– Почему вы говорите «внеземных»? Почему бы не сказать «неземных»? Вы что, боитесь, что это будет звучать слишком восторженно? – отвечает Гуттенталь.
Этот короткий диалог – несостоявшаяся полемика: патологическая тяжесть Амальдауна соприкасается с патологической легкостью Гуттенталя, но конфликт не рождается: тяжесть слишком тяжела, легкость слишком легка – они минуют друг друга. И всё же сообща синтезируют тяжело-легкую совокупную версию: внеземных цивилизаций мы пока не знаем, зато неземные знаем лучше, чем самих себя.
Писатель продолжает писать и перед лицом смерти, наверное, он полагает, что смерть станет ему преданнейшим читателем, но кинорежиссер не может позволить себе такую независимость в отношении «принципа жизни», сама технология его производства (усложненная и коллективная) мешает ему повернуться жопой к реальности. Но данное литературное повествование (которое не следует отождествлять с фильмом, о котором эта история повествует) посвящено поискам ответа на эфемерный, но и животрепещущий вопрос: что такое несуществующий фильм? Что есть такое «мозговой показ», как выражался в таких случаях один пациент? Какой жизнью живет фильм, который не только не существует, но и не намерен существовать?
Всякое существование, всякое «есть» влечет за собой безмерный шлейф других существований, иных «есть», или иных «будет», или иных «было». Не стоит думать, что иначе дело обстоит с несуществующим – оно также влечет за собой шлейфы иных несуществований.
Несуществующий фильм, рожденный одинокой вспышкой мозговой активности, порождает несуществующих операторов и режиссеров монтажа, он привлекает несуществующую технику и несуществующих осветителей, отсутствующие продюсеры собирают на кинопроцесс огромные несуществующие суммы, но даже этим дело не ограничивается – рождаются целые плеяды несуществующих кинокритиков, кинофилософов и киноисториков, призванных обсудить и интерпретировать несуществующий фильм.
Под бойким пером этих небытийных писак сцена «Праздник Воздушных Змеев» из фильма «Эксгибиционист» давно уже стала одним из самых обсуждаемых, самых пикантных, самых воздушных и в то же время трудноуловимых эпизодов киноистории небытия (разве вся киноистория не является историей небытия?).
Я не в состоянии снять фильмы, которые показывает мне мой мозг. Я не обнаруживаю ни внешних, ни внутренних сил, которые смогли бы обеспечить «объективацию внутреннего фантазма». Косная, поглощающая, ограничивающая сила встает на пути фантазма, и я склонен называть эту силу словом «Германия», точно так же, как противоположную силу, обеспечивающую реализацию фантазма, следовало бы назвать словом «Америка».
Речь не о странах, речь о принципах. Борьба «Америки» и «Германии» в моей собственной душе обусловливает узор вспышек и угасаний, моя внутренняя «Америка» рождает фильмы, моя внутренняя «Германия» не дает им осуществиться. «Германия» – это цензор, воплощение «принципа реальности». Кажется, можно достичь счастья, только забыв о «Германии», вычеркнув ее из своего сердца раз и навсегда, но не стоит спешить. Не лучше ли проанализировать этот удушающий и убивающий всякую надежду принцип, называемый словом «Германия», – проанализировать, взяв на вооружение ту дотошность, которую чтят сами германцы? В этом деле надо довериться германцам, следует поймать их флюид – одновременно тошнотворный и аппетитный, как запах жареных сосисок, разносящийся над зеленым полем, где плетутся тени воздушных змеев. Флюид одновременно горький, даже горестный, но всё же пьянящий, как вкус пива, которое пьют, глядя в светлое небо.
На празднике Воздушных Змеев мы понимаем, что фильм «Эксгибиционист» посвящен не только Берлину, но и вообще Германии. В данном случае Германия – это не страна, в недавнем прошлом разделенная Стеной. Германия сама есть Стена, воздвигнутая между фантазмом и его реализацией. Стена, отделяющая Космиста от девушки в летнем пальто. Вполне логично, что это разделение производит не столько трагический, сколько комический эффект. Упоминание о Чарли Чаплине здесь неизбежно, потому что воспоминание о Чарли – это одновременно воспоминание о Гитлере. Задолго до фильма «Великий диктатор» Адольф украл у Чарли его усики вместе с пафосом маленького человека, он присвоил и вывернул наизнанку комические жесты, он украл даже кентаврическое одеяние (сверху узкое, снизу широкое, только штаны бомжа превратились в нелепые галифе), а взмахи тросточки сделались римским салютом (то есть тем жестом, который мы обозначаем древним славянским глаголом «зиговать»).
На празднике Воздушных Змеев начинается игра с тоталитарным кино: мы видим множество лиц, запрокинутых к небу, лиц, овеянных сосредоточенной радостью, – здесь бездна киноцитат, от «Триумфа воли» до «Падения Берлина», там тоже имеется гигантское поле, где люди, только что освобожденные из нацистских концлагерей, вдруг затевают радостные танцы – каждый народ танцует свой национальный танец, а камера скользит от одной танцующей группы к другой, сплетая гирлянду освобожденных наций, пока все танцоры не обращают лица к небу, где летит одинокий белый самолет с одиноким белоснежным Сталиным на борту.
Единственными людьми, которые не смотрят в небо в этом эпизоде, являются четыре наших героя: Космист, Ирма, Бо-Бо и Англичанка – эти смотрят прямо перед собой, да еще сгибаются пополам от хохота, они указывают перед собой пальцами, как бы невидимые для тех, кто смотрит в небо. Под воздействием Алефа они играют в странную игру, которая выводит на поверхность шизофреническое убеждение Гуттенталя, что всё это фильм и все они лишь тени на экране. Зритель оказывается в сложном положении: мы понимаем, что Гуттенталь бредит, но одновременно его бред совпадает с истиной – всё это действительно всего лишь фильм, и то, что для героев является делириозной игрой, то для нас факт. Они играют в прозрение, они изображают (увеселенные Алефом), что мы, зрители, открылись их зрению. Показывая пальцами прямо перед собой (в то время как прочие смотрят в небо), они выкрикивают захлебывающиеся дерзким озорством фразы:
– Я вижу тебя, поглощающий воздушную кукурузу!
– А неплохой там у вас кинозальчик, уютненький!
– Гляньте на эту сладкую парочку! Устроились позырить фильмец на домашнем экране, а за окошком-то у них зимняя ноченька. Сидят, прижавшись друг к другу плечами, и в ус не дуют. А за оконцем-то холодрыга – в белой жопе дрыга!
– Ты… Да, ты, я к тебе обращаюсь, лысый интересант в белой рубашке. Что, нравится тебе кино?!
– Эй, желторотые! А вам не рано ли смотреть на нас? Еще кока-кола на губах не обсохла!
– Вы только посмотрите на эту компанию интеллектуалов! Шеи вытянули и сидят. Охота вам было переться на этот тухлый просмотр в такую жару?
– А кто это такой у нас собирается косячок заколотить под модное кинцо, а?
– А ты, красавица, чего заскучала? Не вороти свой точеный носик от зрелища! У нас тут запускают воздушных змеев, а ты давай-ка раздвинь ножки и поиграй пальчиками со своей киской! Сейчас мы тебе покажем что-нибудь возбуждающее!
– Какие пытливые взгляды, какие молодые умные лица! Немного снобы, но вообще-то честные ребята! Стараетесь проникнуть в смысл этого фильма? А в животиках-то уже всё переварилось. Может, надо подкрепиться сосисками, а, ребят?
– Что на тебе за дурацкая рубаха, старик? Где ты ее выкопал? И очки у тебя немодные.
– Эй, девчонка в желтой футболке! Да, ты, я к тебе обращаюсь, – а ты вообще-то ничего, хорошенькая. И коленки у тебя красивые. Полапал бы тебя, да не дотянуться через экран.
– Собрались, значит, на кинофестивале? Сидят себе рядком, пялятся. А глазки у всех уже усталые, воспаленные, фильмами переполнены…
– Ты только глянь на этого бородача! Рожа важная, на сову похож. Видать, кинокритик. Да не зассывай ты так, не шевели пузом. Ну вижу я тебя, вижу с экрана, ну и что здесь такого? Думаешь, физический закон нарушаю? Да какие тут могут быть законы, у нас же тут мир теней, ты что, не догоняешь?
– После секса посмотреть кино – самое милое дело. Вы такие сладкие, распаренные, в постельке пригрелись с компьютером. Давайте, отдохните немного и опять за дело!
