Чайна Мьевиль

Крысиный король

China Miéville

KING RAT



© И. Нечаева, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Максу
Лондонские штучки… Tek-9
Я могу протиснуться между зданиями в щель, которую вы даже не заметите. Я могу пройти у вас за спиной так близко, что от моего дыхания у вас зашевелятся волоски на шее, но вы меня не услышите. Я слышу, как сокращаются мышцы ваших глаз, когда у вас расширяются зрачки. Я поедаю ваши отбросы, живу в вашем доме и сплю у вас под кроватью, но вы об этом не узнаете, пока я сам не захочу.

Я двигаюсь высоко над улицами. Все измерения города открыты для меня. Ваши стены для меня служат и стенами, и полом, и потолком.

Ветер треплет мой плащ, как белье на веревке. Тысячи царапин на моих руках словно бы покалывает электричество, пока я лезу на крышу и пробираюсь через приземистые дымоходы. Сегодня ночью у меня есть дело.

Я стекаю с карниза, как ртуть, и скатываюсь по водосточной трубе на пятьдесят футов прямо в переулок. Скольжу между кучами мусора, которые в свете фонарей кажутся серо-коричневыми, ломаю пломбу на люке, беззвучно сдвигаю металлическую крышку.

Вокруг темно, но я по-прежнему все вижу. Я слышу, как шумит вода в туннелях. Я стою в вашем дерьме по пояс, чувствую его запах, оно затягивает меня. Я знаю дорогу.

Я направляюсь на север, иду против течения, цепляюсь за потолок и стены. Какие-то твари расползаются и разбегаются от меня. Я уверенно двигаюсь по темным коридорам. Дождь был коротким и слабым, но, кажется, вся вода в Лондоне сегодня стремится в канализацию. Облицованные кирпичом подземные реки разлились. Я ныряю и плыву в темноте, пока не приходит время всплывать. Я встаю, с меня капает. Бесшумно пересекаю тротуар.

Надо мной высится здание из красного кирпича. Сюда я и направляюсь. Темная глыба с квадратами окон. Меня интересует один из этих тусклых квадратов под самой крышей. Я заворачиваю за угол здания и лезу наверх. Теперь я двигаюсь медленно. Я чувствую запах еды и звук работающего телевизора из того самого окна, к которому я направляюсь. Сейчас я поскребусь в это окно длинными когтями, как будто голубь или ветка. Очень загадочный звук. Манящий.

Часть первая. Стекло

Глава 1

Поезда, приезжающие в Лондон, плывут между крышами, как корабли. Они проходят между башнями, тянущимися к небу, как длинные шеи морских тварей, и между огромными газгольдерами в грязных разводах, похожими на китов. На глубине, под поездами теснятся в арках маленькие, никому не известные магазинчики, обшарпанные кафе и конторы. На всех стенах видны яркие пятна граффити. Окна верхних этажей проплывают так близко, что пассажиры могут заглянуть в жалкие пустые офисы и склады. На стенах висят календари с логотипами партнеров или с голыми девушками.

Ритм Лондона зарождается именно здесь, в огромном пустом пространстве между пригородами и центром.

Потихоньку улицы расширяются, названия кафе и магазинов становятся знакомыми, дороги делаются все оживленнее, а движение плотнее, город поднимается, пока не становится с рельсами вровень.

Октябрьским вечером поезд мчался в сторону вокзала Кингс-Кросс. Он летел над Северным Лондоном, и, по мере приближения к Холлоуэй-роуд, город рос под ним. Люди внизу не обращали на поезд внимания. Только дети смотрели наверх, когда он грохотал у них над головой, а самые маленькие даже тыкали пальцами. Ближе к вокзалу поезд опустился ниже уровня крыш.

В вагоне сидело несколько человек. Они смотрели через окно, как по обе стороны вырастает кирпичная стена. Небо исчезло из виду. Стая голубей взлетела из своего укрытия рядом с путями и унеслась на восток.

Мельтешение крыльев и перьев привлекло плотного молодого человека, сидевшего в углу. Он старался не пялиться на женщину напротив открыто. Волосы у нее были густо смазаны средством для выпрямления, но все равно вились змейками. Когда мимо пролетели птицы, молодой человек отвлекся от нее и пригладил свою коротко стриженную шевелюру.

Теперь поезд шел ниже уровня домов. Он ехал по глубокому каналу, как будто за эти годы бетон под рельсами протерся и просел. Савл Гарамонд снова посмотрел на женщину перед собой и отвернулся к окну. В вагоне включили свет, превративший окно в зеркало, и он принялся изучать свое одутловатое лицо. За лицом смутно виднелись кирпичные стены, вздымающиеся над поездом.

Савл очень давно не был в городе.

С каждым перестуком колес он приближался к дому. Савл закрыл глаза.

До вокзала оставалось совсем немного, и желоб, по которому шли рельсы, стал шире. В нескольких футах от поезда в стенах темнели маленькие ниши, полные мусора. На фоне неба вырисовывались огромные краны. Стены вокруг поезда исчезли. Пути веером разошлись в стороны, поезд замедлил ход и остановился на вокзале Кингс-Кросс.

Пассажиры встали с мест. Савл закинул сумку на плечо и протолкался наружу. Воздух под высокими сводчатыми потолками оказался ледяным. Савл не был к этому готов. Он поспешил дальше, лавируя между домами и небольшими группками людей. Ему было куда идти. Он направлялся под землю.

Он физически ощущал присутствие людей вокруг. После стольких дней, проведенных в палатке на побережье Саффолка, воздух вокруг как будто вибрировал от движения десяти миллионов людей. В метро было столько яркой одежды и выставленной напоказ плоти, как будто все люди направлялись в клубы или на вечеринки.

Может быть, отец его ждет. Он знал, что Савл возвращается, и наверняка попытается быть гостеприимным, даже если ради сына придется пожертвовать вечером в пабе. За это Савл его всегда презирал. Он чувствовал себя жестоким и невоспитанным, но его страшно бесили отцовские попытки общаться. Гораздо лучше было, когда они друг с другом не разговаривали. Это не требовало никаких усилий и было… честнее.



Когда поезд вырвался из туннеля Юбилейной линии, уже стемнело. Савл знал дорогу. В темноте булыжники за Финчли-роуд стали тускло мерцающим пустырем, но он помнил даже незаметные мелочи, вплоть до граффити на стенах. Бёрнер. Накс. Кома. Он помнил по именам бесстрашных маленьких бунтовщиков с баллончиками в руках и знал, где они сейчас.

Слева вздымалась к небу гигантская башня кинотеатра «Гомон», причудливого памятника времен тоталитаризма, выросшего среди недорогих магазинчиков и складов Килберн-Хай-роуд. Ближе к станции Уиллсден из окна потянуло холодом, и Савл запахнул куртку. Пассажиров становилось все меньше. Когда он вышел, в вагоне осталось всего несколько человек.

