблема случилась в воскресенье тридцатого августа. Мы отмечали у Чистяковых день рождения их дочери Мариши, то есть моей племянницы. Были ещё соседка Ларисы Галка Раткевич и её сожитель Кононенко, зовут Сашей. Отношения у сестры с соседкой Раткевич Галей непостоянные: то они ссорятся и не разговаривают, то чуть ли не в обнимку ходят и у них весьма дружеские отношения. Раткевич Галя, она, насколько я знаю, неразборчива в своих связях, у неё часто бывают посторонние мужчины. При мне был случай, она выбегала от сожителя на лестничную клетку голая. Спиртное она употребляет, как мне кажется, умеренно. Если одна, то вообще не пьёт, если в компании, то никогда не отказывается. Ей, правда, не много нужно, выпивает два стакана вина и сразу начинает приставать ко всем мужчинам подряд, тянуть их к себе, становится назойливая. Кононенко у неё новый очередной сожитель, и до вечера тридцатого августа я его не знала.

Утром Чистяков Иван с Ларисой выпил самогона, и я с ними была, потому что приехала помочь на стол приготовить, Лариса попросила меня ещё позвать Галю Раткевич, та пришла, тоже чуть помогла и выпила сто граммов самогона, а Иван около стакана. После чего мы все легли немного поспать, а Галка ушла к себе. Примерно в пятнадцать часов Иван собрался в магазин и принёс ещё три бутылки креплёного вина. Одну бутылку мы выпили вчетвером: я, Иван, Лариса и наша с Ларисой мать, которая к этому времени уже пришла к нам в гости. Примерно в шестнадцать часов снова заглянула Раткевич. Впятером мы распили остальные две бутылки вина и две бутылки пива, ну и посидели за столом. Иван попросил денег у Раткевич на бутылку. Она дала ему десять рублей, он сходил в магазин и принёс водки. Вместе мы выпили и эту бутылку. Потом мама и Лариса сразу легли спать, а Иван принялся жарить картошку. А я с Галкой Раткевич пошли к знакомой женщине за самогоном. Денег у нас уже не было, Раткевич взяла из дому четыре пакета сахара. Женщина эта проживает в шестьсот третьем микрорайоне. Дома мы её не застали, на обратном пути встретили Галкиного сожителя Александра Кононенко, снова пошли с ним за самогоном к другой женщине. Та, другая, была дома, и мы купили у неё два литра самогона, отдали четыре пакета сахара, и шесть рублей нам Кононенко добавил. Вернулись к Ивану с Ларисой. Это было примерно половина девятого. Сели и выпивали впятером: я, Иван, Галка Раткевич, Саша Кононенко и наша мама, а Лариса ещё лежала в комнате и не выходила. Мать выпила сто грамм самогона, её снова развезло, и Кононенко с Иваном буквально отволокли её спать. Продолжали распивать спиртное вчетвером, начали танцевать. До этого – до начала танцев – Иван относил в спальню Ларисе сто граммов самогона. Танцевали, а потом и Лариса вышла к нам через двадцать минут. Внешне было видно, что все опьянели. Кононенко этот вначале стеснялся, затем стал раскованный, вроде как он всю жизнь был в нашей квартире. Галка Раткевич, та была сильно пьяна и если прислонялась к стенке, то с трудом от неё могла оторваться. Иван стал такой с синевой в лице, что характерно для него, когда он перепьёт. Лариса – та постоянно улыбалась, это тоже для неё характерно при опьянении. Я тоже была хорошая, но всё соображала. Потом Иван и Кононенко вдруг сели проверять, кто кого на руку поборет, и Кононенко положил Ивана, тот заметно расстроился и, выходя из-за стола, с раздражением заметил: “Силён, силён”, – и некоторое время ходил молча по комнате. С чего началась ссора, я не знаю, я была на балконе, курила. Вернулась на кухню, а там уже дрались кулаками Кононенко и Иван. Кононенко повалил Ивана на пол и стал бить ногами по корпусу. Я так поняла, что Иван несильно заехал Галке Раткевич по морде, а она позвала на помощь Кононенко. Во время первой драки Иван за нож не хватался, он лежал на столе. Нож обыкновенный, кухонный, с белой пластмассовой ручкой. Длиной сантиметров тридцать.