– Ты чего, парень, нализался? Пьяных из кинозала надо в шею гнать. Два бокала вина выпил, а чего глаза такие масляные? Или ты торчишь? Да ты торчок, вижу. Нюхнул, значит, потом пару бокалов на грудь принял – и в кино завалился. Гусар!
– У нас воздушная кукуруза, и у вас воздушная кукуруза. Гармония, значит?
– У нас тут пахнет сосисками и осенней травой, а у вас? Дай-ка я к тебе принюхаюсь. М-м-м-м-м… Paco Rabanne? Неплохо, неплохо…
– А ты чего такой бледный? Смотришь кинцо, а мысли-то далече. Не уследить за сюжетиком. Всё думаешь, как ей сказать, да? Всё боишься подступиться к этому мучительному разговору…
– А это что еще за тупое животное сверкает во тьме злыми изумрудными глазами? Усадила свою пушистую жопу на хвост и ушами поводит. Мы не для тебя здесь кочевряжимся, кошка, а токмо ради человеков!
Праздник Воздушных Змеев завершается любовной сценкой в лимонном электромобиле, когда Космист и Англичанка остаются одни, когда, после поцелуев, он начинает расстегивать ее блузку и вдруг отвлекается на рассматривание пуговиц (мы не дождемся здесь крупного плана с деталями ЭТИХ пуговиц).
– Какие необычные пуговицы… – шепчет Космист немного пересохшими губами.
– Ты любишь меня или мои пуговицы? – спрашивает Англичанка со смехом.
И отважный Космист находит в себе силы ответить:
– Конечно пуговицы, дорогая.
Через несколько дней Космист посетил школу перформанса Киры Видер. Здесь должен был состояться небольшой спектакль, срежиссированный его новой подругой. Элси попросила его участвовать в этом действе.
Спектакль (скорее перформанс) назывался «Безумное Чаепитие» – ведь Элис Миррор обожала сказку об Алисе… Дело было днем, часа в два, погода случилась светло-серая, спокойная, трезвая, да и сам перформанс оказался аскетически простым. Школа расположилась в небольшом доме девятнадцатого века. В светлой комнате на втором этаже сидели на простых стульях человек десять зрителей, в том числе сама Кира Видер – невысокая гибкая женщина в черном платье с коралловой ниткой на шее. Перед зрителями за длинным столом совершали чаепитие четверо лицедеев. Все четверо были голые, но в головных уборах, две девушки и двое мужчин: Алиса в соломенной шляпке (ее изображала сама Элис Миррор), Ореховая Соня (сонная маленькая кореянка в пуховом колпачке), Мартовский Заяц (парень в шапке с заячьими ушами) и, наконец, Безумный Шляпник в черном цилиндре. Шляпником был Космист. Впервые мы видим нашего героя голым, да еще и в цилиндре. Но никаких сценических усилий не требовалось – чаепитие происходит в полном молчании. Единственное действие, совершаемое участниками перформанса, заключалось в питье чая и пересаживании с места на место. Алиса разливала чай по чашкам, после этого каждый из четырех молча и неторопливо выпивал свой чай, после чего все вставали и пересаживались на новые стулья. Прежде чем голые тела соприкасались со стульями, Алиса каждый раз накрывала стулья полупрозрачными длинными одноразовыми покрывальцами – этот элемент действия придавал перформансу некую санитарно-гигиеническую воздушность: каждому пересаживанию способствовали взмахи рук, разворачивающих в воздухе белесое полупрозрачное знамя. Элис подсмотрела эти гигиенические простыни в клубе «Арчимбольдо», где их повсеместно и деликатно стелили и меняли капуцины и капуцинки, служители клуба (если не сказать – храма). Так же незаметно и деликатно они распространяли презервативы, разбрасывая их веерами с такой же непринужденной ловкостью, с какой опытный карточный игрок раскидывает карты, а на каждой упаковке презерватива посетитель клуба мог лицезреть репродукции картин великолепного Арчимбольдо, этого подлинного гения эпохи барокко. Но в школе перформанса Киры Видер барокко не приветствовалось – здесь царствовал строгий модернизм, лишь слегка приправленный щепоткой венского тлена. Перформанс оказался столь молчалив и строг, что даже подготовленные зрители учтиво скучали, несмотря на стройную красоту обнаженной Элис. И только черные глаза Киры проливали определенный свет на это зрелище: она смотрела на Элис таким же взглядом, каким Амальдаун смотрел на Космиста, вот только неподвижность этого взгляда обладала противоположным знаком.
Одеваясь после перформанса, Космист подошел к окну. За окном глаза его узрели парк и маленькую машину парковой службы, которая медленно ехала по дорожке, груженная большими древесными ломтями – видимо, одно из деревьев только что спилили и затем распилили слоями, как режут колбасу или сыр, чтобы компактно уместить в полуигрушечный грузовичок. За грузовичком шел парковый служитель в желто-зеленом комбинезоне, несущий техническую пилу.
И вдруг безумие Шляпника запоздало хлынуло в сознание Космиста, хотя он уже избавился от цилиндра. С ужасом, с оцепенением, с полусладкой оторопью он узнал этот парк. Это был тот самый парк, где Эксгибиционист видел девушку в летнем пальто. Космист уже был один раз в этом парке, но тогда он вошел в него с другой стороны и не знал, что здесь скрывается желтый домик девятнадцатого века. Он быстро оделся и вышел в парк. Было холодно. Аллея. Еще одна аллея. Поворот. Несколько бесконечных аллей. Безветренно. Безлюдно. А вот и то самое место.
Дерево, которое он сфотографировал здесь ради узоров, оставленных короедом, было спилено – свежий пень белел своим срезом. Это его рассеченное тело они увозили в своем игрушечном грузовичке.
Космисту казалось, что некий стеклянный мир то ли разбивается вдребезги, то ли, наоборот, выдувается переливающимся пузырем, нагнетаемый трубочкой Стеклодува. Он смотрел в глубину аллеи, по которой он только что прошел шагом более торопливым, чем ожидал от него этот безлюдный осенний парк.
Пронзительное и одновременно ясное предчувствие посетило его. Он не сомневался, что сейчас в конце аллеи появится она – хмурая незнакомка из неизвестных миров. Инопланетянка? Ангел? Обычная девушка, возвращающаяся из учебного заведения?
«Люблю парки и сады, примыкающие к женским учебным заведениям», – сказал Эксгибиционист. В школе перформанса Киры Видер учились, действительно, почти лишь одни девушки.
Но никто не появлялся. Аллея оставалась пуста. Не было даже теней – перламутровый облачный день поглотил их. Но всё же кто-то как будто смотрел на него сквозь этот день. Кто? Зрители фильма?
– Появись, – мысленно попросил Космист.
В конце аллеи появился силуэт приближающегося человека. Это не был светлый девичий силуэт. Это был, как показалось Космисту, гигант в черной широкополой шляпе и в длинном черном сюртуке. Это истинный Шляпник? Он неторопливо надвигался. Вскоре в лицо Космиста взглянули мягкие глаза Моше Цоллера.
– Мне нужен Алеф, – сказал Космист, глядя в эти глаза.
– Вам нужен Алеф? – Цоллер приподнял сочную бровь. – Хотите снова посмотреть на зрителей? Или, может быть, хотите узнать кое-что о жизни Автора? Того, кто придумал этот фильм? Может быть, несколько биографических эпизодов из жизни Автора, разворачивающихся в различных немецких городах?
– Мне нужен Алеф, господин Цоллер, – повторил Шляпник, лишившийся своего цилиндра.
Когда он произносит «господин Цоллер», начинает казаться, что дело происходит не в фильме, а в немецком романе девятнадцатого века. Пухлые губы Моше улыбнулись – это была не каббалистическая улыбка всезнания. Скорее усмешка школьного озорника.
– Зайдите ко мне завтра утром. Я буду дома. Там и поговорим.
Раввин-реформист, зачем-то обрядившийся в этот день в консервативную одежду хасида, прошел мимо и сгинул в глубине безветренного дня.
Концептуальное искусство, как известно, требует авторского комментария. Элис Миррор тоже написала короткий текст в качестве комментария к своему перформансу «Безумное Чаепитие». Каждый из десяти зрителей держал в руках белый листок с распечатанным текстом. Космисту, впрочем, показалось, что это почти бессвязный набор английских слов.