Выйдя на улицу, он поежился. Пахло дымом – неподалеку жгли листья. Савл двинулся вниз по склону, в сторону библиотеки.

Он купил себе поесть в какой-то забегаловке и ел на ходу, стараясь идти помедленнее, чтобы не заляпать одежду соевым соусом и овощами. Жаль, солнце уже село. Уиллсден славится своими закатами. В такой день, когда почти нет облаков, свет, которому не мешают высокие здания, залил бы улицы, проник бы в самые дальние уголки. Окна, обращенные друг к другу, бесконечно отражали бы его, отправляя солнечных зайчиков в непредсказуемом направлении, а ряды кирпичей как будто бы светились изнутри.

Савл свернул в переулок. Отцовский дом показался впереди как раз вовремя – Савл чуть не помер от холода. Террагон-Меншен – уродливый викторианский квартал, приземистый и убогий. Перед ним был разбит сад: полоска грязной зелени, где гуляли только собаки. Отец жил на последнем этаже. Савл посмотрел наверх и увидел в окнах свет. Посмотрев в темные заросли кустарника по сторонам от крыльца, он поднялся по ступеням и вошел.

Огромный лифт со стальной дверью-решеткой он вниманием не удостоил, чтобы скрип и стоны его не выдали. Вместо этого он вскарабкался вверх по лестнице и осторожно открыл дверь.

В квартире было очень холодно.

Савл остановился в коридоре и прислушался. Сквозь дверь гостиной доносились звуки телевизора. Он подождал, но ничего не услышал. Савл поежился и огляделся.

Он знал, что нужно войти, растормошить отца, даже потянулся к дверной ручке. Потом остановился и покосился на свою комнату. Презирая самого себя, двинулся к ней.

Утром можно будет извиниться. «Папа, я решил, что ты спишь. Ты даже храпел. Я пришел пьяный и сразу лег. Так заколебался, что не хотел ни с кем разговаривать». Савл прислушался, но услышал только приглушенные пафосные реплики. Ночные теледебаты, которые отец обожал. Савл отвернулся и проскользнул в свою комнату.

Заснул он сразу. Савлу снилось, что ему холодно, и он даже проснулся один раз, чтобы поплотнее закутаться в одеяло. Потом ему приснился грохот и стук в дверь, такой громкий и отчетливый, что Савл проснулся и понял, что это не сон. В крови закипел адреналин, и Савл задрожал. Сердце перехватило. Он выбрался из постели.

Стоял дикий холод.

Кто-то стучал во входную дверь.

Стук не прекращался. Становилось страшно. Савл дрожал, ничего толком не соображая. Еще даже не рассвело. Он взглянул на часы и обнаружил, что только половина седьмого. Побрел в холл. Бесконечное «бум-бум-бум» никуда не делось, и к нему еще прибавились глухие неразборчивые крики.

Он кое-как влез в рубашку и крикнул:

– Кто там?

Удары не прекращались. Он спросил еще раз и на этот раз расслышал ответ:

– Полиция!

Савл попытался собраться с мыслями. Панически вспомнил о маленькой заначке с травой в ящике, но решил, что это глупо. Он же не наркодилер, чтобы на него облавы устраивали. Он уже хотел открыть дверь, хотя сердце все еще рвалось из груди, но тут вспомнил, что нужно бы проверить, действительно ли это полиция. Но было уже поздно. Дверь распахнулась, сбив его с ног, и в квартиру влетели люди.

Синие брюки и огромные ботинки везде вокруг. Савла подняли на ноги. От страха и злости он попытался наброситься на пришельцев, но кто-то ткнул его в живот, так что Савл согнулся пополам. Отовсюду эхом неслись обрывки бессмысленных фраз:

– …холодно, как в жопе…

– …ну и хрень…

– …гребаное стекло, не порежься…

– …сынок его, что ли? Наверняка обдолбанный…

И одновременно диктор утренней программы бодрым тоном рассказывала о погоде. Савл попытался повернуться и посмотреть, кто его держит.

– Какого хрена? – выдохнул он. Вместо ответа его впихнули в гостиную.

Там оказалось полно полиции, но Савл не стал смотреть на полицейских. Сначала он увидел телевизор. Девушка в ярком костюме предупреждала, что сегодня будет холодно. На диване стояла тарелка застывшей пасты, а на полу – полупустой стакан пива. Почувствовав порыв холодного ветра, Савл поднял взгляд. Занавески взлетали крыльями. На полу валялось битое стекло. В оконной раме стекла почти не осталось, не считая пары длинных острых осколков.

Савл затрясся от ужаса и шагнул к окну. Худой человек в штатском обернулся и внимательно посмотрел на него.

– Давайте в участок, – велел он полицейским.

Савла потащили к выходу. Комната кружилась перед глазами ярмарочной каруселью, мимо проносились книжные полки и маленькие фотографии отца. Он попытался повернуться обратно.

– Папа! – крикнул он. – Папа!

Его без труда выволокли из квартиры. Соседи выглядывали из дверей, и в темном коридоре на время становилось светлее. Савл видел непонимающие лица и руки, придерживающие халаты. Полусонные соседи смотрели на него. Он почти плакал.

Разглядеть тех, кто его держал, никак не получалось. Он кричал, умолял, спрашивал, что происходит, угрожал и ругался.

– Где отец? Что случилось?

– Заткнись.

Его ударили по почкам, правда несильно.

– Заткнись, говорят тебе.

Дверь лифта захлопнулась.

– Да что с отцом, черт побери?

При виде разбитого окна внутренний голос Савла заговорил. Правда, Савл его толком не слышал. В квартире было не до того, слишком много там ругались и хрустели битым стеклом. Но в относительной тишине лифта Савл наконец-то услышал тихий шепот.

«Умер, – говорил внутренний голос, – папа умер».

У Савла подогнулись колени. Его поддержали, и Савл бессильно обвис в чужих руках и застонал.

– Где папа?

Снаружи начинался мутный рассвет. Синие огни мигалок освещали полицейские машины и грязно-желтые стены. От морозного воздуха Савл немного пришел в себя. Он отчаянно дернулся, пытаясь рассмотреть что-нибудь за изгородью вокруг дома. Увидел лица в дыре, оставшейся вместо отцовского окна. Увидел, как блестит стеклянная пудра в пожухшей траве. Увидел угрожающие фигуры людей в форме. Все смотрели на него. Один полицейский растягивал между вбитыми в землю колышками ленту, ограждая небольшой участок земли. На этом участке склонился над бесформенной темной массой какой-то человек. Он тоже смотрел на Савла. Разглядеть за ним то, что лежало на траве, не получалось. А потом Савла утащили, и он ничего не успел увидеть.

Его втолкнули в одну из машин. У него кружилась голова, и он ничего не понимал. Дыхание участилось. В какой-то момент на запястьях защелкнули наручники. Савл кричал, но никто не обращал на него внимания.