Мы с Ларисой растащили Ивана и Кононенко, Лариса увела Ивана в комнату, Мариша убежала к соседке тёте Рае, что проживает в квартире в этом же тамбуре. Я сказала Кононенко и Раткевич, мол, пойдёмте к вам, у меня есть ещё стакан самогона – выпьем на троих у вас. Мы пошли к ним и там допили самогон и про ссору не вспоминали. Я вернулась к Ивану и Ларисе, и Мариша тоже. И вот с этого момента я уже время точно не ориентирую. Мы как-то все заметили, что Ивана в квартире нет, и ножа на столе тоже нет. И тут я услышала крик Галки Раткевич, Лариса первая побежала, я за ней. В тамбур высунулась из-за двери Райка. Она говорит: “Я мужа на третью смену отправляла, возвращалась и вижу – Иван с ножом звонит в дверь к Раткевич и матерится. Тут дверь как открылась, там какой-то мужик полураздетый, Иван толкнул его, и они ввалились в квартиру Раткевич”.

И тут крик жуткий, явно голос Кононенко:

– Больно, не надо!

Иван ему отвечает:

– Допросился! Допросился!

Затем я услышала Ларису:

– Ой, Ваня, что ты делаешь, хватит, хватит, ты и так его убил!

А Иван отвечает:

– Ничё, бычара здоровый, выдержит!

Я открываю дверь и вижу: в коридоре ползёт на боку Кононенко – по-моему, на правом боку, я точно не могу утверждать. У него всё было в крови, и к чему он ни прикасался, становилось в крови. Он был в трусах, джинсовых брюках, но они были надеты брючиной только на одну ногу. Рядом визжала Галка Раткевич:

– Саша, Саша!

А Лариса плакала:

– Что ты наделал, Ваня?! Ты его убил, что это будет?!

Я с Ларисой, мы схватили Ивана и вытолкали его в тамбур. Там Лариса, я уже не знаю как, у него нож отобрала, завела в квартиру, он там ещё поматюкался и постепенно затих, уснул. Я вызвала скорую помощь. Где-то минут через десять приехала машина. Я заглянула к Раткевич, а там медсестра что-то делала с раной на груди у Кононенко и всё просила Раткевич успокоиться, а врач сказал, чтобы я закрыла дверь. Затем я через несколько минут заглянула – врач делал Кононенко искусственное дыхание, потом посмотрел на его зрачки и сказал: “Всё, готов”, – а Галка прислонилась к стене и как собачка тоненько завыла.

Я вернулась и говорю Ларисе:

– Умер.

Лариса как заплачет, а Мариша, та стала на голове волосы рвать. Я схватила её, дала по щеке, чтобы привести в себя. Она немного успокоилась и говорит:

– Теперь его посадят, не будет у меня папочки, и мамочка одна останется.

Я сказала:

– Не плачь, слава богу, тётка у тебя ещё живая, не пропадёшь…

5

Здание общежития “Технолог”, что при политехническом университете, четырёхэтажное, из тридцатых годов, с длинными коммунальными этажами и скрипучими дощатыми полами. Стены словно водорослями обросли мутно-зелёной и скользкой краской. В “Технологе” проживает Лисковец Ольга, ей двадцать четыре года, она студентка пятого курса факультета машиностроения. Лисковец среднего роста, худая, волосы русые, глаза светлые, ресницы и брови жёлто-травяного оттенка. Первое, что запоминается при поцелуе с Лисковец, что у неё необычайно твёрдые губы.

Семиэтажный “Пищевик” принадлежит институту общественного питания. Это относительно новое здание – с лифтом и гладкими бетонными коридорами. В “Пищевике” всё однотипно: комнаты, двери, лестницы, коридоры, даже в туалетах и раковинах на стоках везде одинаковые рыжие узкие подтёки, как хвост таксы. Общежитие словно бесконечно отражается в самом себе. В одной из многочисленных комнат “Пищевика” живёт Евгений Савчуков, студент четвёртого курса отделения холодильных установок, ему двадцать один год. Савчуков высокий брюнет, глаза у него серые с пушистыми ресницами, крылатые брови, вечно замёрзшие покрасневшие пальцы с холёными ногтями, и кроме прочего, у Савчукова обаятельный грудной смех.

