В этот момент Джоан услышала пронзительный крик, донесшийся с дворцовой стены. Поднял тревогу один из охранников, стоящих на карауле у ее дверей. Он предупреждал других, что была предпринята попытка к бегству. Джоан слышала глухие удары своего сердца. Она попыталась двигаться быстрее, но под тяжестью каждого шага старые кирпичи крошились, грозя обвалиться, поскольку раствор уже плохо держал их. Сколько еще времени она сможет простоять здесь? Очевидно, они с Алмазом оказались непомерной ношей для древнего карниза.

Кроме того, он столь же безусловно, как и бездоказательно, понял, что служит сейчас живою пешкой в чьей-то замысловатой пространственной игре, и сознание это тотчас естественно породило в нём живейшее желание смешать, спутать ходы надменному гроссмейстеру, направившись вовсе не туда, куда ему было назначено непрошеным путеводителем и положено как будто непереступаемыми правилами поведения в беде.

Джоан посмотрела в сторону дворцовой стены. Несколько охранников бежали туда по лестнице. Их оружие блестело на солнце, и было слышно, как клацают затворы, кричат люди и топают ноги.

3

Раздался еще один предупредительный окрик, после чего действия солдат заметно активизировались.

Он лишь из одного приличия, чтобы не оскорблять показательным невниманьем, проследовал ещё немного за табунком краезнатцев к верху горушки, прислушиваясь поневоле к частному разговору, который вёл по пути к следующей остановке руководительственный мужчина с прицепчивою доточницей, всё никак не желавшей успокоиться из-за лишения великой радости поползать немного ужом по подпочвенным норам. В приватной беседе тот куда пространней пересказывал ей предположения и поверья, что соединенными стараниями с подлинными землекопами превратили весь холм в некое подобие чудного муравейника.

Джек повернулся к Ральфу.

Не считая ходов, сообщавших палаты и храмы между собою, сказания протягивали их нити далее ко Кремлю и даже за Москву-реку на посады. Впрочем, не всё оно вышло на поверку одним лишь сплетением россказней: когда в начале тридцатых годов рыли открытым способом вдоль по Мясницкой до Красных ворот метро, одно из преданий удалось подвергнуть учёному испытанию. На дворе роскошного особняка княгини Юсуповой — графини Сумароковой-Эльстон в Хоромном тупике, где нынче Сельхозакадемия, а некогда был охотничий дворец Иоанна Грозного, издавна вызывали чрезвычайное любопытство четверо люков, уводивших, как думали, в глубокое подземелье. Два из них по вскрытии оказались напрочь засыпаны, третий просто, обыкновенный колодец, — а вот последний, четвёртый, как водится, и был настоящим ходом, спускавшимся по направлению к Белому городу.

— Достань револьвер и прикрой меня.

— Что? Мы собираемся штурмовать дворец? Нет, приятель, поступай как знаешь, а я сам по себе.

Множество ответвлений, по большей части обрушенных намеренно или же загромождённых оползнями подмытой почвы, убегали от него в стороны к домам местной масонской знати, которая имела здесь некогда даже и особый свой храм в славной Меншиковой башне, куда как будто тоже существовал нарочный лаз из-под земли. Скопившийся за века едкий газ тушил керосиновые фонари и колол очи не шибко оснащённых исследователей, да и подпиравшие сроки строительства не давали возможность особенно забираться вперёд, и поэтому поиски пришлось остановить в самом ещё зачатке. Но, как предполагается, главная вена этой подспудной системы вела в самое сердце столицы, через Хохловку ныряя под Иванов холм до Солянки и виясь далее книзу.

Ральф бросил оружие и двинулся через площадь. Он еще раньше приметил небольшое кафе за углом и теперь направлялся туда. Поскольку он больше не собирался подвергать себя опасности без особой необходимости, то решил в этом симпатичном местечке переждать события, в которых Коултон отвел себе роль Джона Бэрримора. Ему, конечно, нужен был алмаз, но не ценой жизни.

4

Джек проводил Ральфа взглядом. Вот дерьмо! Ему давно следовало понять, что Ральфа волновала только собственная персона. Каким же надо быть идиотом, чтобы беспокоиться о безопасности этого недомерка! Джек нагнулся, поднял револьвер и заткнул его за пояс Он посмотрел на Джоан. Все его несчастья происходили оттого, что он всегда был слишком сентиментален.

А в начале ещё нашего века в газетах прошелестело однажды сообщение, будто при земляных работах для центральной городской электрической станции на Соляном дворе, где во времена оны располагались владения Малюты-Богдана Скуратова-Бельского, на глубине в пять сажен обнаружен был засыпанный с головой полусгнивший колодезный сруб. Снявши восемь аршин древних бревенчатых венцов, на дне его натолкнулись на хорошо сохранившийся остов лошади, а под ним на некотором расстоянии нашли мужской скелет. На ногах у него были сапоги с загнутыми кверху носками, а рядом отыскался и другой, женский уже сапожок...

На площадь выбежали люди Омара, вооруженные до зубов; у всех были автоматические винтовки последнего образца, ленты с патронами, ножи и револьверы.

Джек был уверен: все, что на них было, включая материал, из которого сшита форма, и даже козырьки фуражек, помечено клеймом «Сделано в США». Поистине, они жили в безумном мире, который политики сделали еще более безумным.

Конечно, вся эта недосказанная головоломка из ветхих ужасов неминуемо; породила пропасть страшных догадок о несчастных следствиях любви в опричное лихолетье. Впрочем, тут романтические выдумщики несколько намешали в московской географии, ибо сей Соляной двор был отнюдь не родня тому, что остался жить своей тенью в имени улицы Солянки, — он заодно с Винным стоял тогда против храма Христа Спасителя, на Болоте. Но всё-таки упрямая правда вещественной достоверности, безконечной в стремлении уточнять всё до мельчайшей подробности, всегда остается ниже достоинством правды художественной, что при той же безпредельности в поиске истины направлена не долу, а вверх. Потому-то в двадцатые годы появился даже довольно ловкий приключенческий роман «Подземная Москва», где допотопные басни и дитячий восторг перед скороспелыми преобразованиями соединяются иногда довольно успешно с подлинными разысканиями одержимого охотника за библиотекой Ивана IV — профессора Игнатия Стеллецкого.

Поднялся страшный шум, пока солдаты обшаривали каждый уголок в поисках врагов из близлежащих деревень, которые должны были скрываться где-то здесь. Но поскольку солдаты оказались без руководства, бедные вояки как-то быстро сникли и растерялись. Однако в следующий момент Джек услышал громкий голос человека, который выбежал на площадь, отдавая приказы.

5

Джек бросился к повозке, запряженной волами и груженной сеном. Обернувшись в последний раз в бросив взгляд на приближающихся солдат, он попытался запрыгнуть с нее на крышу одноэтажного дома, однако, неверно определив расстояние, чуть не промахнулся. Ухватившись за край крыши, он повис, став отличной мишенью и легкой добычей для стрелков Омара.

На это звучное имя как бы некий замочек ответно щёлкнул у заглуппюй дверцы где-то в заповедных хоромах памяти Вани-Володи, но вход, охраняемый им, будучи отперт, словно ещё ожидал какого-то дополнительного движения, чтобы отвориться как следует нараспашку.

Первая пуля рикошетом отскочила от стены и просвистела почти рядом с лицом Джека. Он повернул голову и попытался сосредоточиться на том, чтобы забраться на крышу. Он не выспался накануне ночью, и это теперь чувствовалось: тело будто налилось свинцом, и, как он ни силился, руки не слушались его. Позади он услышал крики солдат: «Американец!»; затем снова началась стрельба и засвистели пули.

— Кстати сказать, — просунул опять свое коронное словцо для перехода на боковую ветвь повести рассказчик-водитель, не замечавший как будто Ванина чрезвычайно возросшего любознайства, — это был человек со старым академическим образованием, настолько болевший жаждою отыскать скрытый в московской земле клад мысли, что даже собственную свою квартиру обставил он наподобие подземной галереи, выложив в нишах настоящие, найденные при раскопках черепа, осколки посуды и прочее ископаемое добро среди магического полумрака, оттеняемого тревожным мерцанием свеч. А перед самой уже смертью —

— Ну давай, давай, Джек, — подгонял он себя, — если ты мог выделывать такие головокружительные трюки на водных лыжах, то неужели не покоришь эту чертову крышу?

Тут они подошли вплотную к перекрёстку Подкопаева с Малым Вузовским, и Ваня-Володя вдруг, не обинуясь, резко свернул назад. Причём побудительным поводом к сему отнюдь не в первую голову послужило соображение о том, что назначенная здесь обманнически Катасоновым встреча должна была даже при счастливом сложении обстоятельств состояться только под вечер. Настоящим двигателем для решительной перемены пути стало окончательно окрепшее воспоминание о том, что жена-то как раз перед исчезновением своим и читала здоровенную зелёную папку, в которой благодарный поклонник этого самого Стеллецкого собрал все труды, статьи и заметки, какие тот за долгий срок жизни успел напечатать в различных изданиях о подземных тайнах столицы.