Мимо пролетали улицы.



Его сунули в камеру, принесли чай и шмотки потеплее: серый кардиган и вельветовые штаны, вонявшие спиртом. Савл нацепил чужую одежду. Ждать пришлось долго.

Он лежал на койке, завернувшись в тонкое одеяло. Иногда слышал внутренний голос. «Это самоубийство. Папа покончил с собой».

Иногда Савл спорил с голосом. Глупость какая. Это совершенно невозможно. Потом голос убеждал его, и Савл начинал паниковать. Часто дышал, затыкал уши, чтобы не слышать голос. Он терпеть не мог слухи. Даже внутри собственной головы.

Никто не сказал ему, в чем дело. Почему его здесь держат. Когда снаружи кто-то ходил, Савл кричал, ругался, требовал, чтобы ему все объяснили. Порой шаги замолкали, и кто-то приподнимал решетку в двери.

– Приносим свои извинения за задержку, – говорил кто-то, – мы займемся вами, как только у нас будет время.

Ну или:

– Заткнись, мать твою.

– Вы не имеете права держать меня здесь! – закричал он в какой-то момент. – Что здесь происходит?

Голос эхом пронесся по пустым коридорам.

Савл лежал на кровати и смотрел в потолок. Из угла расползались тонкие трещины. Он пытался проследить за ними взглядом. Вот бы впасть в транс.

«Почему ты здесь? – нервно шептал внутренний голос. – Что им от тебя нужно? Почему все молчат?»

Савл смотрел на трещины, пытаясь не слушать голос.

И наконец в замочной скважине заскрежетал ключ. Вошли двое полицейских в форме и тощий мужик, которого Савл видел в отцовской квартире. На нем был тот же самый бурый костюм и уродливый темно-желтый плащ. Тощий посмотрел на Савла, который выглянул из-под грязного одеяла и взглянул на него в ответ, отчаянно и сердито. Голос у мужика оказался гораздо мягче, чем Савл думал.

– Мистер Гарамонд, – сказал он, – к сожалению, я вынужден сообщить вам, что ваш отец мертв.

Савл посмотрел на него. А сразу это было непонятно, что ли? Ему хотелось кричать, но слезы помешали. Он попытался заговорить, но из носа и глаз текло, так что он только всхлипывал. Он рыдал не меньше минуты, а потом попытался взять себя в руки. Шмыгнул носом, как ребенок, вытер мокрый нос рукавом. Трое полицейских стояли и бесстрастно смотрели, как он справляется с собой.

– Что случилось? – хрипло спросил он.

– Я надеялся, что об этом нам расскажете вы, – сказал тощий очень спокойно. – Я инспектор Кроули из уголовной полиции. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Что с папой? – перебил его Савл. Повисла пауза.

Петр Паламарчук

– Он выпал из окна, – сказал Кроули, – с большой высоты. Полагаю, что ему не было больно, – снова пауза, – а вы сами не поняли, что случилось с отцом?

Ивановская горка

Роман о Московском холме

– Я думал, что… может быть… я видел там, в саду… Почему вы меня забрали? – Савл дрожал.

ОБРАЩЕНИЕ КО БЛАГОСКЛОННОМУ ЧИТАТЕЛЮ

Кроули поджал губы и подошел чуть ближе.

«Лета к суровой прозе клонят...» — сетовал поэт на пороге своего тридцатилетия. Но куда, уже в свой черед, клонит проза? Стоя у черты того, что академик Д. С. Лихачев счастливо назвал «тысячелетием русской культуры», ответим — к истории. Общество в зрелом возрасте чрезвычайно озабочено вопросом о своих корнях, истоках.

– Савл, позвольте мне извиниться за то, что вы ждали так долго. У меня было очень много дел. Я надеялся, что о вас позаботятся, но этого, видимо, не случилось. Простите. Об этом я еще поговорю.

Главное действующее лицо романа — холм посредине Москвы, носящий имя Ивановского. Имя, которое в просторечии нередко прикладывается ко всякому русскому; поэтому-то здесь, на площади менее одной квадратной версты, и сошлась этих Иванов добрая сотня. Лев Толстой некогда обмолвился о том, что-де стыдно писать про «Ивана Ивановича, которого никогда не было». Так вот, кроме нашего современника Вани-Володи, чьими глазами увидена тысячелетняя история холма, все остальные 99 Иванов совершенно доподлинные. История, а для нас в особенности история отечественная, настолько художественней никогда не бывавших приключений вымышленных «Иванов Ивановичей», что на долю сочинителя оставалось лишь собрать её, освободить от мёртвой шелухи лжи и расположить в наиболее выгодном для обозрения порядке, когда блеск сиюминутной пестроты уступает место могучей красоте единства.

Почему вы здесь… Видите ли, ситуация сложная. Нам позвонил один из ваших соседей, сказал, что кто-то лежит под домом. Когда мы приехали, мы увидели вас. Мы не знали, кто вы… все вышло из-под контроля. Так или иначе, вы уже здесь. Вы расскажете нам свою версию?

Дерзнувший приняться за русский роман ставит себя в чрезвычайно ответственное соседство с высочайшими образцами. Он связан заочною клятвой быть немногословным и вести речь лишь о том, что называется «самое главное». Наследственная крепость духа, связь настоящего со славным прошлым и противостояние всякого разбора сектантству — то есть, в исконном значении слова, расколу,— вот что составляет предмет этой книги. Он злободневен и насущен — недаром же первый сектант-«каженик» явился на Русь всего через шестнадцать лет после её крещения. За протекшие с тех пор десять веков секты оторвали от народного тела не только десятки миллионов старообрядцев, о чём более или менее известно. Малоизученным, а потому и более опасным соблазном служат зародившиеся у нас изуверские толки хлыстов и скопцов, а также их великосветская ветвь — «вольное каменщичество», масонство. Со всею этой нечистью при настоящем жадном любопытстве к родной истории следует быть постоянно начеку, чтобы вместе с сокровищами не откопать тонкий трупный яд.

Савл уставился на Кроули.

Всего двадцать лет назад Историческая энциклопедия могла позволить себе заявление, что «в настоящее время» масонство на Западе «заметной общественной роли не играет», да и в России после 1822 года тоже (автор статьи Ю. М. Лотмаи). А ещё немного спустя пришлось заговорить о том же совсем на иной лад... Между тем немало крови и душ положено было на преодоление в прошлом у нас этих грозных соблазнов; и важно, чтобы выработанное противоядие не пропало даром — слишком большою ценой оно было куплено.