Два здания, “Технолог” и “Пищевик”, находятся на расстоянии десяти минут небыстрой ходьбы. Лисковец и Савчуков знакомятся в начале сентября на дне рождения Теренчук Ирины, проживающей в одной комнате вместе с Лисковец. Есть ещё и третья соседка – Головацкая Тамара. Ирина и Тамара – одна бабья порода, с большой грудью и тяжёлым низким крупом. Они похожи, как сёстры, обе заплетают чёрно-смоляные волосы в толстые косы и везде ходят парой. Савчуков случайно попадает на день рождения в сопровождении нескольких приятелей из “Пищевика”. Этим же вечером между Савчуковым и Лисковец завязываются отношения.

До середины декабря Савчуков часто навещает Лисковец в её комнате общежития “Технолог”. Иногда Лисковец приходит к Савчукову в “Пищевик”. В десятых числах декабря Лисковец констатирует менструальную задержку в две недели. Она немедленно сообщает об этом Савчукову, тот обещает, что, если Лисковец беременна, они через какое-то время зарегистрируют брак.

В один из дней середины декабря в “Пищевике” Лисковец застаёт Савчукова в компании с Александром Катричем – соседом Савчукова – и двумя незнакомыми девушками. Все выпивают, Катрич тренькает на гитаре. Лисковец требует, чтобы Савчуков ушёл с ней, но Савчуков отказывается, предпочитая остаться со своим приятелем и девушками. Лисковец злится и уходит в “Технолог” одна. Она ждёт, что Савчуков придёт вечером просить прощения, но Савчуков не появляется.

Лисковец вечером распивает с соседками Головацкой Тамарой и Теренчук Ириной две бутылки портвейна. Пьяная Лисковец оступается на лестнице и падает. Ночью у неё открывается маточное кровотечение. Лисковец доставляют в гинекологическое отделение родильного дома № 27, где она проводит неделю с небольшим. Савчуков не навещает Лисковец в больнице. Лисковец обижена. Она считает, что именно из-за скандала с Савчуковым у неё произошёл срыв, хотя врачи не говорили ей о том, что она вообще была беременна. Все больничные дни Лисковец жалуется соседкам по палате на своего жениха.

Выписавшись из больницы в конце декабря, Лисковец безнадёжно ждёт Савчукова. Доходят слухи, что Савчуков на праздники уехал к родне в Сумы. Новый год Лисковец встречает в компании Теренчук, Головацкой и других соседей по общежитию. В праздничную ночь Лисковец депрессивно-кокетлива и заигрывает с парнями – многие в тот вечер познают деревянную твёрдость её губ.

Тринадцатого января вечером за столом в разговоре с Головацкой Тамарой на вопрос, не знает ли она, куда подевался Савчуков, Лисковец сообщают, что Савчуков уже вернулся, но идти к нему не стоит, потому что Савчуков, пока гостил в Сумах, женился. При этом Головацкая философски по существу, но грубо по словам добавляет, что Савчуков, видимо, из той породы мужиков, которые спят с одними, а женятся на других. Говорит она это негромко, чтобы за столом никто не услышал.