Одна из пуль угодила рядом с рукой Джека, и он инстинктивно отдернул ее. Не выдержав нагрузки, вторая рука тоже начала соскальзывать. Он вновь быстро ухватился за крышу.

Ваню-Володю все это привлекало тогда столь же мало, как и прочие женины путешественные затеи; но единственной вещью, показавшейся ему заслуживающей внимания, была судьба кладоискателя лично.

Сделав глубокий вдох и собрав все силы, Джек подтянулся одним рывком и, наконец, выбрался. Солдаты прицелились в тот момент, когда он перекатился на живот. Огнем автоматов они изрешетили край крыши и всю стену, срезав ее примерно на дюйм.

Поиски затаённых сокровищ во чреве Москвы довели его в итоге до редкого и вместе с тем как-то своеобразно хитро связанного с упорными попытками проникнуть в скрытые недра естества заболевания, именуемого афазией: расстройства сообщаемости речи при полной сохранности её органов. Оно может иметь разновидные проявления, равно на свой лад загадочные; в его случае вышло так, что вполне разумные мысли, преображаемые в слово, искажались на выходе до неузнаваемости, обращаясь в сущую тарабарщину, которая была совершенно невнятна всем — кроме самого говорящего. Он был обречён безнадежно досадовать на отказывавшихся понимать его устно близких и дальних, сносившихся с ним лишь при посредстве грифельной дощечки, а они, в свой черед, напрочь лишены возможности восстановить эту связь.

Между тем на площади поднялся шум, крики, началась паника. Торговцы, дети и животные беспорядочно метались. Овцы, напуганные стрельбой, бросились бежать, сметая все на своем пути: они опрокидывали лавки, сносили палатки, переворачивали повозки, груженные товарами, фруктами и овощами. На землю летела глиняная посуда, тут же превращающаяся в черепки, медные и латунные лампы. Пара волов, запряженных в большую повозку, поддалась всеобщему смятению и рванула. Ослепленные страхом волы изо всех сил пробирались сквозь толпу, давя цыплят и сминая клетки с голубями. Остановить их было нельзя, и они топтали все, что попадалось на пути.

Как выяснилось позднее, в шестидесятые уже годы, при этой форме болезни образованный человек порою незаметно для себя переходит на тот иностранный язык, который последним в жизни постиг. В довершение невзгод профессора-полиглота у него это оказался арабский, коего так никто из окружающих вплоть до его смерти и не разобрал; и лишь впоследствии случайный заброжий гость, произнеся несколько самых обиходных слов, сообщил им разгадку, которая уже не могла никому принести облегчения...

Дети пронзительно кричали и плакали, зовя матерей. Торговец шелком делал отчаянные попытки спасти драгоценные рулоны тканей, когда овец понесло на его лавку. Они выбили опоры из-под полосатого навеса, и тот рухнул. Две овцы запутались в толстой ткани и никак не могли выбраться. Обезумев от страха, они бились в панике, то и дело задевая беднягу продавца. Его крики о помощи потонули в общем хаосе, воцарившемся на рынке.

***

6

Расположившись на гребне очень высокого бархана, Тарак и его братья ждали сигнала от Джека. Все утро Тарак мерил бархан шагами, то и дело поднося к глазам бинокль. Однако на горизонте ничего не было видно, хотя они занимали самую выгодную — насколько позволяла местность — позицию.

Покуда память услужно выуживала из прорвы забвения это путеводное происшествие, покорные новой прихоти воли стопы уже заводили Вашо-Володю в самое несомненное, не воображаемое вовсе подземелье. Опрометчиво указанный всеведущим рассказчиком вход в него находился совсем под рукою: стоило лишь проникнуть в одну из арок разлапистого серого здания, расположенную встык с бывшей монастырской оградой, и затем решительно опуститься в широченную тёмную пору для машин, освещаемую редкими лампочками, подвешенными в зените бетонных сводов.

Этого момента Тарак ждал пять лет и уже начинал терять терпение. Омар столько времени держал в плену драгоценного Алмаза, что мусульманские племена больше не могли жить в раздоре и вражде. Он сильно сомневался в том, что американцы смогут помочь, и не исключал возможности, что Коултон только все усложнит. Но Тарак отчаялся, поэтому был рад любой помощи.

Как только отважный пешеход достигал здесь дна, он оказывался в целой подземной деревне с улицами и проулками, сходящимися и вновь разбегающимися врозь от нескольких перекрестных площадей. По сторонам проездов рядами тянулись двери гаражей, складов и прочих хозяйственных угодий. Потолок, увитый жилами согласно виляющих труб, был по большей части черным-черно закопчён; с него по временам сыпалась кирпичная крошка или верзилась прямо на лоб шальному ходоку увесистая ледяная капля. Ворота все, как один стояли заперты, а то и вовсе срослись со стенами так, что в них скапливалась могучая сосулька в человеческий рост, молча свидетельствующая о том, что сюда давно уже не наведывались ни хозяин, ни вор.

Он видел, как пастухи и жители окрестных деревень направлялись на рынок. Лучше бы эти люди делали свои дела в другом месте. Ему было ненавистно думать, что все они находились под властью Омара. Это был неудачный год для скотоводов, пастухов и фермеров. Засуха принесла неисчислимые страдания, и Тарак лелеял надежду, что с освобождением Алмаза племена объединятся, будут делиться пищей и водой, облегчая жизнь друг другу. Тарак знал, что Алмаз научит их заботиться не только о душе, но и о теле.

Открытые для передвижения пространства стеснялись там и сям пузатыми колоннами с арками, а тёмные закуты дышали затхлостию и страхом, возбуждавшимся в душе залётного посетителя полной безлюдностью окружающего его утробного мiра.

В очередной раз Тарак достал бинокль и посмотрел в сторону деревни. Неожиданно ружейная пальба разорвала безмолвие Сахары. Он услышал вопли боли и отчаяния. Тарак схватил винтовку, поднял ее над головой и издал клич дервишей.

В ответ на этот сигнал его братья и сподвижники вскочили на ноги и разом закричали. Наконец-то для них наступил день избавления!

Проследовав сквозь немые строи помеченных одними номерами да изредка краткими непристойностями створок, Ваня-Володя наконец добрался до самой дальней площадки, где встречались три больших проезда, образуя здесь род кольца. По бокам его окружали железные двери, на которых он и прочёл те нелепые и порядком-таки угрожающие немецкие обозначения —

Дервиши ринулись к своим лошадям и верблюдам, а один из них стал раздавать оружие. Воинственно потрясая винтовками над головами и вопя что есть мочи, дервиши поскакали вдоль бархана. Кочевники неслись, как туча, напоминая завоевателей из старинных сказок. Их яркие разноцветные бурнусы и платки развевались по ветру. Предводительствуемые Тараком, они летели к стенам ненавистного дворца.

ZELLE 9

Они летели навстречу своей судьбе.

ZELLE S

VORSICHTIG!

Глава 11

Четвёртое дверное полотно осталось не подписано, и как раз из-за него-то, не успел ещё Ваня-Володя освоиться толком с положением, отчётливо послышались громкие шаги, сопровождаемые тремя мужскими голосами. Дверь отпахнулась со ржавым криком петель, и оттуда вывалились наружу вполне отечественного извода дядьки, очевидно только что раздавившие в надёжном убежище косушку; заприметив напуганного неравною встречей чужака, они сразу сообразили, чем вызвано его опасливое недоумение, и грубо загоготали.

Ральфу, в разгар упомянутых событий пересекавшему двор, так и не удалось добраться до кафе, где он предполагал дождаться Джека. Джек уже забрался на крышу и перелез через стену, а Ральф все стоял, будучи не в силах сдвинуться с места. Он во все глаза смотрел на несущихся овец, которых было так много, что они напоминали белое шерстяное одеяло. Впервые в жизни Ральф заметил, что у впавшей в ярость овцы дикие красные глаза.

— Милости просим в рейхсбункер! Жаль, не застал портвейнгеноссе Бормана — съёмки на той неделе закончены. Ну, не горюй, недолго подвалу пустовать: скоро опять киношники с фашистами пожалуют, так что оставь, браток, телефончик, можем и к самому фюреру сводить, он тут частенько по соседству посиживает!

Ральф попытался открыть рот, чтобы позвать на помощь, но не мог издать ни звука. Овцы с оглушительным топотом неслись во двор. Ральф повернулся и побежал. В следующий момент он был сбит и затоптан обезумевшим стадом.