– Мою версию? – заорал он. – Какую еще версию? Я пришел домой, а папа…

В 1986 году наконец вышло в свет первое художественное исследование трудных путей духовных поисков наших предков девятнадцатого века — роман Владимiра Личутина «Скитальцы». Кому-то может показаться, что описанные в нем искания дело давно минувших дней. Но это глубоко неверно. Недаром же на нашем тысячелетнем холме по сей день и час работают не только Российская историческая библиотека с городским отделением Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, но ежедневно звонит православный храм, сотни москвичей и иногородних посещают молитвенный дом баптистов, общину адвентистов седьмого дня и хоральную синагогу; а кое-кто и Управление по выдаче виз желающим поменять Родину. Духовная борьба продолжается, и закрывать на неё глаза безрассудно. Это в особенности показали недавно окончившиеся годы полуправды, когда из-за отсутствия гласности выработалась привычка всякое печатное слово воспринимать шиворот-навыворот.

Кроули остановил Савла, закивав, и поднял руки.

Роман двигается вперёд тремя путями, тремя кругами, имеющими, однако, как загадочная Мёбиусова лепта, одну общую поверхность. Это многоцветная история Ивановской горки, полная самых разнообразных приключений плоти и духа; подлинное жизнеописание вора-сыщика «осьмнадцатого столетия» Ваньки Каина, — и поиск, скорее даже гонки за правдой нынешнего жителя горки, Вани-Володи. О Каине, являющемся как бы его чёрной тенью, следует ещё сказать особо. Тёмного, скажем более — захватывающе-мрачного у него в достатке, как, впрочем, и в нескольких других событиях, происходивших на Ивановом холме; хотя праведниками он тоже обделён не был. Впрочем, праведник стоит на прямом пути, и не его приходится спасать в первую голову; но и всякий человек, покуда ещё дышит душа его, полномочен сделать собственный выбор по совести. Не напрасно же бытовало у нас поверье о том, что само слово «покаяние» идёт от имени древнего грешника Каина. И пусть на поверку «каяться» представляет собой древнейший, общий всем индоевропейским народам глагол — очень многое говорит сердцу именно эта народная этимология.

– Я понимаю, Савл, понимаю. Мы хотим понять, что произошло. Вы же нам поможете?

В конце концов, как водится, все три пути сходятся к перекрёстку трёх классических единств: времени, места и действия; перед действующими лицами встаёт во весь рост вопрос выбора. Но он куда как непрост, поскольку вовсе неоднозначно и Зло как таковое; одно из главных его коварств — навязывание ложного «выбора» меж двумя равно погибельными дорогами, которые где-то в кромешной тьме сходятся вместе. Здесь это мнимое противостояние надменного раскола — и спесивого сознания себя обладателем конечной «истины», никому более не доступной; а отец обоих крайностей один — лукавая гордость, корень всех прочих пороков. На деле же вопрос стоит совершенно иначе: на свою собственную землю опираемся мы — или на тень древнеримских холмов и отживших поверий об «избранном царстве»?

Он грустно улыбнулся и посмотрел на сидевшего на койке Савла. Грязного, вонючего, в чужой одежде, ничего не понимающего, злого, заплаканного и осиротевшего. На лице его появилась гримаса. Видимо, она означала участие.

Ещё в XVII столетии поборник славянского единства Юрий Крижанич сделал этот выбор так: не в уподоблении Руси ветхому Риму, считал он, а в укреплении народных устоев великой славянской державы состоит её сила и спасение. О том же, по сути, говорит и А. С. Пушкин в неотправленном послании к П. Я. Чаадаеву по поводу его первого «Философического письма», опять-таки неоплошно сопрягая вместе двух столь противоположных Иванов, как дед Иван III и внук Иван Грозный:

– Я хочу задать вам пару вопросов.

«Пробуждение России, развитие её могущества, её движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре... клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог её дал».

В романе использованы исторические разыскания Татьяны Ивановны Молодцовой и Сергея Константиновича Романюка, которым сочинитель выражает благодарность.

Глава 2

Страницы, посвященные Ваньке Каину, содержат почти полностъю и дословно его подлинное жизнеописание.

Нумерация глав составлена в хронологической последовательности событий, однако размещены они по-иному, в соответствии с собственно романным порядком.

Однажды, когда Савлу было года три, они с отцом возвращались из парка. Савл сидел у отца на плечах. Они прошли мимо рабочих, ремонтировавших дорогу, и тут Савл вцепился отцу в волосы, наклонился и посмотрел в котел с пузырящейся смолой, на который указал отец. Котел стоял на специальной тележке, и в нем помешивали большой железной палкой. Тяжело пахло смолой. Посмотрев в кипящее варево, Савл вспомнил ведьмин котел из «Гензеля и Гретель», и его охватил внезапный ужас. А вдруг он упадет в котел и сварится заживо? Савл резко отпрянул, так что отец остановился и спросил, что случилось. Поняв, в чем дело, он снял Савла с плеч, и они вместе подошли к рабочим. Те стояли, опираясь на лопаты, и насмешливо улыбались испуганному мальчику. Отец налонился и шепнул Савлу на ухо несколько слов, и тогда Савл спросил, что же такое в котле. Рабочие рассказали, что смолой покрывают дорогу, и показали, как мешают в котле палкой. Савл никуда не упал. Он все еще боялся, но уже не так сильно. Он понял, зачем отец заставил его спрашивать о смоле. Он чувствовал себя храбрецом.



Молоко свернулось в кружке с чаем. У дверей пустого кабинета скучал полицейский. На столе поскрипывал магнитофон. Кроули сидел напротив, сложив руки на груди, и бесстрастно смотрел на Савла:

– Расскажите мне о своем отце.



...Бывали и в нашем отечестве в натуре чудные явления и в обществе великие дела и многие достойные примечания перемены; бывали и есть разумные Градоначальники, великие Герои, неустрашимые Полководцы; случались с многими людьми такие приключения, которые достойны б были занять место в историях; бывали и есть великие мошенники, воры и разбойники; но только мало у нас прилежных писателей... МАТВЕЙ КОМАРОВ, ЖИТЕЛЬ ГОРОДА МОСКВЫ. Обстоятельное и верное описание добрых и злых дел Российского мошенника, вора, разбойника и бывшего московского сыщика Ваньки Каина, всей его жизни и странных похождений. Санкт-Петербург, 1779 г.
Глава восьмая

Отец впадал в ужас и страшно смущался, когда Савл приводил домой девушек. Для него было очень важно не показаться старомодным или отсталым, но, как бы он ни пытался развлекать гостей сына, ничего у него не получалось. Он постоянно боялся сказать что-нибудь не то и боролся с желанием сбежать в свою комнату. Выглядел он при этом совсем неуклюже. Он торчал в дверях, глупо улыбаясь, и серьезно расспрашивал напуганных пятнадцатилеток, чем они занимаются в школе и как это им нравится. Савл смотрел на отца и мечтал, чтобы он ушел. Или яростно пялился в пол, пока отец рассуждал о погоде и экзаменах по английскому.

ВАНЯ-ВОЛОДЯ ВЫХОДИТ НА ОХОТУ



1

– Я слышал, что вы ссорились. Это правда, Савл?