An effort, the ceremony, an order. Silence. Born in Cambridge, growing up in Oxford cause the pale minority which used to rule the world with the help oh knowledge yet the silent statement to be nutty in a while with greatest help of Sence of Noncence elaborated as a form of postaristocratic pleasure in the context of pure nudity the repression but no hidden nut later in cold we need no help, no disgrace to expose the absence of impulse.
Усилие. Церемония, порядок. Молчание. Рожденная в Кембридже, растущая в Оксфорде, потому что бледное меньшинство привыкшее управлять миром с помощью знания ныне молчаливое замечание быть причудливым между прочим с величайшей помощью Чувства Бессмысленности в контексте простой наготы выработанные как форма постаристократического наслаждения подавление но нет спрятанного орешка позднее в холоде мы не нуждаемся в помощи, в неблагородстве чтобы предъявить отсутствие импульса.
Ирма. Ирма в лаборатории. Ирма в белом халате. Ирма, смотрящая в микроскоп. Молекула. Клетка. Ядро. Молекулярные процессы. Психоделические аспекты микромиров. Дизайн и архитектура полимеров. Чудовищное лицо балянуса. Вирусы. Роскошные парки плесени. Психоделические аспекты микромиров. Изумрудное бревно, плывущее в перламутровом океане. Алые волокна, протянутые в тень сиреневой плазмы, словно ветви нечеловеческих рощ, ищущие свое удобное пропитание. Надежды, которые питает оранжевая вращающаяся кибитка, атакуемая серебристыми искрами. Гранатовое колье, исполняющее летаргический танец в сопливой витрине.
Ирма, за которой следят. Ее роскошный постаристократический профиль в окуляре подзорной трубы. Дистанционные снимки скрытой камерой. За ней следит не служба, на которую работает Бо-Бо Гуттенталь, а нанятый им частный агент. Самый опустошенный персонаж данного повествования. Только в самом конце фильма мы видим лицо Отто. Увидим лицо человека, чье имя не изменится от того, что мы прочитаем его наоборот. Оттого Отто так пуст. Его лицо нам ничего не скажет. Нам не удастся запомнить это лицо, даже если мы бросим на это запоминание максимум наших умственных сил.
Бо-Бо Гуттенталь тоже был «человеком экрана». Только его алтарный экран располагался не дома, а в его служебном кабинете. И в этом кабинете он занимался не поисками инопланетян, а бесконечными просмотрами видеозаписей, сделанных скрытой камерой. Точно так же, как Космист постоянно смотрел съемки NASA, а Эксгибиционист – реакции девушек на его член, с таким же маниакальным упорством Бо-Бо созерцал бесчисленные сексуальные развлечения Ирмы, снятые скрытой камерой Отто. Секс с лаборантами и лаборантками, с микробиологами и курьерами, с шахматными неграми и белокожими моделями. Обильный и упоительный секс с умелой и сонной кореянкой по прозвищу Ореховая Соня, сексуальные игры с проститутками и проститутами, мимолетный секс с Космистом у подножия Воина-освободителя. Созерцал ее многочисленные, но неудачные попытки соблазнить собственного отца – крепкого старика, носившего имя столь знатное, что оно уже с пятого класса школы преследовало каждого школьника, вынужденного знакомиться с историей Европы. И так вплоть до неряшливых совокуплений с грузчиками, привозившими мебельные гарнитуры из орехового дерева, а Ирма обожала ореховую мебель и с педантичным упорством обставляла ореховыми сервантами, шкафами, стульями и столиками многочисленные комнаты огромного и совершенно нового особняка, который ее крепкий отец недавно преподнес ей ко дню ее двадцатидевятилетия.
Уединившись в своем кабинете, Бо-Бо смотрел эти записи каждый день – дрочил, плакал, хохотал, пел молитвы, иногда ронял горячую голову на письменный стол и странно засыпал. Он обожал Ирму, но только очень проницательный психоаналитик смог бы объяснить, какие извилистые тропы забросили этого рыжеволосого еврея с бумажной кожей в русло достаточно специфического кинопроцесса, в галактику спонтанной немецкой порнографии, где сияла яркая звезда Ирмы. Сама Ирма, впрочем, не подозревала, что является главной героиней порнографического киноэпоса, способного посрамить шедевры Саши Грей или Чиччолины.
Начальство и коллеги Бо-Бо давно поняли, что этот человек сильно не в себе и вряд ли способен к серьезной работе, но смотрели на это сквозь пальцы ради его доброго сердца, честности и, если подворачивался случай, безудержной отваги. К тому же о нем заботился его зять, чье имя воплощало славу минувших веков. С таким господином никто не желал ссориться. После просмотров (иногда ночных) Гуттенталь возвращался в особняк изможденным и истерзанным, но всё так же горели огнем его стеклянистые очи, а веснушчатые губы роняли многозначительные упоминания о пришельцах.
Next day Космист зашел к Цоллеру. Маленькие азиатские женщины мыли лестницу, и Космисту пришлось переступать через потоки мыльной воды. Тема омовений продлилась в квартире, чья дверь оказалась приоткрытой. Космист вошел; белые комнаты были безлюдны, но из душевой кабинки слышался плеск и хихиканье гомосексуальной парочки. Видимо, парни принимали душ. Космист не стал их тревожить и присел в белое кресло. На стеклянном столе стояла баночка китайской туши, семисвечник и букет роз влажно-кирпичного цвета. На дощатом полу повсеместно были разбросаны листы комикса, умело нарисованного любовником раввина. От нечего делать Космист собрал эти листы – они были пронумерованы, так что не составило труда восстановить последовательность. Он даже не особенно удивился, обнаружив, что комикс оказался посвящен ему. Впрочем, версия событий отличалась. Завязка совпадала: Эксгибиционист и Космист поселяются в одной квартире, затем реалистично и забавно зарисована шаббатняя вечеринка, но далее события разворачивались иначе – у памятника Воину-освободителю (которому рисовальщик сообщил черты межгалактического рыцаря) Космист оказывался один, без Ирмы, и в тени этого памятника он встречал девушку в летнем пальто с каплей розового стекла на шее. Между ними разворачивался некий диалог, но текст в баблах был написан на иврите, так что Космист не смог понять свою собственную беседу с Инопланетянкой. Она протягивала ему тонкую, детскую длань и приглашала в звездолет, прячущийся между деревьями. Звездолет являл собой подобие гигантской устрицы, обросшей по панцирю мордочками инопланетных богов. В этой храмовой устрице они вдвоем покинули Землю и устремились в глубины космоса. Далее следовало головокружительное путешествие по различным планетам, на которых теократические государства, не имеющие ничего общего с людьми, реализовали религиозные концепции нечеловеческого мира. Усталость людского вида от самого себя переполняла до краев эти виртуозные рисунки, сделанные китайской тушью и нежно подкрашенные акварелью. Молоденький любовник раввина оказался изысканным художником, возможно, даже графическим гением. Он умело сочетал японские традиции комикса, базирующиеся на гравюрах Хокусая и Хиросигэ с европейскими фантазмами в духе Редона, Гранвиля и Доре, время от времени упрощая этот галлюцинаторный язык до лаконичных супрематических структур, напоминающих о таких фанатиках простого абстрактного будущего, какими зарекомендовали себя Малевич и Эль Лисицкий. Всё это приобретало особую эффективность в сочетании с еврейскими буквами, ибо все тексты здесь были на иврите.
Рука об руку с возлюбленной инопланетянкой Космист достиг ее родной планеты, где цвели плесневые сады прохладного счастья, где чудовищное лицо балянуса – бога-охранника – оберегало всех от смертей, горестей и разочарований. На этой планете, входящей в состав Эллиптической Галактики, они обвенчались в Храме Протоплазмы, обвенчались в капельке нечеловеческой спермы, а смеху их не стало предела. И опаловые улитки-небожители склонили к их стопам свои рожки-глаза. И зыбкие инеистые херувимы пели им скрипучие песни, напоминающие о хрусте наста под полозьями настоящих саней, в которых несутся на праздник опушенные хохочущие боги. И дары – янтарные и агатовые дары близлежащих миров – рассыпались близ их ступней нескончаемыми рождественскими и пасхальными ландшафтами.