Не переставая производить свежепромоченным горлом издевательский клёкот, шустрецы завернули за ближайший же угол, превратившись в собственное эхо, а потом и вовсе сгинули в подвальных закоулках.

***

Ваня-Володя, стараясь не особенно обижаться на задирательные возгласы, терпеливо выждал, пока нежелательные свидетели отойдут подале, и тоже, в свою очередь, проник за безымянную дверь.

Положение Джоан в полном смысле слова становилось настолько шатким, что она выбрала другой путь спасения — бельевую веревку. Услышав крики, стрельбу и топот овец, она посмотрела вниз: Джека нигде не видно. Ей казалось, что он забрался в воловью повозку, но теперь не было ни повозки, ни Джека.

За нею он обнаружил полого опускающийся книзу ход, крытый поверху полукруглым сводом, — но уже ближайшее его продолжение терялось в кромешной тьме. Под ногами мерзко хлюпала непонятная жижа; едва только втюрившись в неё, он мигом отпрянул в сторону и тут в кирпичной пазухе натолкнулся на щедро оставленный безвестным доброхотом широкий свечной огарок.

Она медленно перебирала руками веревку, огибая белье, которое билось на ветру. Что-то белое хлопчатобумажное, по-видимому, нижнее белье, хлестнуло ее по лицу, больно задев глаза. На мгновение она ослепла, затем переставила правую руку, стараясь не смотреть вниз.

Ваня-Володя почти безнадежно размыслил, что можно будет, конечно, как-нибудь попытаться подпалить его от раскалённой лампочки, ежели только суметь забраться под потолок, что, впрочем, выглядело весьма неправдоподобно; но на всякий случай всё же хлопнул слегка кистями по карманам в поисках спичек, каковые у него, как человека некурящего, обычно отсутствовали. Поэтому он и сам был полезно удивлен, услыхавши тугой ответный щелчок коробка, который с утра ещё подавал Рачихе, да и позабыл вернуть на законное место в комод.

Для человека, который испытывал панический страх перед высотой, она провела слишком много времени в воздухе, по крайней мере с момента ее знакомства с Джеком. Но куда же он делся?

Чиркнув несколько раз втуне серой о серу, он еле угораздился затеплить непокорный обмылок стеарина и, защищая его сомкнутого лодочкой ладони от низкого коварства сквозняков, двинулся крадучись под уклон.

Опять раздалась стрельба. Это обнадеживало и означало, что Джек жив, в противном случае они перестали бы стрелять. До сих пор по ней не было произведено ни единого выстрела. Джоан уже стерла руки о веревку, и это причиняло ей мучительную боль. Всякий раз, отпуская одну руку, она боялась сорваться. Руки дрожали от напряжения, но собрав всю свою волю, она заставляла себя двигаться дальше.

8

Она подбадривала себя, повторяя, что Джек жив, и это поддерживало угасающую надежду. Не будет надежды — она не доберется до другого конца веревки.

Навряд ли он смог бы сейчас ответить толково: чего именно ищет в этой каменной щели, — действительно, не Веру же, но и не душу, — но одновременно какая-то запрятанная внутри стрелка, следящая направление судьбы, совершенно внятно указывала Ване-Володе, что в данный миг та лежит в точности в той же стороне, куда направляется и неведомый ход.

А Джек был уже на крыше и смотрел на Джоан. Он забрался на ближайшее к ней здание, но все же был довольно далеко.

...Впрочем, как ни внимательно стерёг он плотно убитую временем дорожку под ногами, стоило лишь разок отвлечься, заглядевшись на струи валящего изо рта сырого пара, как Ваня-Володя тотчас врюхался по щиколотку в чёрную лужу, заправскою камбалой подладившуюся под крепкий пол, и насквозь промочил левый ботинок. Выматюкавшись как следует, он попробовал было идти помедленней, но тогда почувствовал изрядный озноб: здесь оказалось не в пример холодней, нежели наверху.

— Давай, давай! — крикнул он.

Несколько раз по сторонам встречались наглухо зашпандоренные дверцы боковых ответвлений, дорога в которые поросла густопсовою плесенью и, видимо, давным-подавно не была торена. Сперва он ещё искал глазами какой-либо раз, метки для служебного пользования, но при всей пристальности наблюдения так и не обнаружил ни единого знака. Постепенно, однако, Ване-Володе сделалось ясно, что ход рассчитано содержится так, чтобы всё в нем было противоположно сказочному складу: хотя здесь не однажды попадались развилки и перепутья, где по былинному обычаю положено было гнездиться заповедному камню «налево пойдёшь — направо пойдёшь» или хотя бы, ёрническим пошибом, «иди домой», — чьё-то настырное тщание управилось так, что у ходока не было вовсе выбора, и чистая дорожка всегда оставалась одна, а все прочие стояли надёжно заключены или даже завалены.

Джоан открыла глаза и посмотрела вниз — туда, где он ждал ее! Он замахал руками, показывая, чтобы она пошевеливалась. Джоан положила одну руку поверх другой — они, должно быть, уже кровоточили — а Джек все покрикивал на нее, сгорая от нетерпения.

9

— Ты бы сам попробовал! — огрызнулась она в ответ. Ей оставалось преодолеть еще двадцать футов, чтобы добраться до крыши, где стоял Джек. Нужно проделать этот путь, сказала она себе, и двинулась дальше. Превозмогая ужасную боль в руках, продвинулась еще на пять футов и вдруг услышала пронзительный крик дервишей, которые под предводительством Тарака влетели в деревню. У некоторых поводья были зажаты между зубами, в одной руке они сжимали саблю, в другой винтовку.

Придерживаясь время от времени озябшей рукою за сочащие влагу стены, больной камень которых легко отслаивался пластами, Ваня-Володя сразу сообразил, что тому должен быть не один век возрасту. Ведь само вещество это было ему когда-то отнюдь не чужим, но на каком-то повороте молодости — или и в самой доле тоже отсутствует на деле прямая вольготность, а всё единожды уже наперёд предуказано? — он забросил его ради более соблазнительной забавы...

Последние овцы пробежали через базар, оставив затоптанного Ральфа в полубессознательном состоянии. Убедившись, что все овцы разбежались, он с трудом поднялся на ноги и оглядел свой разорванный в клочья костюм, весь в земле, песке и навозе, которые буквально въелись в ткань. Ральф поднес рукав к носу, и его чуть не вывернуло наизнанку. Он отряхнул от пыли шляпу и обернулся.

Как раз о ту пору, когда Ваня заканчивал десятилетку, к их прежде захолустной окраине, Грачёвке, вплотную подступила безостановочно раздающаяся вширь, наползая на бывший тихий уездный мiр, новая стройка. Недолго размышляя, пошёл по соседству работать каменщиком и Ваня, причём настолько вскоре в первом же деле своём преуспел, что его с радостью послали на полугодичные курсы реставраторов иа Мантулинской улице. И чуть ли не кремлёвские стены предстояло Ване впоследствии крепить, не перевесь на свою чашку весов другое молодецкое увлечение — велоспорт.

Его глаза округлились, когда он увидел, что прямиком на него с воплями и гиканьем несутся дервиши. Ральф отчаянно замахал руками и стремительно нырнул во фруктовые ряды, перевернув повозку и нарушив стройность пирамиды, сложенной из авокадо, манго и гранатов. Открыв глаза, он увидел лица трех разъяренных торговцев, изрыгавших проклятья. Ругаясь по-арабски, они набросились на него, размахивая кулаками. Отражая их удары и пинки, Ральф не обращал внимания на топот конских копыт: дервиши пронеслись мимо.

С издетства ещё навык он гонять дни напролёт по просёлочным тропинкам и мягкотелому под солнцем асфальту Подмосковья; позже, парнишкою с ломким гласом, записался в секцию на стадионе «Юные пионеры», докуда ехать от них было по прямой Ленинградским трактом, и, будучи жилист и вместе с тем лёгок, да ещё при невеликом своём росте, быстро стал делать приметные далеко за пределами прежнего узкого окоёма успехи.

Миновав Сук, они устремились к внутреннему дворику дворца. С высоты своего неудобного и опасного положения Джоан сравнила их с конницей, которая спешила на выручку. Она не знала, кто были эти всадники, но они налетели на солдат Омара как чайки, камнем падающие в море за своей добычей. Завязался рукопашный бой, в котором кочевники явно теснили противника. Мелькавшие в воздухе длинные мечи опускались на головы солдат, которые вскинули винтовки, но так и не успели открыть огонь, поскольку наездники атаковали их сзади.

10

Джоан висела прямо над Джеком.