Лисковец бледнеет, выходит из-за праздничного стола и несколько часов бродит по коридорам “Технолога”, словно кто-то невидимый водит её за руку. Она возвращается к себе. Головацкая Тамара прилегла – завтра у неё ранний подъём, гости разошлись, в комнате не спит Теренчук Ирина. Лисковец просит у Теренчук нож. Лисковец и раньше одалживала у соседки различные кухонные принадлежности. У Теренчук всего два ножа: маленький, с латунными заклёпками на деревянной ручке, – для чистки картофеля, и большой, с клинком больше двадцати сантиметров с выбитой надписью “НЕРЖ”, подтверждающей, что лезвие сделано из нержавеющей стали, – им соседки круглый год разделывают мясо, а летом ещё режут арбузы. На белой пластиковой рукоятке имеется также чёрный обугленный шрам – нож когда-то забыли на сковородке, и раскалённый обод оплавил пластик. Теренчук спрашивает, какой нож нужен, и Лисковец просит тот, который побольше. Лисковец одевается и незаметно прячет нож лезвием вниз в правый карман своей дублёнки, при этом лезвие прорезает карман и уходит в подкладку, а ручка ножа удерживается в кармане. Лисковец говорит, что выйдет прогуляться. Для себя она первоначально решила, что хочет всего лишь услышать правду от самого Савчукова.

Лисковец приходит в общежитие к Савчукову и находит его в комнате 132, где он выпивает с друзьями. Лисковец ещё в коридоре слышит гитару Катрича, знакомый грудной смех Савчукова и исполнятся жестокой решимости. Она стучится, затем просит Савчукова на пару минут поговорить. Савчуков, улыбаясь, следует за ней на лестничную клетку. Савчуков спрашивает у Лисковец, как дела, и поздравляет с прошедшими праздниками. Лисковец ждёт, пока пройдут студенты, а потом задаёт главный вопрос:

– Правда женился?

– Да, – кивает Савчуков, – а что?

Получив удовлетворительный ответ, Лисковец выхватывает из кармана нож. Её душа в этот момент любуется своей хозяйкой. Лисковец, чтобы окончательно угодить душе, бьёт Савчукова ножом сверху вниз, особо не целясь, просто в грудь. Савчуков тонко тявкает от боли и смерти. Падая, он сам освобождает себя от ножа. Лисковец бежит по лестнице, на одном из нижних этажей она выбрасывает нож в мусоропровод, после чего возвращается в “Технолог”. Она заходит в свою комнату и сообщает Ирине Теренчук, что убила человека. Теренчук не верит, но на всякий случай будит Тамару Головацкую. Когда Тамара просыпается, Лисковец повторяет, что зарезала человека, и этот человек – Евгений Савчуков.

– Хоть одному отомстила, – она показывает на себе, куда пришёлся удар, и хвастливо добавляет: – Жить не будет!

От этих слов впечатлительной Головацкой становится плохо, и Теренчук вызывает две скорых помощи: одну машину потерявшей сознание Головацкой и вторую – к “Пищевику” для возможно раненого Савчукова.

Через полчаса возле комнаты Лисковец уже столпились почти все жильцы блока. Кто-то из соседей сообщает Лисковец, что за ней пришли работники милиции. Лисковец сразу признаётся, что орудием убийства является нож и что она выбросила его в мусоропровод.

К приезду скорой Савчуков уже умирает. Врач, осмотрев труп, докладывает милиции, что прободение такого крупного сосуда, как лёгочная артерия, обычно заканчивается смертью. Нож, которым совершено убийство, обнаруживают в мусоре.

Дело рассматривается в рекордные сроки, благо всё предельно ясно. Лисковец пытается оправдать свой поступок ревностью и состоянием аффекта. Суд приговаривает Ольгу Лисковец к двенадцати годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии общего режима.

По делу об убийстве Савчукова Е.Т. также заявляется гражданский иск. Суду представлены квитанции о погребении Савчукова Е.Т.: вещи для погребения: костюм, сорочка, туфли, гардинное полотно, атлас – на сумму 314 рублей; стоимость поминальных обедов – на сумму 1200 рублей; гроб и транспортировка покойного в Сумы – 101 рубль 38 копеек; венки – 223 рубля 60 копеек; оркестр – 85 рублей; замена гроба в Сумах – 40 рублей; бальзамирование – 50 рублей; изготовление памятника и ограды – 1147 рублей; проживание в гостинице родителей и сестры покойного – 60 рублей 50 копеек; оказание юридической помощи – 100 рублей; проезд из Сум по вызову следствия и суда – 148 рублей, а всего подлежит взысканию 3469 рублей 48 копеек.