Это венчание стало началом их Грандиозной Экспедиции: взявшись за руки, они прошли насквозь мириады черных дыр, чтобы в конце концов обрести Заснеженный Дворец в эпицентре единственной Белой Дыры, где антиматерия, антивремя, антипространство вывернулись наизнанку и превратились в Чистый Свет, никого не опаляющий и не ослепляющий даже самое дерзкое око…
– Совсем забыл о нашей встрече, – сказал Моше Цоллер, чье огромное тело было обмотано полотенцем. За его спиной кутался в шелковое кимоно виртуозный рисовальщик комиксов, которому не стукнуло еще, наверное, семнадцати лет. Личико Белого Лисенка освещалось радостной хитринкой. На ткани его кимоно белые цапли пожирали белых жаб среди белого снега.
– Мне нужен Алеф, – сказал Космист. – Точнее, мне нужны два Алефа: для меня и для моей подруги Элси.
Моше подошел к шкафу, достал с полки некую книгу и вытряхнул из нее на поверхность стеклянного стола несколько бумажных квадратиков с одинаковыми еврейскими буквами. Два квадратика он подвинул в сторону Космиста.
– Сто евро, – бесстрастно произнесли пухлые губы гигантского подростка.
Космист протянул ему зеленоватую ассигнацию.
– Что ты ищешь? – вдруг спросил Цоллер. Космист поднял на него заплаканные глаза.
– Я ищу выход, – ответил он после некоторой паузы.
– Выход – там, – Цоллер указал Космисту на дверь.
Мы так любим сосновые леса, что нам хотелось бы встречать их в каждом фильме – хотя бы на пару минут экранного времени успеть приобщиться к готическому облику пространства, неразрывно связанного с хвойным ароматом. Но гораздо свежее и восхитительнее прогуляться в настоящем сосновом лесу в потоках осеннего света. Сквозь сосновые леса проходит дорога. Мы впервые видим Космиста за рулем собственного автомобиля. Само по себе это не так впечатляет нас, как впечатляет музыка, которую он слушает в течение своего путешествия сквозь сосновые леса. Космист направляется в Обсерваторию, куда влечет его важнейшее событие – намеченная на сегодняшний день презентация нового телескопа, чрезвычайно прогрессивного и гигантского, чье появление на свет является результатом долговременных усилий, результатом упорного труда и изобретательных озарений Хакира Амальдауна и его коллег. Мы еще ничего не знаем об оптических свойствах телескопа Амальдауна, но одно можем сказать с уверенностью: наш Космист и прочие сотрудники Обсерватории ждали этого дня с замиранием сердца, если только сердце может замереть на несколько лет. Игровое кино вправе придать научным достижениям воображаемые формы, но и сами научные достижения не лыком шиты – они вполне могут посрамить любой фантастический фильм, о чем, безусловно, скажет сегодня Амальдаун в своей приветственной речи.
Почти достигнув холма, на котором возвышалась Обсерватория, Космист остановил автомобиль, чтобы немного пройтись по лесу и подышать его воздухом. Солнце клонилось к горизонту. Этот день обнаружил в себе талант к ослепительному закату, и сосны бросали четкие тени. Он вышел на обрыв – внизу утробно шелестел овраг, на дне которого можно было рассмотреть ручей и охотничий домик с резным оленем на крыше, а близ домика горел небольшой костер, вздымая к небу свой ветвящийся дым. Сразу за оврагом возвышался Сосновый Холм, увенчанный яйцеобразным зданием Обсерватории – словно бы Яичный Господин, мистер Хампти-Дампти, как сказала бы Элис Миррор, сидел на вершине горы. Когда стемнеет, скорлупа этого яйца раздвинется и внутри заблестит новый глаз. На день рождения этого птенца он и спешил. Спешил, но не поспешил. Что-то обездвижило его в этом просветленном лесу: яйцо на горе, олень, костер, охотничий домик, четкие тени… Сочетание этих элементов подействовало на Космиста таким образом, что он внезапно достал бумажник, вытряхнул из него на ладонь два бумажных квадратика и съел их. Съел и свой, и тот, что предназначался Элис.
– Летят два квадрата… – как написал Казимир Малевич.
Трудно сказать, почему люди совершают такие необдуманные и глупые поступки. Что сподвигло его? Психоделическая жадность, внезапно пробудившаяся? Страх перед Амальдауном? Радость по поводу нового телескопа? Скорбное чувство, вызванное комиксом Белого Лисенка, – ведь кто-то беспечно запечатлел его сокровенные фантазии, которые казались ему слишком инфантильными, чтобы в них можно было сознаться?
Но мы-то знаем, что его сподвигло: воля несуществующего режиссера, вот что. А с точки зрения режиссера, эта овердоза – лишь трюк, позволяющий трансформировать визуальный язык фильма в подобие завершающей галлюцинации. Такого рода приемы позволяют выйти за пределы функционального изложения событий.
– Уважаемые дамы и господа! Всем вам хорошо известно, что научные достижения наших дней способны посрамить любой фантастический фильм, – так начал Хакир Амальдаун свою приветственную речь. – Нам с вами известно, что не столько далекие миры, сколько человеческий глаз, способный лицезреть их при помощи оптических устройств, являет собой главную загадку астрофизики. Этот глаз есть часть так называемого больцмановского мозга… Но не будем об этом. Я вижу здесь представителей деловых кругов: предпринимателей и финансистов современной Германии и Евросоюза – спасибо вам, что вы здесь. Спасибо вам за финансовую поддержку, без которой рождение нового телескопа было бы немыслимо. Я произношу слова благодарности не только лишь от своего лица, но и от лица человечества, для которого слова «будущее» и «космос» связаны нерасторжимо. Я особо хочу приветствовать здесь Гертруду Цейс, представительницу славной династии, чьи представители немало способствовали прояснению и уточнению того общего зрения, которое завоевано человеческим видом. Я бесконечно счастлив видеть здесь Готфрида ван Вринна и Юргена Больцмана, без которых совокупный мозг человечества недосчитался бы нескольких существенных извилин. Я приношу сердечную благодарность своим коллегам, чей самоотверженный труд и отличное терпение вложены в наше общее дело, и от лица своих коллег и лично от себя должен признаться: как мне больно, что я не вижу среди нас знаменитой инвалидной коляски. К сожалению, Стив не смог приехать, а мы так надеялись, что он разделит с нами этот торжественный закат! Я особо хочу отметить благородство виноделов, которые снабдили нас превосходной влагой для этого праздника! То, что мы сделали, не осуществилось бы без помощи наших американских и японских коллег – мы счастливы лицезреть их среди нас в этот вечер.
А теперь несколько слов об инструменте, ради которого мы все здесь собрались. Я не сомневаюсь в том, что эта непростая труба (в создание которой мы вложили столько усилий) откроет всем нам новое видение окружающего мира. Я долго думал, как назвать этот новый телескоп. Изначально я хотел назвать его «Вуайер», чтобы подчеркнуть нашу глубинную заинтересованность в созерцании, но некоторые события, происшедшие с членами нашего коллектива, заставили меня изменить мое мнение. В результате я решил назвать его «Эксгибиционист». Да, мы не только наблюдаем, но и демонстрируем свою способность к наблюдению! Я даже не знаю, что важнее: само наблюдение или факт его демонстрации? Я уже сказал вам, что человеческое наблюдающее око есть самая загадочная из планет, самая вопрошающая из звезд. Даже сверхгигантский квазар не может соперничать с человеческим зрачком. Дело не в гордыне нашего вида, а в нашем загадочном одиночестве, которое мы пытаемся преодолеть посредством поиска разумных контрагентов, скрывающихся в глубинах Вселенной. Пока эти поиски не дали отчетливых результатов. Итак, мы всё еще одиноки или кажемся себе таковыми, но нас согревает мысль о любви: если в сердце зажглась любовь к Иному, любовь к Неизвестному, значит, само Неизвестное нуждается в нашей любви. Ибо с точки зрения науки существующее не может быть случайным. Современные астрофизики снова и снова спрашивают себя: не является ли Наблюдаемое всего лишь совокупностью условий, необходимых для наблюдения? Надеюсь, этот оптический парень, мистер Эксгибиционист, рождение которого мы сегодня отмечаем, внесет свою лепту в поиски ответа на эти вопросы. Отпуская в море новый корабль, мы разбиваем бутылку шампанского о его борт. Телескоп слишком чувствительное тело для того, чтобы огреть его бутылкой шампанского. Поэтому позволю себе, с вашего одобрения, разбить бутылку шампанского об пол нашей Обсерватории, истоптанный ногами ученых мужчин и женщин, отдавших все свои силы ради того, чтобы наступила священная ночь Нового Созерцания!