Трек, где он занимался, располагался на прежнем Питерском шоссе позади царского павильона, оставшегося здесь единственным напоминанием о художественно-промышленной выставке конца прошлого века. Ещё за год до начала .нашего столетия, как бодро гласила пояснительная доска при входе, на этом поле — знаменитой Ходынке — начались первые соревнования, правда, сперва конькобежные. В тридцать пятом основана была Василием Ипполитовым и велошкола, а уже сын его Игорь сделался пятнадцатикратным чемпионом страны.

— Прыгай! — крикнул он ей, надеясь, что она услышит, несмотря на грохот.

— Ты поймаешь меня?

Как это состоит в заводе у немалого множества наших соотечественников, все свои старания вкупе с самим сердцем отдал Ваня не главному занятию, а побочному; почему, едва закончивши реставраторские курсы и махнув рукою на слёзные мольбы старого наставника, убеждавшего, будто толковый строитель сейчас чуть ли не самый нужный у нас человек, он отправился отнюдь не в сторону Кремля, а в направлении строго обратном — на юношеские соревнования в город Тбилиси. Там легко счастливый доселе Иван играючи занял второе по всему Союзу место — и участь каменных дел мастерства была решена.

— Поймаю!

11

Джоан сделала глубокий вдох и разняла руки. Пока она летела, мелькнула мысль, что следовало бы поинтересоваться у Джека, как приземляться — сначала на ноги, упасть и покатиться или сразу на пятую точку. Она выбрала второй способ, надеясь, что Джек все-таки поймает ее.

После этого и ещё других подобных ему пусть не перворазрядных, но отменных успехов Ване засветила впереди уже добытая прямо в седле поездка на зарубежные соревнования. Вскоре он на самом деле отправился в иные земли, но несколько иным макаром.

Она приземлилась в его расставленные руки, но сила ускорения опрокинула их обоих и швырнула на крышу. Джек застонал, и она решила, что он разбился из-за нее.

Как раз подкатило время призыва и, являясь в своем роде образцовым юношей, вытянул Ваня за ремень из настоящей кожи жребий служить в Германии. Ещё дома, в «учебке». он благоразумно не стал особенно распространяться про зодческие свои навыки, а вновь двинулся проторенной спортивной тропою — и в итоге столь дальнее перемещение изменило лишь название клуба на его майке, а гонки опять продолжились почти что в точности те же.

— Ну, как? — произнес он, улыбаясь. Джоан бросилась ему на шею.

Так, бодро и не останавливаясь, проездил он положенные два года и ещё более окрепший возвратился в природное своё отечество, где первым делом снова отправился в «Юные».

— О, Боже! Ты жив!

...Петляющий плавным изгибом, будто заповедная Мёбиусова лента, свихнувшая своей едииозавитою плоскостью не одну прямолинейную голову, подземный ход извернулся теперь уже так, что Ваня-Володя потерял направление движенья, перестав понимать, в которую именно сторону нынче грядёт. К тому же вместо понижения дорога пошла всё явственней в гору — столь же вкрадчиво, но властно приглашая следовать за собою, как некогда и в большой жизни наверху пришлось ему подвигаться невдолге после армейского двоелетья.

Она осыпала его поцелуями, провела рукой по его волосам и снова обняла. Да, она не ошиблась — он пришел, чтобы спасти ее, а это значило, что он по-прежнему пусть немножко, но любит ее.

Сколь ни свеж по возврате со службы был Ваня, но пионером его никто больше ни с лица, ни со спины не кликал; и так неприметно, однако вполне настырно подпёр его срок уступать место ещё более молодым, а самому подыскивать какое-то иное сочетание труда и бега. Выбор его лежал между помощником тренера и механиком по машинам. Будучи от рожденья чрезвычайно рукаст и к тому же наделён богатогою толикой любви к самостоятельности, он предпочёл — или снова она сама его предпочла — вторую дорожку.

Тут она вспомнила, что Джек был с каким-то человеком.

Внутри стадионного чрева в его ведение отошли тогда обширнейшие, не везде даже толком освоенные цокольные помещения с целым царством всеразличпых станков, рам, колёс, деталей и резиновых трубок, королём которого был единолично он сам. Не давая рукам прохладительного покоя, Ваня вскоре оборудовал на славу это своё чрезвычайно необходимое для всякого, кто только желал ездить без неприятных приключений, хозяйство. Уважение, где подлинное, а где и поддельное с лебезятиной, было первым плодом этих добросовестных кипучих стараний; а постепенно возраставшее в душе деревце законной рабочей гордости обещало принести ещё новые, будучи щедро удобряемо посредством многих ухищрений и затей, коим он опять-таки служил самодержавным господином в своём скрытом под поверхностью государстве.

— Чумазый коротышка, которого я видела с тобой, — это тот тип из Картахены?

— О, это длинная история. Бежим отсюда, — сказал он, поднимаясь и помогая ей встать.

12

— Нет, я не уйду без моего друга.

И всё бы оно шло прямо-таки разлюбезно, кабы только не Вера. Познакомились они с нею как раз невдалеке от того же стадиона после одного из самых выигрышных его заездов, когда, будто хвост у кометы, за большою удачей протянулся вслед шлейф ещё средних везений и мелких случаев. Причём до самого последнего года, до того поворотного в своём роде разговора, который удвоил его личное имя, скравши взамен фамильное прозвище, он почему-то уверенно считал, что пленил её ничем иным, кроме мужской силы и вольного молодечества.

— Какого друга?

Вернувшись ненадолго из-под Берлина в отпуск, Ваня в форме навестил со вполне основательными намерениями дом Веры, единственной на тот день дорогой ему души в Москве, ибо отца-матери лишился ещё в отрочестве, а близких родичей и вовсе не имел. Тогда же они по её настоянию исполнили занятный, хотя, конечно куда какой уже неходовой обряд обручения; а сразу по окончательном водворении Вани в гражданский мир сделались законными во всех смыслах мужем с женою.

— По камере. Вон он, — Джоан показала на бельевую веревку, с которой только что спрыгнула.

Покуда Ваня месил армейские колеи, Вера успела осечься довольно-таки больно при попытке поступить в университет на историка и работала тогда — как и сегодня должна бы, коли б не скоропалительный отпуск по собственному желанию — в городском бюро путешествий в Петроверигском переулке, в левом верхнем углу той же Ивановской горы. Место это было чрезвычайно плотно обжито зимою и летом толкущимися там путёвочпиками, обсуждая сравнительные достоинства всяких мест для деятельного глазения и поучительного досуга, втихомолку ведущими мену и торг соответствующими бумагами.

И тут они увидели, что Алмаз шел по веревке, как канатоходец. У него не было в руках никакого балансира, однако двигался он совершенно непринужденно, словно шел по Мейн-стрит. Сделав пять легких широких шагов, он добрался до противоположного конца и стоял на веревке, глядя вниз на Джека и Джоан и широко улыбаясь. Неизвестно откуда Алмаз извлек зонт, который быстро открыл, и, оторвавшись от веревки, плавно опустился на крышу.

Вера и сама не однажды поездила по стране, неизменно вытаскивая с собою супруга, но в конце концов отдала предпочтение пешеходным прогулкам по родному своему городу — был у них и такой вид услуг, нарочно для назидания и образца предоставляемых непосредственно сотрудникам путешествий.

Глядя на худого темнокожего человека, Джек онемел от удивления.

— Кто вы? И откуда у вас зонт?

13

— С озорной улыбкой, хорошо знакомой Джоан, Алмаз помахал в воздухе руками.

Здесь бы, казалось, можно подумать о детях, да и вообще потоку их бытия самая пора втиснуться в спокойное равнинное русло, ан не тут-то было. Вскоре после того, как муж обосновался в своим вольном стадионном подполье, Вера вслед за несколькими разведочными стычками повела на него общий приступ. Оказывается, её ещё с первого дня знакомства тревожило его «мальчиковое» и даже «пустопорожнее» занятие! Но она-де все ожидала, что он сам, откатавшись вволю, пристанет наконец к достойному «взрослого русского мужика» делу. И сколько Ваня ни убеждал её, что, ставши теперь редким и необходимым сотрудииком спорта, он и обрёл своё истинное, до гробовой доски способное прокормить ремесло, — та только больше ярилась.

— Оттуда же, откуда и это.

— Истинное? — побелев, переспросила она, прицепившись к наиболее звонкому слову. — А что же такое, по-твоему, истина?

Он поклонился Джеку и из пустоты извлек букет цветов.

«Вон оно куда заворачивает», — тоскливо подумал про себя Вапя, презиравший возвышенные беседы и всю вообще трескучую неотмiрную болтовню, — и не ошибся в самых чёрных своих подозрениях.

Джоан подмигнула Алмазу, своему личному волшебнику. Но тут снова послышалась стрельба, напомнившая им, что момент был явно неподходящим для демонстрации фокусов.