Породила да меня матушка,
Породила да сударыня,
Во зелёном-то саду гуляючи,
Что под грушею под зелёною,
Что под яблонею под кудрявою,
Что на травушке на муравушке,
На цветочках на лазоревых.
Пеленала меня матушка
Во пелёночки во камчатые,
Во свивальники во шелковые;
Берегла-то меня матушка
Что от ветру и от вихорю.
Что пустила меня матушка
На чужу дальну сторонушку.
Сторона ли ты, сторонушка,
Сторона моя незнакомая!
Что не сам-то я на тебя зашёл,
Что не доброй меня конь завёз:
Занесла меня кручинушка,
Что кручинушка великая —
Служба грозная государева,
Прыткость-бодрость молодецкая
И хмелинушка кабацкая...



2



Песня летучею мышью вспорхнула, с тёмной застрехи памяти, словно давным-подавно забытый в толще страниц писчий лист, выскользнувший невзначай на волю из ветхой, набитой ятями книги, которую досужный хитрец играючи выворотил гармошкой. То ли бабка, то ли нянька, то ли ещё кто-то безымянный, стоявший двумя ступеньками ниже на лествице поколений, пел её когда-то над Ваниной колыбелью и сокровенным гостинцем потихоньку оставил в уголке прошлого, уходя навсегда к себе в забытье, — но вот в одно из самых страшных мгновений она и подвернулась под руку, торопясь хоть чем-то утешить, утишить боль.

Пробудившись ещё только начерно, вполсилы, Ваня-Володя тотчас осознал главную навестившую его беду: у него ушла прочь душа. То есть там, где в левой части груди помещается у человека под ребрами сердце, ощутимо бился теперь один лишь заученно трудившийся над перекачиванием по кругу крови рабочий насос, но ни в нём самом, ни где-то «за» ничего уже более иного не оставалось.

Когда Савлу было десять лет, он очень любил просыпаться по утрам. Отец работал на железной дороге и уходил очень рано, и Савл примерно на полчаса оставался в квартире один. Он бродил по всему дому, читал обложки книг, которые отец раскидывал повсюду. Книги были о деньгах, политике, истории. Отец всегда следил за тем, что Савл проходит по истории в школе, и спрашивал, о чем говорили учителя. Он изо всех сил убеждал сына не верить всем словам учителей, совал ему свои книги, открывал их посередине, отвлекался, забирал книги назад, перелистывал страницы, бормотал, что Савл, наверное, слишком мал. Спрашивал, что он думает о какой-то проблеме. К мнению Савла он относился очень серьезно. Иногда эти дискуссии Савла утомляли, но чаще смущали и одновременно вдохновляли.

И тогда перед ним распахнулся бездонный, своеобразно даже красивый совершенною чернотой мрак отчаяния, соседствующий разве с непереступаемой попятной стопою чертой смерти, — всей безпредельной основательностью глася, попросту вопия о собственном царском достоинстве в обширнейшем государстве рядовых неудач и обиходных несчастий, каких служит у него на побегушках тьма-тьмущая.

– Вы когда-нибудь испытывали чувство вины из-за отца?

3

Между тем началось всё как раз с неурядицы куда скромней по размаху, но навряд ли менее досадителыюй: третьего дня — так точно, коли сегодня с утра на дворе четверг, значит, третьего, в понедельник — ушла от него жена.



Ну, это-то, кстати слово молвить, дело вполне житейское, — подумал он, сравнивая два горя дородностию и ростом, — и здесь ещё вполне можно выбирать: либо примириться по обыкновению, либо, напротив, окончательно —

Когда Савлу исполнилось шестнадцать, что-то между ними сломалось. Савл думал, что это нужно просто перерасти, но, даже когда все более-менее устаканилось, горечь никуда не делась. Отец разучился с Савлом разговаривать. Ему нечего было сказать и нечему сына научить. Разочарование отца злило Савла. Отца раздражали его лень и равнодушие к политике. Савл не мог чувствовать себя с отцом непринужденно, и в этом была проблема. Савл перестал ходить на митинги и демонстрации, а отец перестал задавать вопросы. Иногда они ссорились. Хлопали дверями. Чаще просто молчали.

Тут он слегка повёл затянутым поволокою полусонок глазом вправо и окостенел от новой волны испуга, увидав наяву, что лежит не один. Ваня-Володя дёрнулся на тощей, истисканной за ночь повинною головой подушке, не желая сразу поверить в то, кто именно составил ему нынче соседство...

Отец не умел принимать подарки. Он никогда не водил в дом женщин – при сыне. Когда Савлу было двенадцать и его дразнили в школе, отец вдруг без приглашения пришел и долго ругался с учителями. Савл чуть не сгорел от стыда.

Совсем рядышком, и ладони не было расстояния, с мёртвою величавостью могильного памятника роскошно-холодно покоилось потрясающе красивое женское лицо, осенённое полукольцом буйных изжелта-седых кудрей по плечи. Глаза были распахнуты настежь и застыло, нисколько не мигая, упирались в слабо расцветающее ранним весенним светом оконце на дальнем конце пенала комнаты.

– Вы скучаете по матери, Савл? Жалеете, что никогда ее не знали?

— Дай курить, — спокойно приказало лицо, безошибочно угадавши про Ванино пробуждение и одновременно самим расколотым звуком слишком уже знакомого голоса лишая последней надежды ошибиться при узнавании так, чтобы каким-нибудь чудом всё же оказалось, что это не Сонька — жуткая потёмочная душа околотка Сонька Власова по прозванию Рак.

Отец был невысокий, мощный, широкоплечий. Сероглазый, с редеющими седыми волосами.

4

На прошлое Рождество он подарил Савлу книгу Ленина. Друзья ржали – дескать, хреново же тебя старикан знает, но Савл не чувствовал презрения. Только горечь утраты. Он понимал, что на самом деле пытался дать ему отец.

Некогда она была пронзительнейшею красавицей, получившей тот не выслуженный ничем, полный вскрай дар взаймы от скряжистой обычно и на единый талант людской доли; а затем очертя голову отказалась признать права своего ревнивого ростовщика-заимодавца и прямиком загремела в долговую яму к самой судьбе. Неотвратимая внешняя прелесть накатила на дворницкую дочерь-татарку совершенно незвано — и та сразу пустилась пользоваться ею напропалую, нарочно даже изгаляясь всяким свежим успехом перед безответным, присутуленным, метр-с-кепкою мужем, навязанным насильно общим советом землячества. Подлинной её семьею сделалась разухабистая московская улица, — но она же потом и обратилась в палача Соньки, не сладившей с вожжами собственного естества.

Отец пытался разгадать парадокс. Понять, почему его умный, хорошо образованный сын плывет по течению, а не пытается взять от жизни то, чего хочет. Он понимал только, что сын недоволен. Это было действительно так. Савл стал стереотипным подростком, мрачным, неуклюжим и ленивым. Отец думал, что Савла пугает будущее, взрослая жизнь, огромный мир. Савл выплыл, благополучно пережил двадцатый день рождения, но так больше никогда и не разговаривал с отцом по-настоящему.