Суд постановил: гражданский иск удовлетворить в полном объёме, вещественные доказательства, а именно куртку с ножевым порезом, принадлежавшую покойному Савчукову Е.Т., вернуть потерпевшей Савчуковой А.Н.; кухонный нож с белой ручкой и надписью на клинке “НЕРЖ” уничтожить.

Малиновое

Позднякову восемнадцать лет, он невысок и по-мужицки коренаст. На нём летняя шёлковая рубашка с золотым узором из арабских запятых, спортивные штаны “Пума” – красное с синим – и стоптанные, как копыта, кроссовки. Коротко остриженная голова Позднякова формой тяготеет к оплывшему кубу, в профиль Поздняков похож на удивлённую свинью, а если смотреть анфас, у него младенческий вздёрнутый нос, наливные щёки и в уголках маленьких пасмурно-серых глаз точно закисли хлебные крошки.

Поздняков сидит на лавочке в тополиной посадке, что рядом с высотками, и внутренне хохочет, вспомнив детскую переделку песни из мультфильма про енота. “От улыбки лопнул бегемот, обезьяна подавилася бананом”, – мысленно напевает Поздняков и сам вдруг свирепеет от осознания вопиющей инфантильности своего чувства юмора.

Мимо Позднякова в недобрый для себя час идёт Бавыкина пятнадцати лет, проживающая через два дома от Позднякова. Тонкие её каблуки вязнут в мягкой после вчерашнего дождя земле. У Бавыкиной простенькое, с ускользающей миловидностью личико, закрученные химическими пружинками кудри схвачены на макушке красной заколкой. Бавыкина одета в белую блузку, сквозь которую просвечивает кружевной лифчик, чёрную мини-юбку и лосины малинового цвета с искрой.

– Э! – обращается к Бавыкиной Поздняков. – Э-э!

Поздняков провожает взглядом сверкающие лосины, чувствуя, как в голове разливается густой малиновый зов. Поздняков поднимается с лавочки, в два шага настигает Бавыкину и цепко прихватывает чуть выше кисти.

– Ты чё, деловая? – хмуро спрашивает Поздняков. – Я чё, за тобой бегать должен?

Бавыкина не отвечает, только морщится и пытается высвободить руку.

– Тебя Оля зовут, да? – знакомится ближе Поздняков. – А меня Саша, ты в сто тридцать второй учишься? – Бавыкина кивает.

До конца посадки ещё слишком далеко и, как на беду, ни одного прохожего. Поздняков начинает уверенно забирать в сторону, лёгкая Бавыкина болтается у него на буксире.

– Я вот тоже в сто тридцать второй учился, – он оборачивается. – У вас кто классная?

– Ида Матвеевна… – отвечает Бавыкина.

– А, Ида-гнида, – вспоминает Поздняков, потом говорит: – Пока я в тюрьме сидел, от меня девушка ушла…

Бавыкина испуганно прислушивается, Поздняков на ходу выдумывает новую историю:

– С друганом встретили сегодня двух халяв, хотели снять, туда-сюда, а они нас прокинули… У тебя есть парень? – Поздняков напоследок задаёт существенный вопрос.

Бавыкина прикидывает, как лучше соврать, чтобы отпустили, и теряет время на ответ.

– Значит, нету, – Поздняков волочёт Бавыкину через посадку к своему дому – он уже виден за тополями.

– Меня мама ждёт, – хнычет Бавыкина, – мы собираемся уезжать!

Поздняков выводит Бавыкину прямо к высотке. Подъезд чёрного хода пахнет мусоропроводом и мочой. Бавыкина тоскливо просит:

– Ну отпусти, ну пожалуйста, – и упирается туфлей в ступеньку. Поздняков резко дёргает, так что у Бавыкиной под юбкой трещат лосины. Бавыкина угрожает: – Я позову!

Поздняков вполсилы бьёт Бавыкину локтем в живот, та охает и замолкает.