Рейнские виноделы! Слава вам, скромные загорелые труженики виноградников! Вы прислали столько пузырчатых вин, и в этом шипучем космосе наш Космист топил теперь свою невменяемость. Состояние было такое, что он старался не отрывать взгляда от пузырьков. В какой-то момент к нему подошел Амальдаун и прикоснулся своим бокалом к бокалу Космиста.
– Поздравляю, коллега, – вымолвила Синяя Гусеница. – Я знаю, что вы таите на меня обиду с тех дней, когда ваша бывшая подруга Эмма бросила вас ради того, чтобы согреть мое пожилое ложе. Вам известно, что и в моей колыбели она долго не задержалась и нынче плодотворно трудится в Штатах. Туда ей и дорога. Надеюсь, я искупил свою вину перед вами тем, что познакомил вас с Элис, а также тем именем, которое я дал новому Телескопу. Элис – красивая девушка, и у нее серьезные намерения на ваш счет. Но… Хочу напомнить вам, что в основе научной мысли лежит сомнение. Сомневаться в очевидном – наша с вами профессиональная обязанность. Культ Алисы в Стране Чудес – it’s too obvious для английской девушки. Может быть, она выдумала эту наивную обсессию лишь для того, чтобы притвориться англичанкой? Кто же она такая на самом деле? Да, сомнение, святое сомнение… Сомневаюсь, что препарат, который вы изволили принять, совместим с научной работой. Я сам люблю иногда покурить кальян, но данное вещество разрушает критический механизм, незаменимый с точки зрения познания.
– Ко… ке… ки… – только и смог ответить Космист.
Экранизация снов, галлюцинаций и изображение измененных состояний сознания средствами кинематографа – тема чрезвычайно роскошная и всеобъемлющая. Кино и само по себе представляет собой сфабрикованную галлюцинацию даже в тех случаях, когда пытается доказать свою приверженность реализму. Однако суть этого искусства раскрывается в актах демонстрации чудес: крылатый человек или говорящая отдельная голова так же органично существуют на экране, как в наших визуальных буднях могут существовать футбольный мяч или перелетная птица. Спящий или галлюцинирующий герой позволяет фильму добраться до выполнения самой сладостной из своих задач, заключающейся в демонстрации чудес, и при этом не выйти за рамки реалистического жанра. Однако, прежде чем пуститься в плавание по галлюцинациям Космиста, нам требуется обсудить одну важнейшую вещь, которую ранее мы обходили молчанием. Нужно сказать о музыке фильма «Эксгибиционист». Рассказать о музыке сложнее, чем пересказать сюжет, чем дать представление о визуальных аспектах, даже если речь идет о существующем фильме, где эта музыка реально звучит. Но мы рассказываем о фильме, которого нет. Соответственно, музыка этого фильма не звучит – ее можно только представить себе. Тем не менее следует рассыпаться в комплиментах в адрес несуществующего композитора, написавшего эту музыку к фильму. Вначале она вступает очень тактично, очень подавленно, она деликатно вплетает в себя множество бытовых звуков и голосов, она почти пренебрегает нагнетанием саспенса, она избегает живописать настроение героев, короче, она ведет себя предельно скромно, пока не приходит время галлюцинаций – тут музыка впадает в состояние экстатического реванша, но даже выводя на первый план хоровод своих тем, она всё равно остается прохладной, просветленно-мрачной, несколько скованной в движениях, и всё же ее бесстыдно-наркотическое начало уже не скрывается: напротив, она вполне превращается в галлюциногенный резервуар, откуда холодные руки композитора извлекают некие влажные сокровища неадекватности, которые могут обласкать наш слух своей преувеличенной слабостью, переходящей в почти болотное чваканье, в слякотные звуки неудачной экспедиции, безвольно угасающей в зябких трясинах. Или же эти звуки пугают своим гулким и пустотным космизмом, отказывающим слушателю в тех надеждах, которые еще лелеют персонажи фильма.
Мы уже упомянули вскользь об этой музыке в самом начале нашего романоида, когда говорили о том, что Эксгибиционист просматривал свои видеозаписи в молчании, под звуки некоего арктического эмбиента – можно бы назвать этот эмбиент также «нордическим», если бы не подмоченная репутация этого слова, а ведь данная музыка заставляет нас помнить о фьордах, где еще коренятся древние монголоиды Крайнего Севера, оказывающие религиозные почести северному сиянию и влекущие ледяных истуканчиков на самодельных санях!
Под звуки этой музыки Космист мысленно возвращается в пространство клуба «Арчимбольдо», он снова наблюдает за оргиастическими сплетениями нагих тел, но на этот раз эти тела действительно сплетаются в шевелящиеся портреты. Толпы оргиастов образуют лица – лица немецких ученых, входящих в Центральный комитет или же в Магистериум общества «Тайная Германия». Гертруда Цейс, Готфрид ван Вринн, Юрген Больцман, Хакир Амальдаун, Фриц Кеттлер, Абель Штигнер, Элоиза фон Ваннесберг… И прочие.
И вот уже Космист видит заседание Центрального комитета общества «Тайная Германия», он видит немецких ученых – их столько, сколько букв в слове Deutchland, то есть десять человек, все они нагие и висят в крупноячеистых сетчатых мешках, которые подвешены на длинных веревках, спускающихся с потолка круглого зала. Руки и ноги магистров туго стянуты кожаными вервиями, рты застегнуты кожаными намордниками на молниях, а на каждом теле татуирована готическая буква, занимающая всю грудь и живот, а вместе эти буквы образуют слово Deutchland. Люди висят по кругу в своих авоськах, так что слово образует кольцо – первая D смыкается с последней. На мозаичном полу круглого зала кусочками мрамора выложен знак общества – окружность, пересеченная линией. А в центре этого знака теплится другой знак – теплая языческая свастика, выложенная веточками коралла. По этим знакам ступают босые ноги ослепительной и обнаженной девушки, которая медленно разматывает длинный кожаный кнут. Космист узнает эту девушку – это Элис Миррор. Сомнение в том, что она действительно англичанка, которое заронил в него Амальдаун, расцвело в виде кинематографического фантазма: она представилась ему отважной русской разведчицей по имени Алиса Зеркальная. Кажется, именно ее он видел распятой на кожаном кресте. Тогда ее окровавленные губы шептали: «Я – Россия. Я люблю вас…» И вот она внезапно мстит своим обидчикам. Она начинает мастерски бичевать подвешенных и опутанных сетями магистров «Тайной Германии». То охаживает одного за другим, то, молниеносно обернувшись вокруг своей оси, проходится длинным бичом сразу по всему кругу тел, заставляя их раскачиваться, словно живые и стонущие маятники. При этом она выкрикивает голосом звонким и почти детским:
– Это вам за Освенцим!
– Это вам за Украину!
– Это вам за доброго Карл Иваныча!
– Это вам за евреев!
– Это вам за Объединенную Европу!
– Это вам за Адольфа Гитлера!
– Это вам за Людвига ван Бетховена!
– Это вам за устойчивый курс евро!
– Это вам за Мартина Лютера!
– Это вам за Бисмарка!
– Это вам за Вильгельма Гогенцоллерна!
– Это вам за Лукаса Кранаха!
– Это вам за Иоганна Себастьяна Баха!
– Это вам за Чехию!
– Это вам за Польшу!
– Это вам за ваше чувство ответственности!
– Это вам за взлеты вашего духа!
– Это вам за меркнущих ангелов!
– Это вам за Ангелу Меркель!
– Это вам за ваши уродские рожи!
– Это вам за вашу лживость, жестокость и жадность!
А они раскачиваются под ее ударами и смотрят на нее обожающими глазами, и кончают синей спермой, и шепчут сквозь свои пропитанные кровью намордники, шепчут своими разбитыми, но наслаждающимися губами:
– Мы узнаем тебя… Ты – Россия! Мы любим тебя!
Да, пешка прошла в Королевы, как и предсказывал святой профессор из Оксфорда. Вместо короны Берлина Королеву Алису коронуют золотой шапкой в форме купола русской церкви, увенчанного православным крестом. Ее нагие точеные плечи укутывают обожженным красным флагом, который некогда воспарил над куполом Рейхстага. Она воцаряется на супрематическом престоле, держа в одной руке Черный Квадрат, а в другой сжимая русского колобка – живой, холеный хлебный шар с закрытыми глазами, чья сдобная улыбка напоминает нирваническую улыбку Будды. Но недолго длится триумф России. Да и вообще не вечно длиться игре престолов, не вечно тянутся садомазохические игры народов и стран, меняющихся ролями в своем жестоком сладострастии. Придут космические контрагенты и внесут чудовищное разнообразие в утомительные забавы землян. Да и в облике Элис Миррор всё меньше чудится русская разведчица и всё больше – инопланетный агент. Золотая корона в форме церковного купола раскрывается и расцветает на ее голове золотым буддийским лотосом – у него тысяча лепестков, и из каждого лепестка выдвигается тончайшая вибрирующая антенна. Русский колобок оборачивается копией некой планеты, в чьих соленых океанах и белоснежных горных цепях еще сохранился след его чеширской улыбки. Черный квадрат оборачивается небольшим порталом, гостеприимно приглашающим всех желающих навестить антипространство.
Космист снова увидел зрителей. Но это были уже не те бытовые и обыденные зрители фильма, к которым имело смысл обращаться с экрана с веселыми и дерзкими речами. Теперь это были гирлянды совершенно различных, а иногда и чудовищных инопланетян, почти вплотную прижавших к экрану свои любознательные лица, иногда целиком состоящие из глаз. А экранчик-то ледяной, а экранчик-то слюдяной! А экранчик-то леденцовый и непрочный, и он становится всё тоньше и ломче под растопляющим и плавящим воздействием Двойного Алефа! А сотни нечеловеческих глаз всё ярче загораются хищным любопытством, когда они всматриваются в нагих посетителей клуба «Арчимбольдо», которые водят свои пивные и шампанские хороводы вокруг гигантского космического телескопа. Сам телескоп становится огромным автономным фаллосом, увенчанным циклопическим блестящим оком, – навязчивый кошмар Карла Густава Юнга, но отныне его и кошмаром-то не назовешь, потому что некому стало пугаться таких видений. Само небо доверчиво открывает перед этим зрячим фаллосом свою вагинальную безграничность, мириады звезд отражаются в фаллическом оке, и всё больше пришельцев среди танцующих! А музыка-то, музыка! Она разворачивает свои галопы, свои рондо и ритурнели, поднимающиеся, словно металлические рыбы из глубин ржавого водоема. Какие-то маразматические или младенческие песенки пробиваются сквозь космический гул, сквозь эфирный шелест, сквозь треск ледяных глыб и завывание множества вьюг. И сквозь скрежет далеких и зимних сталелитейных заводов. Кто там поет беспечную песню о скворце, о сердечке из коралла, о Микки-Маусе и веселом трубочисте? Мы ведь орудуем в сфере небытия, соответственно, кто скажет нам, где наша плоть и каково происхождение нашего голоса? Здесь обломаются все документалисты, здесь рухнут ниц все журналисты и бойкие писаки-обоссаки, здесь рухнет документальное кино, да и трахать бы его в рот за его извилистую жажду реальности! Здесь треснет любая литература факта – фак ю слоули, дарлинг! – так поет антифакт, который сладострастно подтачивает изнутри любое правдивое повествование. О, какая захлестывающая оргия инопланетян развернулась в Обсерватории, когда соизволила наступить Ночь Нового Созерцания. Куда уж там землянам с их скудным набором непритязательных извращений! Здесь сотни тысяч существ, приносящих привет из самых заповедных уголков небытия! Их телесные устройства так специфичны, их прихоти так безграничны и неразборчивы, и это порождает веселость, которую бы взять да и спрятать в малахитовой шкатулке уральского мастера. Здесь встречаются существа-языки, способные облизать одним движением каждый корпускул вашей трепещущей плоти, здесь есть автономные вагины, обладающие неповторимым юмором, здесь тусуются лучи, или, лучше сказать, лучики, одно лишь соприкосновение с которыми порождает вечный оргазм.
Даже такое лакомое блюдо, как оргия инопланетян, следует подавать холодным. А как иначе? Хотя в этой сцене и наличествуют цитаты, порою не лишенные ужаса (от Босха до Спилберга, от японоподобных слизней Хаяо Миядзаки до ветвящихся мутантов братьев Чепмен), но в целом эпизод снят не столько в духе инфернальной вакханалии, сколько напоминает glamorous event. Здесь присутствует нарочитое и прохладное легкомыслие (впрочем, без всякого комизма), нечто от беспечного дефиле. Нечто более воздушное и зыбкое, чем сцена в клубе «Арчимбольдо», – там царствовало изобилие без духа изобилия, здесь же одинокий Дух Изобилия легко лепит из своего собственного состава чудовищное многообразие нечеловеческих вожделений.
А губы ее шепчут: «Вы всего-навсего колода карт!» Вы всего-навсего инопланетяне, мутанты, ангелы, кентавры, сатиры, русалки, хоббиты, дриады, протеи, путти, золотые пауки, хохотуны, горлумы, бородатые улитки, сосуны, лизуны, пальцеобразные, хатифнатты, мумии, муми-тролли, японоподобные аморфы, живые флаги, прожорливые торты, автономные гениталии, похотливые столы, колобки, вертлявые статуи, пылевые и палевые столбы, урчащие радуги, гигантские киты, наделенные мордашками кривляк Чаплина и Гитлера, игривые колонны, самоскладывающиеся ширмы и веера, белые кролики, синие гусеницы, гимнасты, сексуальные гладиаторы, водоросли, роботы, херувимы, андроиды, водяные драконы, супремы, гигантские младенцы, трансформисты, соплевидные, ясножопые, вагиноликие, теневые, самостирающиеся, покемоны, ветроногие, мыслящие в сторону наслаждения осьминоги, танцующие грибы, йодистые дзен-мастера Йоды, хрустальные черепа, невидимки, оболтусы, зрячие дождевики, золотые дожди Юпитера, алмазные слоны, ароматные бабочки, бабуины, гибриды, планктоны, изгнанники из родных галактик, межгалактические туристы, чеширские коты, рыбы, демоны врат, дельфины, эльфы, белые ходоки, хомяки, англичане, дети, эквилибристы, архангелы, архиепископы черных дыр, киборги и сведенборги, хайдеггеры и шварценеггеры, косолапые астронавты, одрадеки, одалиски, винтоголовые, ластоглазые шапки, радиоактивные хиппи, монахи нездешних монастырей, серафимы, сияния, ландшафты, друиды, вакхи, серебристые нимфы, каменные гости, воины-освободители, балянусы, шаровые молнии, плесневые гиганты, отражения, феи, наяды, нереиды, суккубы, лапландцы, альрауны, дауны, амальдауны, узелки амальгамы… Вы всего лишь пузырьки в бокале холодного шампанского!
А нам надо работать, моя дорогая, потому что мы не аристократы и не пришельцы, мы простые дети труда. Нам надо работать даже на празднике жизни, даже на презентации либо на эксгибиции, нам надо смотреть в космический телескоп, в этого Большого Эксгибициониста, и пронзать взглядом миллионы миров, и искать, искать, искать в них тебя, пока наш хрупкий локоть больно сжимают пальцы Амальдауна, который опять щеголяет в костюме гриба – он кивает своей ядовитой бахромчатой шляпой, он шепчет своим сухим тяжеловесным шепотом: «Хватит ухлестываться шампанским, молодой человек. К тому же это не настоящее французское шампанское, а простая подделка, изготовленная толковыми рейнскими виноградарями. Пора нам заглянуть в любимые бездны. Я обещал вам растолковать суть моего термина «Пустая Аллея», который скоро появится во всех учебниках по астрофизике. Если воспринимать космос как театр, то Пустая Аллея – это оптический эффект: представьте себе, что раздвигается театральный занавес, а вместе с ним исчезает Сцена, исчезают актеры, прилипшие к тканям и складкам Занавеса, уходят вместе с Занавесом декорации и кулисы, и даже Закулисье уходит, и остается, открывается, настигает опустошенный путь, прямо ведущий к Цели, которую мы никогда бы не решились себе поставить. Далее следуют формулы и математические каскады, но наш фильм сшит по непритязательной канве немецкой романтической новеллы, поэтому какие уж тут формулы и математические каскады. Тем более вы сейчас вообще ничего толком понять не способны – ладно уж, просто взирайте в окуляр Большого Эксгибициониста: что вы там видите?»