Первая залётная беременность была скоро пресечена левым абортом, как заколот был потом в своём потаённом студенистом шаре ещё не один недовоплотившийся младенец, чересчур уж настырно, по её мнению, торопившийся проникнуть в подсолнечный мир. Когда же ради расширения жилой площади решено было всё-таки очередного из них «оставить», случилось непредвиденное: ребёнок погиб во чреве, истыканном спицами доморощенных акушерок, так что вытаскивать его тушку наружу в больнице пришлось посредством целой машины из гирь, колёс и капроновых нитей, — но сама Сонька стала с той поры что ни день безостановочно усыхать и года через три превратилась в сущий скелет, действительно напоминающий вялого рака, словно для издевательства увенчанный оставшейся ничуть не тронутой сухоткою невероятной красоты головою, повитой копною пепельных, словно у самой Смерти, волос.

В то Рождество Савл сидел на кровати и вертел в руках маленькую книжку. Это был очаровательный маленький томик в кожаном переплете, украшенный ксилографиями с изображением измученных рабочих. «Что делать?» – вопрошала обложка. Что тебе делать, Савл?

Отчаяние ещё подстегнуло её привычное любвеобилье, которое пришлось теперь уже вовсе некстати, ибо достаточно было только однажды увидать Соньку теперешнюю во плоти даже не полностью, чтобы уже никогда не суметь позабыть этот страшный образ последнего наказания и понести его на всю жизнь в памяти, как подлинный ожог. А позже к цепной своре несчастий прибилось и жестокое поверье, развившееся из уличного прозвания, будто всякий, кто дерзнёт вопреки воплям своей души всё-таки коснуться до Соньки, непременно не кончит добром и притом в весьма краткий срок: рак-болезнь за горло ухватит, пойдет пятнами метастаз по всему телу и заживо-де сгноит...

Книгу он прочитал. Прочитал призывы Ленина к борьбе за светлое будущее, к построению нового мира. Он понимал, что отец пытался объяснить ему этот мир, пытался помочь. Отец хотел указать ему путь. Он верил, что невежество порождает страх, а страх парализует. Кто предупрежден, тот вооружен. Это всего лишь смола, и вот зачем она нужна. А это мир, с ним обходятся вот эдак.

Тогда-то и исполнилась мера её мучений, за которые Сонька была бы всячески достойна искреннейшей жалости, не изостри беда её и так изрядно отравленный гнилыми словами язык. Мужа, зачем-то не пожелавшего даже такую её отпускать, она сама, гнушаясь его любовью, сбила со двора прочь и день-деньской тёрлась в поисках новичка подле тех плотно населённых сараюшек, где собираются после работы мужчины погалдеть про обыденную ерунду над пенною кружкой. Сама Сонька, впрочем, совсем почти не пила, ей приходилось лишь притворяться, выказывая поддельное пристрастие ради последних приличий, — и ежели чужого прохожего не поспевали предварить доброхотные завсегдатаи, он вскоре становился однодневной добычею пропащей детоубийцы. Впрочем, в последние годы и мальчуганы, как раньше говорилось, «в самом наусии» тоже перестали застревать в её худых сетях; единственным уловом служили заезжие восточные или даже африканистые лейтенантики, выпархивавшие стаями после занятий из соседней инженерной академии, но и тех старшие чином умели порою по-свойски предостеречь хоть и на чужеземном наречии, по всё равно столь внятно, что неминуемо попадали под сногсшибательный поток Сонькиных проклятий.



Довольно долго беседа состояла из осторожных вопросов и односложных ответов, но постепенно, почти незаметно, темп стал расти.

5

«Меня не было в Лондоне, – объяснял Савл, – я был в лагере. Вернулся поздно, часов в одиннадцать. Сразу лег. Отца не видел».

...Этот третий уже удар, после тех, что пришлись в лоб и под дых, был бы наверняка наповал, коли б сострадательный Ваня-Володя не поторопился повиноваться женскому сказу и не спрыгнул сейчас долой с кровати за куревом: только тогда он с некоторым облегчением обнаружил, что как завалился давеча порядочно подгулявши, так и проспал всю ночь напролёт одетым в коричневый тренировочный костюм, называемый в просторечии «трико», — и невидимый Промысел тут, как видно, ненадолго всё-таки сжалился, милостиво лишив отважившегося на преступление заповеди прелюбодея способности довершить делом своё задуманное падение.

Кроули настаивал. Игнорировал отговорки Савла. Становился все агрессивнее. Расспрашивал о предыдущем вечере.

С тем живейшим презрением молча следила со спины Сонька, покуда он долго и безуспешно ковырялся в далёком ящике, выуживая заначенные для дымящих гостей папиросы — ибо у них с женою этой страсти взаимно не важивалось. Роясь впотьмах полусогнувшись, Ваня-Володя вдруг явно почувствовал, что насупленно наблюдает за ним не только она, но и вся выморочная — он как-то краем уха слыхал, будто прошлый хозяин чуть ли не здесь прямо дни окончил — длинная комната, брезгливо созерцающая грешное гомозящееся тельце очередного суетливого постояльца.

Потом он безжалостно четко восстановил маршрут Савла. Савлу уже казалось, что его выпороли. Он старался говорить как можно короче, чтобы справиться с адреналином, бушующим в крови. А Кроули наращивал на скелет его ответов плоть и рассказывал о дороге по Уиллсдену так подробно, что Савл снова почувствовал себя на темной улице.

Выдавши наконец неладной гостье потребное, он не сразу вспомнил, что пора бы уже и разогнуться, вслед за чем с каким-то почти слышимым треском развернул привычные за многие годы к согбенному колесовидному положению кости. Затем безнадежно переворошил ещё раз женины книжки на трёх навесных полках — она собирала исключительно путеводители, от бедекеров прошлого века, изданных пароходствами и частными предпринимателями, до нынешних толстых в белых на целлофане обложках и жиденьких в мягких жёлтых. Но на самом-то деле он ещё позавчера перерыл их наискось и поперёк в поисках хоть какого-то указания, куда же могла податься в бега его скорая на подъём половина, и тогда уже подивился в сердцах: путеводительных указаний хоть пруд пруди, ан идти-то и некуда!

– Вы увидели отца и что сделали? – спрашивал Кроули.

— Сошёл с круга вчистую, — горестно произнес он про себя в наставшей там гулкой пустоте и бросился наутёк в прихожую, почуяв всей кожей, что искурившая свою цигарку подруга примётся сейчас одеваться, а уж при этом присутствовать было бы вовсе невыносимо. Распахнув двери, вышмыгнул за них прочь и будто нарочно зацепился здесь сразу взором за двойное наглядное воплощение этого недавно покинутого им заколдованного кольца: собранный своими руками с высочайшей прилежностью из сотни только настоящему знатоку ведомых в подлинном достоинстве деталей гоночно-дорожный велосипед, подвешенный кверху ногами на стене коридора.