В подъезде Бавыкина почти не сопротивляется, лишь уговаривает отпустить, но малиновое состояние совсем оглушило Позднякова. На лестнице он придумал более удобный способ транспортировки. Теперь он пристроился чуть сзади Бавыкиной, обхватил за талию левой рукой, а правой жёстко стиснул за предплечье; если Бавыкина начинает сопротивляться, он жарко шепчет:

– На чердак отвезу, изобью, будешь лежать, никто не найдёт! – и дополнительно подгоняет Бавыкину пинком под ягодицы. От каждого такого толчка Поздняков чувствует, как из колена в пах перекатывается стонущий зудящий ком.

Квартира на четвёртом этаже. Родителей нет, уехали к бабке в деревню. Поздняков, удерживая Бавыкину, достаёт ключ и отпирает дверь. Затолкнув Бавыкину в коридор, он быстро закрывает оба замка и сообщает:

– Что смотришь? Раздевайся!

Бавыкина мотает головой. По напудренным щекам текут крошечные белые слёзы.

– А я не про одежду. Я про обувь, – издевательски шутит Поздняков. – Ты же к людям в дом зашла! – Бавыкина покорно снимает туфли.

Пол в прихожей покрыт линолеумом. На стене напротив вешалки ржаво-коричневая чеканка с восточной женщиной и пейзаж из прессованной соломы: дом, плетень и журавль. Поздняков тем временем жадно изучает босые ступни Бавыкиной, полустёртый красный лак сохранился только на ногтях больших пальцев. Поздняков видит в этом оттенки собственного малинового дурмана и сатанеет.

Он тянет Бавыкину через гостиную в свою комнату. Там письменный стол, шкаф для одежды и кровать. Над кроватью старый постер группы “Наутилус”, прибитый в трёх углах канцелярскими кнопками, а в четвёртом уголке дырка, как в пустой мочке уха. Поздняков снова кричит Бавыкиной:

– Раздевайся!

Та всхлипывает и говорит:

– Не буду! Я ещё девочка!

– Тебе сколько лет? – презрительно спрашивает Поздняков. – Пятнадцать? Я знаю, которым по четырнадцать и они не девочки… – Он хмурится: – Считаю до ста, давай сама, иначе хуже будет…

Бавыкина, не раздеваясь, беззвучно плачет.

– Будешь реветь, вообще убью, – пугает Поздняков, потом вслух отсчитывает время: – Сорок два, сорок три… – оторвавшись лишь для того, чтобы вставить подслушанную где-то фразу: – А мне людей не жалко, мне зверей в зоопарке жалко, шестьдесят пять, шестьдесят шесть…

Поздняков бросает на полдороге счёт, сильно толкает Бавыкину, та вскрикивает и опрокидывается на кровать. Пока она в голос рыдает и, насколько возможно, мешает раздеть себя, Поздняков деловито срывает с неё лосины, юбку, блузку, лифчик и трусы. Через минуту Бавыкина полностью голая лежит на спине, прикрывая одной рукой густо-русый лобок, а другой – увесистые деревенские груди.

Поздняков стягивает штаны вместе с трусами. Он до крайности возбуждён, но при этом у него плохо стоит. Правой рукой Поздняков дрочит, а левой люто мнёт – Поздняков называет это “мацать” – лобок Бавыкиной, та корчится и визжит, но больше от страха, чем от боли.

– А теперь раздвигай, быстро! – Поздняков сильно стискивает лобок, Бавыкина вскрикивает, поджимает к животу ноги. Малиновое в мозгу лопается, Поздняков кончает тонко и длинно, так что отдельные брызги приземляются на лицо Бавыкиной. Она вскрикивает и утирается. Поздняков хрипит от досады и дважды бьёт Бавыкину по белым колышущимся ногам:

– Сука такая, нарочно, блядь!

Бавыкина кашляет и хохочуще плачет. Поздняков видит свои мутные капли на ступнях Бавыкиной, её большие пальцы с облезшим лаком, и у него снова встаёт. Поздняков выхватывает из-под кровати маленькую чугунную гантель и, замахнувшись, кричит:

– Видишь? Если дрыгнешься, я тебя этим вырублю! – Поздняков кладёт гантель на пол и для острастки отвешивает Бавыкиной оплеуху.

Бавыкина от испуга каменеет. Она уже не издаёт ни звука, когда Поздняков разводит ей ноги и, чуть потыкавшись, начинает в ней двигаться. Бавыкина, которой всё-таки больно, – она не обманывала, она девочка – понимает, что теперь снова можно плакать, а гантелью бить уже не будут. Она тихонько поскуливает и комкает ладонями плед. Поздняков, раскачиваясь, терзает груди Бавыкиной, через минуту с шипением кончает.

Поздняков вскакивает и стаскивает Бавыкину с кровати. На светлом шерстяном пледе, в месте, где находились бёдра Бавыкиной, растеклось кровавое пятно.

– Насвинячила, – шепчет с ненавистью Поздняков, думая о том, какую рожу при виде пятна скорчит мать, когда вернётся от бабки. – Вот целка сраная…

Он за руку волочит Бавыкину, та мокро шлёпает босыми ногами, точно идёт по лужам, и гундосо плачет. Поздняков грозит:

– Заткнись, а то вообще убью!

Поздняков заталкивает Бавыкину в ванную:

– А ну подмывайся, или я не знаю, что с тобой сделаю!

Бавыкина включает тёплую воду и затирает натёкший кровавый лампас на внутренней стороне бедра. Окрашенное малиновым, медленно вытекает тягучее поздняковское семя, вызывающее в Бавыкиной такое отвращение, что она не может смыть его рукой, а только поливает из душа, а потом горстями плещет мыльной водой себе между раскоряченных ног.

В квартиру звонят, и от трелей звонка у Бавыкиной дрожит сердце; на секунду заглядывает Поздняков, показывает кулак:

– Пикнешь – убью! – и, закрыв снаружи ванную, идёт узнать, кто пришёл. Бавыкина смутно слышит разговор Позднякова, он долго с кем-то общается через дверь. Бавыкина верит его угрозам и молчит.

Возвращается Поздняков. Он сдёргивает с Бавыкиной полотенце, в которое она завернулась, и снова ведёт в комнату. Бавыкина видит на ковре свои раскиданные вещи, наклоняется, чтобы подобрать трусы. За спиной раздаётся голос Позднякова:

– Команды одеваться не было! – Бавыкина покорно роняет трусы.

Поздняков подходит к Бавыкиной и начинает выкручивать ей грудь. Щипки вспыхивают малиновыми пятнами. Поздняков давит на плечи Бавыкиной, усаживая на кровать, стягивает с себя трусы. Теперь Бавыкина может это хорошо рассмотреть: короткий, толстый, какой-то рыжий, и ещё от него резко пахнет сухим кошачьим кормом.

– Или не уйдёшь! – предупреждает Поздняков.

Бавыкина отказывается сомкнутым мычащим ртом. Поздняков давит пальцами на сочленение скул Бавыкиной, так, что её губы собираются в сморщенный поцелуй. Бавыкина трясёт головой, Поздняков лезет под кровать и снова достаёт гантель. Левой рукой он прихватывает Бавыкину за затылок.

В широко оскаленном рту Бавыкиной излишне свободно, между нёбом и языком чавкает и булькает, взбитая медленная слюна стекает пузырями по подбородку, Бавыкина задыхается и кашляет. Поздняков сладострастно кряхтит. Бавыкина, почуяв ртом брызнувшее из Позднякова, мычит и срывается с места. Она едва успевает добежать до раковины, там её рвёт.

Поздняков, закатив под кровать гантель, подбирает одежду Бавыкиной, подносит к ванной, швыряет на пол и разрешает:

– Одевайся!

У Бавыкиной опухшее и заплаканное лицо. Она надевает трусы, лифчик, юбку, блузку и лосины. Поздняков, подойдя к двери, смотрит в глазок, говорит:

– Попробуй кому-нибудь расскажи, сразу найду и убью, – после чего открывает дверь. Бавыкина опрометью бежит вниз по лестнице.

На улице она сталкивается со своей знакомой Яной Черных. Худая и остроносая Черных спрашивает:

– Что случилось?