Вижу желтый двухэтажный домик девятнадцатого века, где располагается школа перформанса Киры Видер. Вижу окружающий его парк в дожде. Вижу Ирму в окне лаборатории, Ирму в белом халате, склонившуюся над микроскопом. Вижу Бо-Бо Гуттенталя. Вижу его нательный серебряный могендовид на серебряной цепочке, свисающий со спинки стула. Могендовид крупным планом, а сквозь него видны мириады звезд. Вижу шарообразных языческих богов – Меркурий, Марс, Венера, Юпитер, Уран, Нептун. И, конечно же, Сатурн, опоясанный кольцом астероидов, словно девочка обручем! Вижу траектории планет, Млечные Пути, черные дыры и белых карликов, танцующих на полянах небытия. Слышу пение суперструн на эоловых арфах просторного и холодного рая. Вижу Стивена Хокинга, которому вы так страстно завидуете, хотя он всего лишь великий инвалид, описавший космос столь элегантным слогом, что он тоже предстал Великим Инвалидом. Про вас, Хакир, когда-нибудь снимут телесериал в духе «Игры престолов» под названием «Карлик против Инвалида». Он не приехал к нам сегодня, и сердце ваше наполнилось страданием, – вижу, как его механический престол, снабженный колесами, толкают по ледяной пустыне его зябнущие коллеги – они сейчас в Антарктиде, где так хорошо наблюдается звездное небо. Небо, любимое небо, покажи мне свою заветную вагинальную складочку, свой заповедный уголок, откуда явилась она… Покажи мне эллиптическую галактику эвкалиптов!
Кто там поднимается к городским стенам со стороны пустыни? Кто она, одетая в светлое летнее пальто? Кто она, с каплей розового стекла на шее? Кто она, скрывающая Вселенные в глубине своих пуговиц? Пробудись, северный ветер, приди и ты, ветер южный! Повей в саду моем – пусть наполнится ароматами. Приди же, невеста моя, оставь хребты ливанские, спустись ко мне с вершин Аманы, с вершин Сенира и Хермона, где логовище львов, где горный барс обитает. Вот она, возлюбленная моя, – взгляните, девы Иерусалима! Двум горлицам подобны глаза ее, глядящие из-за зеленоватых стекол. В сад я спустилась к зарослям орешника – посмотреть, зазеленела ли долина, пустила ли виноградная лоза побеги, зацвели ли деревья граната. Возлюбленный мой, отправимся бродить по полям, заночуем в селении. А поутру спустимся к виноградникам, посмотрим, пустила ли лоза побеги, зацвели ли деревья граната. О, пусть она целует меня поцелуями уст своих! Ибо ласки твои лучше вина! Хорош запах масел твоих! Елей разлитый – имя твое, оттого тебя девушки любят! Привел меня царь в покои свои – здравствуй, Чистый Свет! Ибо Ты дал душе моей веселие, и радуюсь я всем деяниям Твоим!
Ози вэ зимрат йа, вайа хэ ли шуа!
Господь – сила и песнь моя!
Космисту вдруг вспомнился рассказ о том, как погиб дед – отец отца. Когда-то в раннем детстве этот рассказ потряс его, но молниеносно забылся. А тут вдруг рассказ снова ожил вместе с лицом повествующего отца – сухопарого, седого, с орлиным носом, с воспаленными голубыми глазами, с паутинистым румянцем на сухих впалых щеках. Отец Космиста происходил из рода кукольников. Вроде бы еще в Средние века предки его ходили по немецким городам и селениям, влача на спинах тяжеловесный театрик. На площадях, в дни ярмарок, они разыгрывали простые кукольные представления для зевак. Этим же древним ремеслом, полученным по наследству, промышлял и отец отца. Маленький отец Космиста провел свои детские годы, странствуя из города в город со своим отцом, который чтил средневековую традицию пешего хода, хотя кукольный театрик за его плечами был нелегок. Но дед любил свое скитание и свое дело и, кроме того, питал особую страсть к соборам, и в каждом городе или городке, куда они приходили, первым делом посещал местный собор, подвергая его детальному осмотру. Каста кукольников пользовалась определенными цеховыми привилегиями, чтимыми со времен Средневековья, – к этим привилегиям относилась свобода от воинской повинности. Даже нацисты, придя к власти, не нарушили эту старую традицию – так и случилось, что дед Космиста во время войны не оказался в армии, а продолжал странствовать по Германии со своим театром и малолетним сыном.
Как-то раз они приблизились к маленькому городку. Городок лежал в глубине долины, как в центре зеленой чаши, окруженный со всех сторон холмами. Они смотрели на него с вершины одного из холмов – отсюда городок выглядел как горсть черепичных крыш, а в центре этого черепичного скопления громоздился готический собор. Дед Космиста поставил театрик в траву и сказал своему сыну: «Мы не будем давать здесь представление. Этот город слишком мал. Посиди здесь, на холме, и постереги театр. А я спущусь вниз ненадолго и осмотрю собор». Мальчик остался сидеть в зеленой траве возле театра. Он видел, как медленно и неуклонно уменьшалась фигурка отца, спускающегося к городу, но воздух был чист как стекло, и всё оставалось зримым. Он видел, как крошечный отец вошел в город, как он прошел по его главной улице, продолжая уменьшаться… И наконец, став совершенно микроскопическим, отец вошел в собор.
В этот момент небо над долиной наполнилось военными самолетами, и собор вместе с городом превратился в руины на глазах потрясенного немецкого мальчика.
Логика галлюцинации, которая играет воспоминаниями, как мячиками, заставила Космиста внезапно испытать терпкую любовь к своей родной стране, хотя обычно ему казалось, что он начисто лишен патриотических чувств. Но вдруг он пронзительно узрел эту сценку, увидел разрушающийся собор и подумал, что Германия довольно натерпелась в жестокой земной юдоли. Он решил подарить свою страну далекому космосу. Он так любил этот далекий космос, и ему казалось, что Родина будет там в безопасности. Только что он видел глазами своего отца, как дед совершил обратное рождение – уменьшился до точки, до сперматозоида, и всосался в Вагинальный Портал между двух готических башен, напоминающих поднятые к небу женские ноги. Сам же Космист, словно в ответ на это уменьшение, стал разрастаться до гигантских размеров, как разрастается Алиса, шепчущая: «Вы лишь колода карт!..» Гигантом он склонялся над Германией, собирая на драгоценное Блюдо ее города, соборы, автобаны, дворцы, фабрики… Он сворачивал реки в серебристые рулоны, он бережно переносил хрупкие замки вместе со скалами и рейнскими островами, он спасал унылые улицы, пропахшие кебабами, мусорные тупики, стеклянные офисные здания, где ровно светился неоновый свет будней. Он переместил на Блюдо соленый и злачный Гамбург, ветреный Киль, мистический Рюген, картофельный Любек и портовый Росток, унылый Дюссельдорф и затхлый Кельн с его собором, перерастающим в вокзал. И Мюнхен, где на улице лежали пьяные профессора. И Штутгарт, и темный и сплетенный Тевтобургский лес, где обрушились римские легионы, а в эпицентре этого леса тлел древний друидский огонь – там возвышались серые дольмены Экстернштайне, тайное сердце тайной Германии. И Рур, и истерзанный Дрезден, и кукольные замки Людвига Баварского с приросшими к ним озерами и гротами. И Шварцвальд, и Нюрнберг, и Лейпциг, и Аахен, и Карлсруэ, и Констанц, и Бремен, и Галле, и еще множество городов, гор, рек, дорог… И конечно, Берлин, великолепный Берлин, бесстыдный и застенчивый…
На Блюде все они начинали лучиться и сиять гранями драгоценных камней, они исцелялись от ран, нанесенных бомбежками. Разрушенные соборы, дворцы, кварталы городов вырастали вновь – как кристаллы. Как кораллы! А Космист всё рос и вспухал – и вот он оттолкнулся сильной ногой от земного шара (с которым он уже сравнялся ростом) и бойко устремился в открытый космос – сверхгигант в развевающемся изумрудном плаще, словно бы нарисованный визионерским пером Уильяма Блейка, – он двигался плавными скачками, упруго отталкиваясь пятками от планет: так гибкие акробатки скачут по тюленьим головам… Он бежал как олимпиец, но вместо факела в вытянутой руке он держал драгоценное Блюдо, на котором светилась и мерцала Германия…
Тебе, Господи, единому безгрешному, творцу всех миров, лепителю всех планет, зажигателю всех солнц, прорывателю всех черных дыр, Тебе, Бог мой, с благоговением приношу этот дар! И тебе, мой хмурый ангел с розовой каплей на шее! И тебе, сияющий младенец, чей звонкий смех доносится до самых отдаленных пределов беспредельного…
Протестантский мыслитель датчанин Кьеркегор написал, что в момент крайнего религиозного экстаза верующий слышит голос Господа, произносящий: «Держи себя в рамках!» По всей видимости, этот ограничитель действует как минимум на всех урожденных протестантов, ведь даже если некому больше держать себя в рамках, то рамки сами собой проступают в пространстве. То ли незаметно приблизился полудождевой рассвет, то ли еще нечто изменилось во внешней или внутренней среде, но в сознание Космиста стало проникать нечто усталое, шелестящее, скромное. Он оказался на разрушенных улицах Берлина, вокруг стояли сплошные руины, целые кварталы руин, а картинка была шероховатая, мутная, черно-белая, как на хроникальных кадрах, снятых старой фронтовой кинокамерой. Видимо, вершились последние мгновения войны. Мимо Космиста пробегали сутулые черно-белые старики, расхристанные фашисты, на бегу срывающие с себя погоны и ордена, и группы советских солдат в плащ-палатках, стреляющие из автоматов. Его никто не замечал.
Он увидел человека с мужицким простонародным лицом, который сидел на обгорелых балках поверженного дома. На нем была тесная кожаная шапочка, закрывающая уши, кожаные штаны и длинная рубаха из грубого полотна – среди черно-белой реальности он оставался единственным островком цвета: бурого колорита старых мастеров или болотных пней.
– Глянь-ка, что творится, – сказал человек, указывая задубелым пальцем на пробегающих советских солдат. – Воины-освободители освобождают нас от нас самих. А нам ведь и на пользу!
Говорил он на старонемецком языке, так что Космисту пришлось приложить некое усилие, чтобы уразуметь его. Интонации казались умудренно-равнодушными, как у деревенского деда.
– Толстожопый Адольф хотел пробудить наших древних богов. Да только они не проснулись. А еврейский Бог нас не любит. Потому в нас, протестантах, и рождается чувство протеста.
– Кто ты? – спросил Космист.
– Я – Мартин Лютер, – ответил Мартин Лютер.
– Зачем ты привиделся мне?
– Ты рожден в лютеранской вере – надо же кому-то приглядеть за тобой. Эта вера названа моим именем, хотя мне самому так и не удалось уверовать толком. Мы вынесли из храмов всё лишнее, все эти изображения святых инопланетян. Оставили только Распятие – на память о том страшном миге, когда Сам Иисус потерял веру. А на шпилях церквей мы посадили железных петухов, чтобы напомнить Риму о предательстве апостола Петра. Сейчас уже никому нет дела до Рима и до Петра, но в деревнях петухи всё еще орут на рассвете. Вот я и приперся к тебе, как бурый петушок, – нагадать скорое пробуждение от видений.
– Нагадать? Ты что, цыган? Будущее мое знаешь?
– Я не цыган. Я немец, как и ты. А будущее твое знаю: чего ж его не знать-то? Ты уедешь в Америку вместе со своей женщиной. Так-то оно и правильно, там вся твоя наука. Иди туда, куда ведет тебя твой Beruf. Каждая вторая сказка заканчивается свадьбой простака и принцессы. Женишься там на своей англичанке, а может, она русская или инопланетянка – не знаю. Это не важно. Главное, чтобы детишки пошли. Сделаете там парочку хорошеньких американских дочурок, которые никогда не помыслят ни о Берлине, ни о Британии, ни о России, ни об эллиптической галактике. Совершишь парочку серьезных научных открытий – таких же румяных и пригожих, как твои будущие дочурки. Ты будешь говорить, писать и даже думать на заокеанском языке. Изредка будешь приезжать сюда по научным делам, и каждый раз станешь чувствовать себя здесь чужим. Но ты останешься немцем, сынок. И, умирая, вспомнишь о своей Германии. А теперь вот чего скажу: когда очухаешься, когда придешь малость в себя, зайди сразу же в первую попавшуюся пивную, выпей доброго пива и съешь хороший свиной вурст. Запомнил? Вурст!
– Мне нужен не вурст, а ключ! Дай мне ключ! Ключ к шифру! Ключ к значению происходящего! – так хотел крикнуть Космист, но не смог – всё унеслось куда-то, заволоклось тусклым дымком Великого Поражения, и только на дальних фонах звенели чьи-то смехи и писки, утиные кряки, и бубнилось издалече алеутское шаманское бормотание.
– Эй, проснись и возьми ключ! – разбудил его девичий голос, звонко произносящий английские слова.
Он сидел в своей машине, припаркованной возле Александерплац, а к его окну наклонялась Элис и протягивала ему ключ, на котором болталась бирка с каким-то адресом. За ее спиной маячил лимонный электромобиль.
– Как ты меня нашла? – спросил Космист.
– Мимо проезжала и углядела твою тачку. Ты выглядишь омерзительно. Я сняла классную квартиру в Далеме и собираюсь жить там вместе с тобой. Перевези свои вещи сегодня же. Вот ключ и адрес. Со своей стороны обещаю тебе более веселое существование, чем соседство с унылым извращенцем. А сейчас извини, мне надо срочно помочь Кире Видер с эвакуацией нашей школы. Нас выселяют из желтого домика. Домик вот-вот снесут вместе с парком – там будет торговый центр. До скорого, мистер Белый Рыцарь!
Космист покорно отправился домой, чтобы собрать вещи. По дороге съел вурст и выпил кружку пива.
У входа в свой дом он увидел двух полицейских велосипедистов в ярко-зеленых эластичных униформах – они напоминали лягушат из детского спектакля. Лягушата проводили его озабоченными взглядами.
В квартире присутствовало несколько человек, и все они расхаживали по комнате Эксгибициониста, время от времени выходя на кухню, чтобы сварить себе кофе. Бо-Бо Гуттенталь стоял посреди кухни, рассматривая никелированный кофейник. Он был мрачен как туча.
– Твой сосед умер, – сказал он, увидев Космиста. – Умер с расстегнутыми штанами.
– Вы убили его? – спросил Космист.
– Мы его не убивали. Возможно, его никто не убивал. Мы пока не обнаружили признаков насильственной смерти. Его нашли сегодня в том самом месте, где он сделал ту полутораминутную съемку, которая тебя так взволновала. К сожалению, он не надел тот плащ, который мы ему подарили. Он был в своем обычном дождевике, со своей рабочей камерой на животе. Хочешь глянуть на то, что запечатлела его камера перед смертью?
Космист кивнул.
Они вошли в комнату Эксгибициониста, сели на стул перед экраном. Трое человек перебирали скудные вещи покойного.
– Этот кофе остыл, – сказал Бо-Бо одному из них. – Ты не мог бы принести мне погорячее?
Ясный солнечный день сиял за окном, пока его не скрыла темная штора.
– Спасибо, Отто! – произнес Бо-Бо, принимая чашечку кофе.
Космист видел, как последний раз раздвинулся Занавес – разошлись в стороны полы плаща. Пустая аллея уходила в глубину экрана. Там шел легкий дождь – дождь при солнечном свете. Тонкая золотая сеть влаги.
– Вот и всё, – сказал Бо-Бо. – Пусто. Никого. Похоже, в последний момент своей жизни этот человек решил показать свой член пустоте. Что ты думаешь об этом?
– Я собираюсь перебраться в Далем, – ответил Космист.
На этой точке фильм мог бы и закончиться. Но он на этом не заканчивается. Неожиданно мы видим совершенно незнакомую нам виллу в сосновом лесу. Современная вилла, довольно строгого и лаконичного вида. По дорожке между соснами к вилле идет девушка в летнем пальто. Она заходит в прохладный и пустынный вестибюль виллы, медленно идет по белым комнатам. Бросает в кресло рюкзак, на него падает сброшенное светлое пальто с темными стеклянистыми пуговицами. Остается в темном и слегка хрустящем платье, в блестящих желтых ботинках. Мы видим крупным планом ее овальное бледное лицо, неулыбчивые детские губы, темные хмурые глаза, в которых отражается лучезарный сосновый лес, изгибающий свои светлые ветви за огромными окнами. Гранула соснового леса застыла также в капле розового стекла на ее бледной шее. Во всех комнатах царствует белизна. Девушка падает на кровать, закинув вверх свои тонкие руки. На запястье блестит браслет с морской раковиной. Она закрывает глаза. И вместе с ее глазами закрываются наши зрительские очи. Фильм завершается. Мы осознаем, что всё происшедшее было фантазией этой молодой девушки, и эта разветвленная греза сложилась в ее уме мгновенно – сразу же после того, как, возвращаясь из своего учебного заведения, она встретила в парке эксгибициониста.