«Я не видел папу, – хотел сказать Савл, – он умер, не увидев меня». Но на самом деле он просто всхлипнул, как избалованный ребенок.

6

– Вы рассердились, увидев, что он вас ждет?

Словно назло стремясь ещё ярче уязвить воспоминанием об остановленных недавно безконечных гонках, задний обод сам собою тихохонько обращался против часовой стрелки, стрекоча спицами как кузнечик...

Савл почувствовал, как откуда-то из паха по всему телу растекается страх. Он покачал головой.

Ваня-Володя торкнулся было в ванную, где по неловкости оплошно выдавил в рот наместо содержимого тюбика зубной пасты колбаску пенистого шампуня и, изрыгая страшные хулы попутно с целыми залпами радужных мыльных пузырей, вылетел обратно.

– Савл, вы рассердились? Поссорились с ним?

Тут он вновь осоловело уставился на бывшее свое орудие производства, безотчетно пришевеливая пальцами в широких боковых карманах спортивных порток в обтяжку, смахивавших на сильно выродившиеся гусарские лосины, — а потом вдруг чем-то подспудным осознал, что и здесь тоже находится не один. Поводя по сторонам не сразу обвыкшимися в коридорной полумгле очами, он наконец обнаружил другую пару глаз, хищно блестевших из дальнего угла рядом с вешалкою, сплошь заваленной тёмными одёжками жильцов всех трёх комнат их общей квартиры. Из самой толщи этого плотяного мрака в него и впивались двое зрачков, вокруг коих он уже более угадал, нежели углядел колкие жучьи усы, столь же смоль-смоляной прямой чуб и подбритые виски своего соседа Катасонова, имени которого за суетой недавнего переезда сюда никак не поспевал запомнить; да и мудрено было, поелику того никто иначе чем звучным фамильным прозвищем не величал.

– Я его не видел!

Убедившись, что он раскрыт, Катасонов гулко засмеялся и выразил снисходительное сочувствие:

– Вы подрались? – Он снова покачал головой.

— Докатался, братец? Как поёт поэт Рубцов —

– Подрались?



Стукнул по карману — не звенит.
Стукнул по другому — не слыхать.
В коммунизма облачный зенит
Улетели мысли отдыхать...



Нет.

И тут он ещё раз хохотнул, скрепивши своим смехом верность высказанного утверждения на тот же пошиб, как богомольцы вершат молитву аминем.

– А все-таки?

7

Кроули долго ждал ответа. Потом поджал губы и нацарапал что-то в блокноте. Посмотрел Савлу в глаза.

Правду сказать, он почти не ошибся, ибо, оказавшись теперь на мели — временно безработным и к тому же обезжененным, — Ваня-Володя встал сегодня с одра своего гол аки сокол, но у него-то самого как раз этой простой мысли в мозгу ещё не возникало: так что сосед угадал её, так сказать, наперед.

Обрадованный попаданием собственного предвидения прямо в яблочко, Катасонов, бодро жужжа наподобие тяжёлого майского жука, выкатился из-за вешалочного укрытия и застыл перед Ваней-Володею, молодцевато поводя усами, будто хрущ сяжками. Пока тот размышлял ещё, в каком наклонении произнести положительный ответ, Катасонов ретиво откусил преизрядный заусенец на указательном персте и со смаком проглотил его, для верности предварительно разжевавши в полуотворенной пасти зубами. Кадык его при атом сладострастно забился под тонкою кожей, и, завороженно разглядывая его трепетание, Ваня-Володя наконец решился выговорить внятно:

– Я его не видел! Я не понимаю, чего вы хотите! Меня там не было! – Савлу стало страшно. Когда его наконец отпустят? Кроули не отвечал.

— Пожалуй. Испросачился дочиста.

Кроули с констеблем отвели Савла обратно в камеру. Предупредили, что допросы еще будут. Предложили поесть, но в порыве праведного гнева Савл отказался. Он не понимал, хочется ли ему есть. Он как будто вообще разучился чувствовать.

На это его грустное заявление собеседник удовлетворенно покивал острым упрямым лбом с ворсистым утёсом волос, глубоко врезавшимся в бурное морщинное море.

– Я хочу позвонить! – крикнул Савл, когда шаги в коридоре затихли. Никто не вернулся, и больше он кричать не стал.

— Знаешь, что я тебе скажу, Иван, — не сбрасывая скорости, с маху переключился он на совершенно иной, подчёркнуто деловой склад речи, — продай-ка мне велик! Всё одно ж ты его уже позабросил. Тебе нужны тугрики, а мне, как я есть литсекретарь, на нём куда как способней будет по переулкам от букиниста к букинисту летать: чай, не «Волга», постовой на штраф не позарится, а и попробует — так дворами уйду, шиш догонишь...

Савл растянулся на койке и закрыл глаза.

Ваня-Володя сперва не на шутку испугался этой сделки: ничего себе предложеиьице — взять да загнать, как изношенные башмаки, былого кормильца, угнездившегося тут вековать на покое заслуженную старость!

Он слышал каждый звук. Слышал стук ботинок в коридоре – задолго до того, как кто-то проходил мимо его камеры. Слышал мужские и женские приглушенные голоса. Они то становились громче, то стихали. Иногда кто-то смеялся, мимо здания проезжали машины, слышные даже сквозь стены и кроны деревьев.

Но потом, воскресивши пред внутренним взором все былые невзгоды, которым тот служил неопустительпым живым напоминанием, всякий раз тычась почем зря в глаза подле дверей, — столь же отчаянно безшабашно сдался:

Савл просто лежал и слушал. Дадут ли ему позвонить? И кому он станет звонить? Он арестован? Но эти мысли его почти не занимали. Он просто лежал и слушал.

— Давай, только не глядя, сейчас!

Прошло много времени.

8

— Прямо сию же минуту?! — подивился сверх ожидания скоро добытому согласию Катасоиов, по времени терять не стал и сразу принялся изучать механизм, начавши с выписанного латиницей на раме названия фирмы «Диамант» — конечно, для виду, потому как раз уж подкатился так с лету, то должно быть, успел в одиночестве осмотреть хорошенько вожделенное приобретение.

Савл вздрогнул и открыл глаза. Он не сразу понял, что случилось.

— А ведь он у тебя, Ваня, того: сборная селянка, — изрёк он с видом знатока-доточника, косвенно сбивая цену.

Звуки изменились.

— Угу, — не разобравши этого оттенка, довольно согласился тот. — Своеручпо свинтил от разных машин из наилучших частей.

— Э-э, мил человек, да такой-от ведь и в комок-то не примут...