— Пойдемте. Я знаю, где стоит техника. Алмаз, Джоан и Джек, замыкавший их трио, пробежали по крыше и перепрыгнули на другую.

— Подивись-ка, дружок, на себя! — горько ткнула она его в неказистое — ведь он и не готовился так вдруг предстать над осмотр — отражение в оконном стекле как раз той треклятой комнаты в Подколоколыюм, куда они перебрались незадолго; по её настоянию из новой Грачёвки поближе к её собственной работе, да вишь оно как обернулось, что ещё теснее, прямо впритирку к разладу...

В тот момент, когда Джек и Джоан собирались совершить прыжок, из дворца выбежал Омар. Он посмотрел на дерущихся солдат и дервишей. Ничего не случилось бы, если бы Алмаз надежно сидел под замком. Омар слишком хорошо знал Тарака: тот никогда не стал бы штурмовать его резиденцию, если бы не был уверен в том, что ему удастся освободить и увезти с собой Алмаза. Приставив ладонь ко лбу, чтобы солнце не слепило глаза. Омар внимательно посмотрел на башню. Прутьев в окне не было! Он быстро перевел взгляд на соседнее здание. Вот! На крыше он увидел Джека, Джоан и Алмаза!

Он и воистину неприметно нажил в гонках согбенный колесовидный изгиб хребтины и вдобавок ещё ноги выворотило, что называется, колесом. Обжигаемое то летним варом, то зимнею стужей темя не по возрасту залысело, а дыхание сделалось надсадным и хриплым.

— Алмаз! С ними Алмаз! — крикнул Омар своей охране.

— На вид тебе уж готовых полвека, — спокойно засвидетельствовала правильность его наблюдений жена. — А по правде-то всего треть! Так куда ж эти недостающие годы девались, кто их побрал?!

Тарак, услышав крики Омара, остановился и проследил за его взглядом. Омар был прав.

14

— Алмаз! — воскликнул Тарак с благоговением. Лавируя между торговыми рядами и пробираясь боковыми проходами, Джек и Джоан, миновав Сук, бежали туда, где стояла военная техника. Поскольку солдаты бились с людьми Тарака на территории рынка, машины они оставили без присмотра.

— Иван Владимiрович! — продолжала она добивать его, перейдя уже к обращению по паспорту, словно он вновь находился в строю. — Сын Владимiра! А где же тот мiр, которым вам на роду написано было владеть? Или, быть может, это он вас зацапал?

— Вон, смотри, — Джоан показала на море военной техники и грузовиков.

— Ну, ты ляпнешь, — совсем разобиделся Ваня, но и такое поругание не стало конечным, ибо на подходе ждало ещё тягчайшее.

Увидев такое впечатляющее зрелище, Джек невольно остановился. Чего здесь только не было! Его первым порывом было завладеть одним из джипов, однако вездеход, приспособленный для передвижения по пустыне, выглядел надежнее. Он побежал вслед за Джоан, которая направлялась к грузовикам. Неожиданно Джек притормозил.

— Знаешь, был когда-то такой народный мудрец Сковорода; так вот, он завещал на своем кресте написать: «Мiр ловил меня, но не поймал». А у тебя уже заживо можно на майке заместо «Труда» вывести «Мiр ловил и поймал!». Да и вообще нету ещё такого имени, которое способно тебе без стыда передать в отечество детям. Так что не Ваня ты даже просто, а Ваня-Володя, двусмысленное существо бесфамильного состояния...

В конце взлетной полосы стоял F-16, вокруг которого возились трое техников. Его двигатель работал, и Джек мог поклясться, что самолет заправлен и подготовлен к взлету.

Так и выскочило на свет в перепалке это его чудаковатое домашнее прозвище, прикипевшее с той поры накрепко, как тавро на боку у быка.

— К черту машины! Что скажешь об этой птичке? Джоан открыла рот.

15

— Но ты же не умеешь летать!

— Откуда тебе это известно? — отозвался Джек.

Раз открывши войну с его вольнолюбивой наклонностью, Вера уже не хотела отстать, и если не решительными приступами, то медленною осадой добилась-таки согласия попытаться переменить возмущавшую её донельзя подвальную дыру на более подходящее место — для начала хотя бы оставленное в загоне строительное. Через знакомого инженера она договорилась, чтобы он сходил опять-таки неподалеку, в Серебрянический переулок под самою их горою, в областное бюро реставрации памятников, и посмотрел, нет ли там занятия поприличней.

— Что, разве умеешь?

Спустившись с холма долу, он легко разыскал двухэтажный домишко наискось от лазоревой Троицкой церкви, но Верин приятель, пока суд да дело, как оказалось, уже поспел оттуда уволиться, и Ваня-Володя попал в руки его совместника — тощего очкового деятеля с несколько пасквильной фамилией Купоросов. Тому как раз нужен был доверенный ловкий человек, по возможности высокоразрядпый каменщик, и хотя правом найма на работу обладало не бюро, а производственные мастерские, у него и там находились близкие люди, поэтому он запросто подхватил Ваню-Володю посмотреть «объект», чтобы после обо всём столковаться прямо на местности.

— В некотором роде.

— Что значит «в некотором роде»?

Отданный под Купоросово попечение подмосковный монастырёк Екатеринина пустынь стоял на речке Пахре, по Павелецкому направлению, невдалеке от санатория архитекторов Суханово. Когда-то здешние угодья облюбовал царь Алексей Михайлович для своей соколиной охоты, и тут же, как гласило предание, ему явилась во сне мученица Екатерина, возвестившая о скором рождении дочери, что и сбылось. Основанная в память этого обитель, невеликая размахом, но очень верно поставленная на бугристом берегу, словно подкидывавшем её над лесом, пережила за свои три века немалые превращения, сделавшись посреди нынешнего столетия наконец страшным застенком — знаменитой «Сухановкой». Теперь она была освобождена от постоя и отдана под культурные нужды соседней школе милиции. В прежних кельях, правда, ещё вовсю гнездились местные жители, по внутри собора ни шатко ни валко копошились несколько маляров, а колокольня, словно напоказ, стояла уже полностью вычинена и свежеокрашена.

Вопросы Джоан возмутили Джека: вечно она стремится вызнать всю подноготную человека, все его анкетные данные. Ну что ж, на этот раз она получит их.

Против ожидания, помощи эта поездка не принесла никакой, ибо Ваня-Володя, при всей своей простоте сроду в дураках не хаживавший, вскоре сообразил, что Купоросову совсем не того разряда или, точней, разбора требовался умелый каменщик. Командуя важно лающим голоском, что был в точности как волос из скабрезной пословицы — тонок, да не чист, — он успевал одновременно помахивать сухими ручонками, указывая рубить из назначенного для соборной главы мячковского белого камня «левые» могильные памятники, менял стройматериалы на тугую наличность и в видах будущего поощрения поведал ещё, что следующим «объектом» будет действующая церковь, где надо даже не работать, а просто произвести опись, зато выторговать можно при том чуть ли не манну небесную.

— Я совершил несколько контрабандных перелетов в Мексику. Теперь очередь за реактивным самолетом. — Он решил, что Джоан теперь заткнется.

Подобное пронырство вместо восторга породило в душе у Вани-Володи совершеннейшее омерзение, какое он откровенно и выложил вечером как на духу Вере, заключив, что такого рода занятие ещё, пожалуй, его подземного ниже, потому как взамен восстановления служит разорением и сущим развратом, будучи насквозь проникнуто «подлянкой». В ответ жена, посоветовав по первому впечатлению всякого ближнего не хулить, однако круто задумалась.

Техник, руководивший работами, приказал помощникам принести дополнительные инструменты. Они уже скрылись в ангаре, когда техник заметил Джека, Джоан и Алмаза, направляющихся к истребителю. Он слез с крыла, вытер лоб рукавом и приказал им убраться с поля, однако троица настойчиво приближалась к нему. Разъяренный наглостью этой компании, старший техник подошел к Джеку.

16

Джек широко улыбнулся, но в следующий момент как-то незаметно выбросил руку, которая молниеносно достигла подбородка противника, словно атакующая кобра. Техник рухнул как подкошенный.

Само по себе Ванино неспокойное признание гласило не только ведь о понятной боязни поворачивать кругом направление собственных судеб, но выдавало и не угасшее вконец, желание если уж и отважиться на такое, то исключительно по чистой совести.

Приободренная последним, Вера предприняла ещё деятельнейшие поиски и в итоге благодаря дальнему сородичу — архитектурному студенту Руказенкову, вышла на возможную работу поближе, да не в пример добротней: стоило только сесть на трамвай у Яузских ворот, возле самого основания горки, и ровнёхонько через десять остановок добраться до Даниловой слободы по-над Москвой-рекою, как они попали вдвоём к споро возраставшим вновь из развалин белым крепостным стенам с башнями. Здесь уже издали заметно было, что трудились по чести, и действительно при ближайшем рассмотрении вышло, что многие работали даже добровольно и даром.

— Прошу меня извинить, — сказал Джек.

Ване-Володе тут опять-таки оказались рады, и сам он тоже сперва, глядя с вожделением вперёд на приближающийся домашний и душевный мир, решительнейшим образом вознамерился перейти сюда — так любо-дорого представилось найти свою часть в согласном том деле.

Он ускорил тогда уволиться со стадиона, ибо предчувствовал — и не зря, — что уйти поздорову, без свары вряд ли удастся. Так оно и получилось: сначала отпускать не желали ни в какую, а потом вдруг, напротив, принялись подгонять, заказав ещё наперёд появляться в ближайшей округе даже самоходом. Все эти неопрятные дрязги изрядно его расстроили и подточили поселившееся было внутри ретивое желание обновленья; да и что говорить — как-никак жаль было покидать навсегда место, отобравшее напрочь молодость.

Он забрался в кабину, а Джоан помогла Алмазу подняться на крыло.

А как только закончилось это вытягивание ног из засосавшей старой трясины, быстро выяснилось, что урок пошёл впрок и в том смысле, что он стал чрезвычайно опасаться вообще где-либо ответственно выступать и крепко закис на дому.

Битых два месяца просидел Ваня-Володя настоящим безработным, ничем вроде не занятый, всё обещая Вере пойти в Даниловский, но никак не мог понудить себя хотя бы сдвинуться с места. Словно что-то невидимое изнутри прямо-таки отпихивало его прочь от дверей, и он продолжал день-деньской праздно валяться на мятых диванных подушках.

Джек уставился на приборную доску, Джоан заняла место второго пилота и пристегнула свой ремень. На мгновение она сильно засомневалась, что они взлетят.

Жена, конечно, нудила не отступая, и вот когда после окончательного по своему упорству выяснения он уже отправился было, посвистывая, с утра вперёд, то свернул ради пущей бодрости на полудороге в пивнушку, закоснел на час, потом застыдился собственного хмельного дыхания, а там и вовсе, впавши в окаянство, загулял напропалую.

Джек довольно потер руки.

Вот тут-то она в одиночестве собралась и ушла...

— Ну, что ж.., кажется, нет проблем.

17

Он запустил двигатель. Щелкая тумблерами и крутя ручки, Джек продемонстрировал, на что способен. Он нажал на красную мигающую кнопку, и выхлопные газы, вырвавшиеся с оглушительным свистом, буквально сдули расположенный сзади ангар.

В первый миг от обиды и позабытого ощущения полнейшей воли прелесть свободы накрыла его с головой. Ваня-Володя пустился разом во все тяжкие и ещё целые сутки напролёт буянил как хотел. Но по мере насыщения разгулом вновь принялась подымать голову сокрушенная было душевная туга, с которой он тоже повздорил и, расплевавшись совсем, пригласил вместо неё для компании Рачиху. Сегодня же утром он оказался наконец уволен от докучного присутствия обеих и ощущал теперь себя некой вычерпанной дочиста от всякого содержимого пустотою, пригодной, с одной стороны, для вмещения чего угодно, но с другой — сама по себе представляющей весьма ничтожную ценность.

Джоан издала победоносный крик.

А тут ещё Катасонов остатний источник существования истощил...

— Ну, птичка моя! — воскликнул Джек и развернул самолет.

Велика лежала кругом Москва, жаль только, места для Вани-Володи в ней подходящего не сыскивалось: всё смотрело на него осуждающе и вчуже. Неспроста, видимо, попались на дверях подземелья перевёртыш-девятка да извивающийся, язвя жалом собственный хвост, латинский «эс» в сопровождении ещё чего-то восклицательно угрожающего: куда ни кинь, всё выходил клин, и любая, большая и малая его дорога сама вела то в гору, то под уклон, в едином, одной только ей ведомом направлении.

Взгляд Джоан был прикован к взлетной полосе. Пока все шло хорошо. Джек осторожно развернул самолет, описав идеальную дугу. Джоан посмотрела на него, и он уверенно подмигнул ей.

Потому-то, едва показался наверху впервые за всё это подпочвенное петлянье лиющий жиденький свет водоструйный колодец, Ваня-Володя ещё раз попытался увильнуть от упрямо навязываемой цели. Оставя свечу догорать в одиночестве посреди тянувшегося далее лаза, что становился с каждым шагом приплюснутое и ниже, заставляя пригибать голову ко груди, — он ринулся со всех лопаток по осклизлым железным ступеням на воздух.

«Да, — подумала она. — Он знает, как управлять самолетом».

18

Джек был их спасителем.

Отталкиваясь ногами от влажно набухших под весенними потоками ворохов мусора и требухи, он упрямо карабкался кверху, поминутно цапая руками на помощь равновесию поросшие сочным отребьем стенки колодца. Выбравшись наполовину наружу, встал там сперва в люке по пояс, торча, будто червяк из потайной норки, и чуть было не раскаялся тут же в опрометчивой этой поспешности, ибо с одного взгляда сделалось ясно, что появился он нынче на свет не на чистом отнюдь пространстве улицы, а в некоем ведомственном дворе, заботливо окруженном чрезвычайно внушительным по своей основательности забором.

Глава 12

На Ванино счастье, как раз мимо следовала кучка галдящих голодным гулом рабочих в оранжевых метрошных жилетах поверх телогреек, снявши ради обеденного отдыха защитные пластиковые каски, — и он, замешавшись в их среду, благополучно вытек наружу в общеупотребительный переулок, провожаемый вдогон недреманным оком вахтёра из будки с напаянным на ней стальным «М».

Дабы не дразнить далее лишним мельканием, Ваня-Володя ускорил распроститься с охваченной его бдящим взором околицей и круто свернул в первый же дом.

Двигатели ревели, шасси визжали, а солдаты Омара к этому моменту уже забрались в джипы, бронемашины и вездеходы и неслись в конец взлетной полосы, чтобы опередить Джека. Выкрикивая приказы и ожесточенно размахивая руками, лейтенант давал указания своим людям перегородить полосу техникой. Машины одна за другой выстраивались в ряд, образуя стальной заслон. В джипах и открытых кузовах грузовиков стояли солдаты, нацелив винтовки на F-16.

19

Темноглазый лейтенант поднял руку, готовый отдать приказ открыть огонь. Его люди были вооружены современными полуавтоматическими мини-винтовками М-14. Они пробивали стальной лист толщиной четверть дюйма с расстояния трех тысяч шестисот футов. В отличие от винтовок М-16, которыми были вооружены люди Омара и выстрелы из которых причиняли ужасные увечья и страдания жертве, поскольку производились пулями со смещенным центром тяжести, М-14 была предназначена для ведения огня на поражение противника. Лейтенант предпочитал оружие новейшего образца.

Ему опять-таки попалось не жилое здание, а нечто вроде Дворца культуры или клуба, охраняемого стоящими спереди попарно, будто послушный строй рекрутов, колоннами с рогатыми фитюльками наверху, что подпирали некогда лазурный, а теперь пошедший лушпайками с матовым исподом потолок. Поднявшись под их угрюмо-надёжною сенью по дюжине сбитых ступеней, Ваня-Володя очутился прямо перед могутными дубовыми дверьми с отчищенной касаниями тысяч ладоней бронзовой ручкой.

Полоса была перекрыта, истребитель не мог разбежаться, и следовало заглушить двигатели. Лейтенант мысленно уже примерял орден на ярко-красной с золотом ленте, которым Омар наградит его за поимку американцев. Он повесил свою винтовку на плечо.

Собственно говоря, все его намерения не простирались сейчас далее того, чтобы обождать здесь немного и потом с первою же оказией двинуться обратно на простор; однако попутчики попадались единственно в противоположную сторону и как-то так настойчиво сгрудились по-за его спиною, что он нехотя дёрнул двери и ступил внутрь.

Сразу вслед за первою парой створок оказалась ещё вторая, а не поспел он миновать и её, как под самый нос ему подкатился козлобородый старичишка в ермолке и беззубо залепетал что-то невнятное, среди чего Ваня-Володя разобрал лишь какую-то белиберду вроде «иден-инвалиден?», произнесённую в вопросительном удивлении.

Но Джек продолжал нажимать на рычаги, поворачивая самолет то вправо, то влево. Истребитель дергало; он подпрыгивал, но взлететь не мог. Рев работающих двигателей был просто оглушительным, однако Джек был не в силах остановить их.

Он рассудил было для начала, прежде чем открывать рот, снять ради приличия кепку долой с хохолка, но тут невидимый спутник сзади властно наказал ему оставить её где есть и, не встревая более в пререкания с привратником, двигаться напрямки вперёд.

Джоан сидела, вцепившись в кресло, чтобы не вылететь в лобовое стекло. Ей все же не следовало доверять Джеку. Он летал только на одномоторной «Сессне». Истребитель F-16 — она читала об этом в «Ньюсуике» — был фактически ракетой, закамуфлированной под самолет. При его взлете летчики испытывают колоссальные перегрузки, кровь отливает от головного мозга, что порой приводит к потере сознания даже у тренированных людей, не говоря уже о таких неподготовленных пассажирах, как она. Джоан наблюдала за Джеком, который с бесстрастным видом нажимал на кнопки и щелкал переключателями. Все его поведение говорило о том, что он не читал этой статьи.

20

— Черт! Если я вырулю на взлетную полосу, то смогу взлететь!

От этого безликого уверенного напора Ваня-Володя порядком-таки струхнул, пусть и был отнюдь не из робкого десятка; но ещё с младенчества наученный стесняться возможной неловкости под чужою крышей, предпочёл вновь повиноваться, и даже с ревностью, надеясь добросовестным исполнением наказа умилостивить или хотя бы обмануть бдительность.

— Не надо! — закричала Джоан, помня о перегрузках.

— Ты хочешь просто ехать на нем?

Через внятно отдававшую пресным хлебным запахом прихожую с развешанными кругом стенгазетами, полными цветных и чёрно-белых фотокарточек, он проследовал под своды длинного торжественного зала, сплошь уставленного рядами деревянных скамей с гнутыми спинками, на сходе перспективы которого подымалась в окружении множества подсвечников цельномраморная трибуна, поверх коей тянулась ещё по торцу помещения цветастая растительная мозаика.

От собственного бессилия Джек ударил ногой по тормозам. Истребитель резко дернуло и развернуло на сто восемьдесят градусов. Когда он ослабил давление на тормоз, F-16 двинулся на скопление военной техники. Между Джеком и механизированным подразделением находилось три ряда палаток. Джек как безумный давил на тормоза, пытаясь вернуть самолет обратно на взлетную полосу, но у него ничего не получалось.

Делая вид, что так запросто прогуливается тут сам собою и никого, прошу заметить, не замает, Ваня-Володя вместе с тем искал возможности, не оглядываясь грубо назад, чтобы не выдать растерянности, как-то увильнуть из-под всё длящейся, как он чуял нутром, опёки заспинного водителя, и потому направил свои шаги прямо ко средоточию пространства — председательскому пеналу.

Благодаря стараниям Джека и его знаниям в области пилотирования и самолетовождения они вклинились в ряды палаток. Самолет все крутило, хотя Джек был уверен, что заглушил двигатели. Маленькая зеленая лампочка продолжала подмигивать, хотя давно должна была погаснуть. Крылья истребителя рвали парусину, оставляя от нее одни лохмотья, а уцелевшие палатки, несмотря на все маневры Джека, загорелись от выхлопа реактивных двигателей.

Подойдя ближе к тоскующему в немоте месту для речей, он не решился, однако, ступить столь же вольно на расшитый непонятными знаками чёрный ковёр и принялся разглядывать в подробности мозаичное изображение на стене, представлявшее два облыселых дерева, вокруг которых обвился тугою лозой виноград, задушил материнские листья и опустил взамен книзу сочные гроздья своих сизых ягод.

Джоан закричала, увидев сзади и по обеим сторонам от них пожары. На фоне пронзительно синего неба они были похожи на гигантские пылающие спички. За несколько минут от палаток остались одни дымящиеся головешки.

Но затем его внимание привлекла первая, наконец толковая надпись, выведенная отчего-то белым по серому на доске, подвешенной у левой передней скамьи. Из-за противного света, падавшего встречь из окна на зеркальную поверхность фона, читать было крайне замысловато; но ему всё-таки удалось в итоге нескольких неловких перемещений занять приемлемую позицию под углом, и он стал тогда изучать её слово за словом —

Будучи не в силах направить самолет на взлетную полосу, Джек увидел, что его несет прямо на Сук. Ворота главного входа были широко открыты. Джек расставил руки, словно измеряя расстояние, посмотрел на левое, затем на правое крыло и торжественно объявил:

Глава десятая

— Наверное, пройдем впритирку!

ДЖОН ТЕЙЛОР МОСКОВСКИЙ ЖИТЕЛЬ

Джоан посмотрела на Джека, силясь понять, о чем он говорит. Джек нажал на газ и отпустил тормоза. На этот раз самолет не завертелся, а стремительно, как стрела, двинулся прямо на Сук. Джоан закрыла лицо руками, затем медленно опустила их.

1

Ревя реактивными двигателями, истребитель со свистом пронесся через ворота рынка. Когда нос самолета был уже на площади, Джек понял, что ошибся в расчетах — левое крыло было полностью и безнадежно искорежено. Он высунулся из кабины и увидел изуродованный металл, болтающиеся провода и разлетающиеся во все стороны искры.

«Тех, кто благословил наших предков Авраама, Исаака и Иакова, который создаёт путь в моря и в сильные воды дорогу, да пусть он благословит, охраняет, бережёт, помогает, возвеличит и возвысит ввысь начальство! Да пусть даст всем начальникам жизни и бережёт их от всяких бедствий, и стеснений, печали и вреда. Он спасёт их, и пусть он повергнет пред ними всех их врагов, и повсюду, куда они повернутся, пусть они успевают, и все мы скажем ОМЕЙН».

***

2

Дервиши оказывали достойное сопротивление людям Омара. Тарак занес свою саблю над противником, который пытался отбиться от него прикладом винтовки, и одним махом отсек руку, державшую оружие. Пронзительно вопя и сжимая окровавленный обрубок, солдат упал на колени. В этот момент на Тарака набросился другой солдат, прыгнув ему на спину с высокой площадки. Тарак перебросил его через плечо, швырнул на землю и вонзил в живот саблю. Вытащив оружие, он окинул взглядом поле боя. Люди Омара все подходили и подходили со стороны дворца. Он слышал свист сабель дервишей, поражавших противника. Возможно, люди Омара и были вооружены новейшими винтовками и гранатометами, но люди Тарака были настоящими воинами.

— Ну как, действительно скажем? — резко донеслось из-за левого плеча. Получив наконец весомый повод, Ваня-Володя теперь уже с полным правом обернулся вокруг оси, и перед ним предстал приземистый русочубый мужчина в серой фетровой шляпе и с такою картофельной бульбою носа, что будто сама просилась запечься в мундир.

— А что такое «омейн»? — осторожно избёг сперва бывший гонщик ответственного высказыванья. На что получил широкогубую приветливую улыбку при следующем пояснении:

Дервиши не давали солдатам возможности не то что выстрелить, но даже прицелиться. На стороне дервишей было само Провидение; Тарак знал, что Омар — лжепророк и поэтому никогда не победит.

— То же, что по-грецки «аминь» — то есть «да будет!». Но как насчет остального?

Омар бешеным взглядом посмотрел вокруг. Его люди с трудом сдерживали натиск дервишей, а он до сих пор не знал, где Джек и Джоан. Он подбежал к дворцовым дверям в тот момент, когда очередной взвод солдат прогрохотал через холл.

— Что-то грамматика хромает... — опять учтиво уклонился от решительного утверждения Ваня-Володя. — И вообще...

— Посмотрите в тех домах! Обшарьте улицы! — приказал он, показывая в противоположную от дворца сторону, но внезапно остолбенел, открыв от изумления рот.

— А не выйти ли нам на воздух? — в свой черед догадался, верно вникнув в двусмысленность его положения, собеседник, сообразивши неловкость рассуждать запросто про хозяина в его собственном доме. — Я вижу, вы здесь впервой, и толковать вам тут не с руки...

По направлению к главной площади двигался F-16 — его F-16 с оторванным левым крылом! Набирая скорость, самолет с воем пронесся через Сук. Хотя размах крыльев стал теперь меньше, он по-прежнему не мог проехать по узким улицам, не причинив разрушений.

Ваня-Володя ещё раз оглядел на прощание зал, озаряемый нынче, при зашедшем на улице за незримую тучу неверном апрельском солнце, одними лишь прыгучими огоньками в электрических подсвечниках, напоминая пойманных бесенят, плясавших в прозрачных колбах на белых колышках, довольно топорно прикидывавшихся подлинными свечами, но даже прежде, нежели различил обвыкшимися в полутьме очами ряд разбросанных там и сям звёзд, составленных из двух сложенных валетом треугольников, догадался окончательно, куда заворотила его оглобли нелёгкая.

Сдирая глиняные навесы с домов, сбивая и переворачивая овощные ряды и полки с глиняной посудой, истребитель уничтожал все на своем пути. Джек завопил от восторга, когда увидел прямо перед собой искаженное злобой и отчаянием лицо Омара.

3

Джоан, подпрыгивая на кресле, обняла Алмаза. Теперь она была уверена в Джеке. Ему незачем уметь летать на самолете, раз он так прекрасно управляется с ним на земле! Она никогда не забудет выражение лица Омара. Он оказался в их власти. Интересно, что должен чувствовать человек, уничтоживший стольких людей, в момент собственного поражения? F-16 с ревом и свистом двигался вперед, таща за собой бельевые веревки, небольшие повозки, парусину и изуродованные корзины. Люди разбегались с криками, овцы метались как безумные. Все происходившее напоминало кромешный ад. Джоан снова взглянула на Омара. Этот момент был торжеством справедливости, о котором так любят писать поэты в своих произведениях.

— А вы что же, завсегдатай? — прямо отнёсся он по главному пункту, вышед вовне, к добровольно-принудительному своему проводнику, откровенно славянская внешность которого ещё сильней перла наружу при вольном свете.

Тарак слышал доносившийся сзади оглушительный рев, но поскольку его противником оказался здоровенный и очень сильный солдат, он был всецело занят им.

— Я-то? Любопытствующий, так сказать, приглядывающийся пристально посторонний, состоявший, однако, вплоть до сего времени в числе ваших кровных единоплеменников. Но мы что-то позабыли про давешний главный аминь. Дадим, что ли?

Когда солдат упал, потеряв сознание, Тарак обернулся и увидел, как мимо него проплыл истребитель. Он посмотрел на кабину, увидел Джека, его американскую подругу и…

— Да как же его вот так за здорово живёшь дать-то? Начальство, я это признаю сполна, вещь в любом обществе необхожая; но уж что касается до того, чтобы... чтобы, простите, лизать... Тут я никак не потатчик. Что это за пожелания такие падать в ножки, успевай оно только поворачиваться, возвышаться ввысь, да ещё всё это без единой даже печали...

— Алмаз! Я вижу Алмаза! За ними, он увозит Алмаза!

Ральф продолжал отбиваться от торговца фруктами, который по-прежнему молотил его здоровенными кулачищами. Вдруг он услышал голос Тарака. Это придало ему сил и решимости: он стал защищаться с утроенной энергией, нанес противнику два сильнейших удара и смог подняться на ноги.

— Э-э, дорогой, да вы, похоже, страдаете умственной близорукостью. И к тому же сами, видать, никогда не командовали подобными себе существами. Иначе вам хотя бы то стало ведомо, что всякий руководитель, будь он прежде какой ни есть размужчина, по вселении в мало-мальски ответственное кресло тотчас приобретает изрядную толику женских качеств. Ибо начальствование как состояние, по-видимому, женственно изначально по самой природе, и носитель его жаждет быть любим беззаветно, не за заслуги или услуги, а за единую свою личность. Он попросту алчет поклонения и восторга с такою страстью, какую даже наиболее грубая лесть — а эта ещё отнюдь не из числа последних в сей степени — не способна поколебать. Недаром же Достоевский Свидригайлов называл именно лесть в качестве величайшего и незыблемого средства к покорению женского сердца, средства, которое никогда не обманет и действует решительно на всех, без всякого исключения. — Так чего уж тут сетовать на некоторую подмазку, она как раз вполне естественна.

— Алмаз?

Мимо Ральфа пронесся истребитель. У него округлились глаза, и все, казалось, поплыло, когда в кабине пилота он разглядел Джека.

4

— Коултон! Ты грязный обманщик, мошенник, сукин сын! Ты опять обвел меня вокруг пальца!

С полдюжины бронемашин и джипов влетело на Сук, преследуя F-16.

— Неужто воистину без исключения? — не смог сразу сдаться и писательскому разуму Ваня-Володя.

Тарак издал древний клич и подал знак своим людям. Нанеся последние сокрушительные удары по солдатам, дервиши бросились к своим лошадям и верблюдам. Тарак сел на вороного жеребца и поднял над головой винтовку. Конь под ним заржал и галопом понесся вслед за самолетом.

— А вы знаете байку про полковника и поручика? — зашёл тогда сбоку лукавый спорщик, пока они подымались тихохонько улочкой, круто взбиравшейся кверху, мимо редакции газеты «Советский спорт». — Матёрого гусарского волокиту спрашивает новоиспечённый офицерик: и как это, мол, вам так ловко удавалось одерживать в сердечных сшибках одну за другою виктории?

Ральф с трудом отделался от продавца фруктов, выбежал на улицу и попытался остановить нескольких дервишей, цепляясь за уздечки, но это было невозможно.

— А очень просто, — снимая остывший наусник, отвечает ему бывалый амурщик. — Подойдёшь эдак поближе и сразу бряк: дескать, не позволите ли впендюрить?

— Эй, ребята, подождите меня!

— Как можно?! — поражён поручик. — Ведь за такое и по мордасам...

Дервиши не обращали на Ральфа никакого внимания, так как все их мысли были заняты Алмазом.

— Что ж, получали-с, не скрою, — задумчиво откликается ветеран, величаво поглаживая глубокий шрам поперек квадратного подбородка; а потом вдруг расцветает в улыбке. — Но гораздо чаще впепдюривали!

Джек выполнил прекрасный поворот, и теперь F-16 двигался обратно — к въезду в деревню. Люди Омара преследовали самолет на джипах и строчили по нему из автоматов. Джек увидел, что солдаты закрывают въездные ворота. Черт возьми! Жаль, что он только слегка повредил стену. Ворота сделаны из железа и дерева, а он не может нормально разбежаться, набрать скорость и протаранить их. Если он врежется в ворота, то убьет себя, Джоан и ее друга.

Так и здесь. Разве одна уже из веку в век благополучно перебирающаяся живость подобного подхода не свидетельствует о верности избранного пути ко всякому почти временному земному хозяину? И до нашей эры, и во время неё, а то и после... Ну были, конечно, и срывы, гонения там разные. Но зато куда чаще —

Джоан обезумела от страха.

5

— Поворачивай самолет! Поворачивай!

— Причем заметьте себе, заметь,— перешел он самовольством на «тык», — это ведь только с виду религия.

— Куда? — крикнул Джек. Узкая улица превратилась в западню.

— То есть?

— О неееет! — закричала Джоан и зажмурилась, осознав, что сейчас они погибнут.

— А то-то и есть. Место, где мы с тобою сейчас побывали, вовсе не церковь на наш образец, ибо храм по закону может быть лишь один, но он уже второе тысячелетие лежит в развалинах. Это просто дом для собраний, клуб, каковой он недаром по внешности и напоминает. Трибуна, стенгазеты, аудитории, книжный киоск... И то, что на этих собраниях обсуждается — тоже никакая не мистика. Ведь во всем Ветхом Завете ни разу даже не упомянуто про какое-либо загробное существование. Это припоминание и заучиванье уроков истории для того, чтобы не ошибаться впредь в настоящем и будущем. А в совокупности всё вместе представляет собою обширный свод правил житейского поведения, чрезвычайно полезных для применения во всяком сообществе. И никакой заоблачной болтовни. Нам бы, чем морщиться сдуру, следовало лучше поучиться и кой-чего перенять...

Алмаз улыбался. Он смотрел из окна с мечтательным видом, словно любовался достопримечательностями.

— Это ещё для чего? — привычно вскинулся Ваня-Володя.

— Знаете, я впервые в жизни нахожусь в самолете. Джек обернулся и взглянул на него. Что за тип? Следовало срочно что-то предпринять. Коултон еще раз внимательно изучил приборную доску и нашел большую красную кнопку.

— А того для, что ненароком и пригодится. Потому что, к примеру, ехать неуклонимо вперёд там, где столбовая дорога ведёт под откос, навряд ли есть правильный курс.

— Вот она! — воскликнул он.

— Ну, это ещё как сказать; только всё равно нам-то такого пошиба уже не взять ни в какую, — спокойно возразил уверенный в свойствах своих сородичей Ваня-Володя, но тут ему в глаза прямо-таки втемяшилась доска с надписью о том, что сия улица переименована в честь жившего на ней «выдающегося русского художника Абрама Ефимовича Архипова», и он несколько поосёкся, проследив вспять времени происхождение наиболее распространенных родных имен.

Джек выпустил одну из ракет, закрепленных под крыльями. Мгновенно от ворот ничего не осталось, и уже в следующую секунду истребитель пронесся через охваченный пламенем пролом и вырвался на спасительное пространство пустыни.

Вычислив его мысль, спутник довольно хмыкнул и пригласил с собою по соседству за угол для ещё лучшего подтверждения своих выкладок:

Видя, что самолет оказался на свободе. Омар отдал приказ преследовать его, затем крикнул что-то Рашиду, и они оба заспешили во дворец.