Казалось, что все звуки мира утрачивают глубину. Они остались прежними, но стали как будто плоскими. Перемена была резкой и необратимой. Звуки остались ясными и звонкими, как эхо в бассейне, но при этом сделались пустыми.

— Зачем же в комок; я лучше ребятам по старой памяти сбагрю, — оскорбился за кровное своё произведение Ваня-Володя, прихлопнув доброго скакуна по седлу, но тотчас сообразил, что теперь уж ни за какие коврижки к треку и за версту не подойдёт — и осёкся.

Савл сел, вздрогнул от громкого скрежета, с которым жесткое одеяло сползло с груди. Он слышал стук собственного сердца. Звуки его тела остались прежними, как будто странный звуковой вампир не смог их высосать. Но сейчас они сделались неестественно четкими. Савлу показалось, что от него остался только силуэт, небрежно наклеенный на поверхность мира. Он осторожно повертел головой, потрогал уши.

— Так что вот как знаешь: с ходу больше тридцатника ни копья, — спокойно оцепив степень его растерянности, произнёс свой жёсткий приговор Катасонов.

— Да ты что, сбрендил?! — взвился бы, если б ещё оставались силы, а то просто так захрипел Ваня-Володя. — Это же разбой середи бела дня...

В коридоре послышались приглушенные шаги. Мимо камеры прошел полисмен, его шаги звучали как-то неубедительно. Савл нерешительно встал, посмотрел в потолок. Паутина трещин на потолке как будто задвигалась, тени незаметно поползли, как будто по комнате перемещался слабый фонарь.

— Да ещё нет ли восьмёрок, — уверенно гнул свое Катасоиов, давая продавцу время сообразить, что, сиявши голову, по волосам плакать не след, и вновь рассчитал удар точно: наморщив от обиды лоб, тот одним махом сорвал велосипед с крюков на пол:

Савл дышал быстро и тяжело. Воздух вдруг стал густым и приобрел вкус пыли.

— На, пробуй, здесь есть где!

Савл пошевелился, повернулся, от какофонии звуков собственного тела кружилась голова. Сквозь странный гул послышались медленные шаги. Как и звуки, которые издавал сам Савл, шаги эти легко перекрывали все остальные шумы. Если другие шаги быстро приближались или удалялись, то скорость этих не менялась. Кто-то медленно шел к его двери. Савл почувствовал, как дрожит пересушенный воздух.

9

Он невольно бросился в угол, не отрывая взгляда от двери. Шаги стихли. Савл не услышал скрипа ключа в замке, но ручка повернулась, и дверь открылась.

— Ишь ты, шустёр, прямо тут! Я лучше на двор сойду,— продолжал додавливать Катасоиов. — Дело оно нешуточное...

Это заняло очень много времени, как будто воздух вдруг стал липким и густым. Петли стонали и скрипели и не сразу замолчали после того, как дверь все-таки открылась.

— Пошли, — решительно дёрнулся за ним Вайя-Володя.

В коридоре горел яркий свет. Савл не узнал человека, который вошел в камеру и осторожно закрыл дверь.

— Нет уж, дудки-с! Покупного коня объезжать положено без помех, — отсёк сосед. — Ты погоди минутку, я только сделаю круг да вернусь за деньгами.

Человек стоял неподвижно, глядя на Савла.

Он чересчур что-то прытко сгинул в парадном, а Ваня-Володя, припомнив о залётной гостье, двинулся было назад к себе. Но сразу в дверях, чуть не влепив ему створкою по носу, на него налетела сама Рачиха и, обдавши пряною смесью густейшего табачища с крутым презрением, тоже прянула наружу, кинув на прощание:

В тускло освещенной камере почти ничего не было видно. Как будто при луне, которая обрисовывает только силуэты. Тьма в глазах, острый нос и тонкий рот.

— Слабак! Слизень...

Тени опутали лицо паутиной. Человек был высок, но не слишком. Плечи напряжены и выставлены вперед, как будто он шел против сильного ветра. Смутно видимое лицо оказалось худым и морщинистым, темные длинные волосы нечесаными лохмами спадали на узкие плечи. Поверх неопрятной темной одежды наброшен бесформенный грязно-серый плащ. Руки человек сунул в карманы, голову наклонил и исподлобья смотрел на Савла.

Ваня-Володя, как ни был готов к подобному оскорблению, всё же обмяк и вновь сгорбился; но, собравшись с остатками воли, заставил себя во второй раз насильно распрямить кости, опять-таки отметив явственный хруст в суставах и — полную выпотрошенность внутри. Вместо души там зияла, разинувши жаждущий зев, одна порожняя и ничем не заполнимая ёмкость.

Он убито прикорнул, свернувшись рогулькою на подоконнике, ожидая увидать вскоре гарцующего в стременах «Диаманта» Катасонова, но тот всё не появлялся.

В камере запахло мокрой шерстью и помойкой. Человек не шевелился.

10

– Тебя никто не тронет.

Постепенно раздумываясь так в полной праздности, Ваня-Володя начал уже не на шутку безпокоиться, потому что отсутствие соседа делалось что ни минута непристойнее; но вот из коридора раздался долгожданный тяжёлый грохот. Бывший уже наготове к прыжку Ваня-Володя рванулся туда что было сил — однако, на удивление, никого за стеною не обнаружил.

Савл дернулся. Он еле видел движение губ, но громкий шепот эхом прокатился в голове, как будто губы эти были в дюйме от его уха. Он не сразу осознал услышанное.

Он уж отважился было заглянуть самостоятельно в смежную комнату, произведя осторожный стук по замку костяшкою согнутого мизинца, но там тоже ничто не отозвалось, и самый последний миг Ваня-Володя опять обробел.

– О чем вы? Кто вы такой?

Тогда его навестило спасительное обходное соображение — зайти спросить совета у старухи Лощёновой, третьей их жилички, настолько степенной и тихой, что у него ещё со вчерашнего вечера зародилось даже подозрение: уж не к ней ли под крыло сиганула с тоски его ушедшая в нети строптивая Вера?

– Ты в безопасности. Тебя никто не тронет. – Лондонский выговор, резкий, утробный шепот прямо в ухо. – Я хочу, чтобы ты понял, зачем здесь оказался.

У Савла опять кружилась голова. Он сглотнул слюну, которая вдруг сделалась густой. Он не понимал, что происходит. Совсем не понимал.

Он сделал ещё три шажка в тёмную глубь коридорной кишки и достиг тонкого лезвия света, лежавшего наискось на полу, вытягиваясь из чуть растворённой двери дальней отдельной комнаты. Кашлянул раз-другой, потоптался и вдруг, как ныряют «рыбкой» головою вперёд в холодный омут, просунулся внутрь, пробарабанив громко в неведомое пространство. «Можно к вам в гости, Евдокия Васильевна?»

– Кто вы? – прошипел он. – Вы из полиции? Где Кроули?

В ответ преспокойно донеслось следующее: