– Ты сухой человек! Он обижается на тебя! – Игорек чувствовал себя уже более близким с гениями, чем я, и ответственным за наши взаимоотношения и вообще за нашу творческую жизнь, в которой, как он полагал, не хватало страсти, и он ее добавлял, подогревая нас.
– Ты слишком горяч, – говорил ему я.
«Так недалеко и до белой горячки!» – этого я, разумеется, вслух не произносил.
– Виктор жалуется, что ты разговариваешь с ним лишь междометиями!
– Так и он со мной! На праздные разглагольствования время есть…
«Только у командированных!» – хотелось добавить обидные для Игорька слова, но я, ясное дело, воздерживался – он же мой друг и брат!
– …только у философов! – так заканчивал я.
– Вопросы жизни и смерти ты считаешь праздными? – все равно обижался Игорек и даже бледнел.
Во, как его завело!
– Ладно, поедем к Виктору, – сдавался я.
– Но ты опять, как в прошлый раз, слиняешь через час?
Требует безоговорочного служения!
– Все! Я ваш!
Прощай, семейная идиллия, и без того хлипкая. К Виктору! Насладимся!
На рассвете, когда мы приползли домой, мучимые похмельем, он опять напал на меня со своими семейными ценностями и опасностью их утраты.
– Ты не ценишь семью и потому спиваешься! В каждый приезд я вижу тебя пьяным!
Но благодаря кому?
– Не спорю. Как только ты приезжаешь, я напиваюсь.
– И тащишь меня в пучину порока!
– Я?! А кто меня к этому принуждает с упорством командированного? А потом – пятиминутка нравственности!
– Ну… – Игорек задумывался об этом парадоксе, но мораль все же перевешивала. Особенно по утрам. – У вас не семья, а какой-то «союз гуляк»! Что ты, что Нонка!
– И ты, что характерно, этому способствуешь! Только что-то налажу – тут ты!
Подумав, Игорек кивал. Свою «чудовищность» он не отрицал и порой ею любовался. И «полигоном» ее демонстрации сделал Питер. Хотя тут же пропагандировал и моральные ценности!
– Почему ты не приезжаешь на остров? Это «лежбище» нашего клана. Все обижаются на тебя. Уже наши дети выросли, не общаясь друг с другом. Ты расчленяешь клан. Все говорят – зазнался!
– От чего могу я зазнаться? Дела… как сажа бела!
– Только клан спасет тебя своей нравственностью. Ты пропустил ДВЕНАДЦАТЬ СЕЗОНОВ! ЭТО ЧУДОВИЩНО!
– Но начинать с тринадцатого… как-то неловко.
– Клан простит тебя! Я это обеспечу!
Ну что же, заманчиво. Действительно, вся родня из года в год «ежелетне» собиралась на песчаных островах под Саратовом и веселилась там. И все возвращалась веселыми, дружными и, главное, духовно очистившимися! А я? Откололся. Как везде – «на отшибе обоймы». Бедую тут. И даже болею. А наш «саратовский куст» – это два, даже три поколения блистательных медиков, жаждущих меня увидеть и осмотреть! Едем! А вдруг и вправду моя неуправляемая дочка и такая же жена подправят свое нравственное здоровье на семейном празднике? Не говоря уже обо мне.
Если уж делать, то по максимуму. «…Как у Муму!» – добавляли обычно мы с Игорьком в эпоху цинизма. Но та эпоха, к счастью, прошла. И игра словами, присущая мне, неуместна. Едем за семейными ценностями… в кои-то веки!
Причем решим сразу всё. Как говорят бильярдисты – в один удар. Захвачу еще и Никиту – моего петербургского друга, который тоже жалуется на мою душевную скупость. А ведь Дубровичи – Иришка с Никитой – единственная семейная пара, с которой мы дружим, последняя опора нашей семейственности. И мы для них – то же самое. Так как же не дружить? Никита любит рыбачить, вернее, хочет любить… Но жена не пускает. Но с нами – отпустит: семья, дочь. Пусть порыбачит. И немножко – пофордыбачит. А она – в Италию, там у нее дела, на которых держится, кстати, их благосостояние. Да и наше – дают нам в долг! В связи с чем мне приходится много работать. Порой – удачно. Никиту берем. Тем более, у них с моей дочкой Настькой отношения шутливо-кокетливые. И если я ей скажу, что мы едем на Волгу с Никитой – завизжит от восторга! И вырвем ее из того болота, в котором тонет она в свободное от учебы время. И все получится. Ну, башка!
В восторге я даже ударился ею (башкой) о стену, проверяя на прочность… Цела! Набираю номер.
– Никитон! У меня предложение… Ирка согласится.
Умею я лыко вязать! И – не лыком шит!
ОСТРОВ
Осталось теперь – вписаться. Себастьян наш суров, но не справедлив. Никиту – еще одного красавца (считая красавцем себя) – вряд ли потерпит. Пока не акцентируем. Никитушка, хоть красавец (благодаря родителям), и миллионер (благодаря Ирке), и доктор наук (благодаря себе) – при всем этом крайне раним.
Как только мы причалили (на местной длинной лодке, называемой здесь «гулянка» и вмещающей до двадцати человек), Никитушка сразу заметался, вытаращив глаза. «Так… что делать?» Построить тут дом? (Непонятно из чего). Накопать червей? (Которых сроду не было в этом песке).
– Не горячись, Никитушка! – сказал я ему.
От счастья, что он на острове – на острове свой мечты – он кидался буквально на все!
Пока что нас встретили только женщины клана, причем Никитушку – крайне благосклонно. Это так завсегда! Чем он, почему-то, не пользуется… У каждого свои странности. Но начало хорошее.
– Ставьте палатки вот тут, – сказала Оля, моя любимая сестра.
Ее муж Гена, москвич, благодаря ей попавший в наш клан, был «с мужиками на промысле» – Оля показала нам крохотную лодку у крутого дальнего берега, еле различимую. Даже не верилось, что в ней такие гиганты – Себастьян, он же Игорек, Юра, кузен, хозяин острова, и Гена, Ольгин муж, станкостроитель.
И вот лодка стала приближаться – буквально росла на глазах. Никита задергался – как его примут ОНИ?
– Спокойно, Никитушка! Все беру на себя.
Металлическая моторка ткнулась носом в песок (сразу пахнуло бензином), и из нее спрыгнули: Юра (тут же озабоченно воткнувший якорь в песок), мой шурин Гена (с тех пор мы дружим), и последним, с особым достоинством, сошел Игорек в зеленой плащ-палатке (разве шел дождь?). Лицо его было сурово, обветрено. После объятий (со мной, члены моей семьи куда-то уже скрылись, с женщинами и детьми), пришло время представить друга. Вернее – двух моих самых близких друзей. Неужели не сладят? Юра и особенно Гена познакомились с Никитой радушно – лишние руки на острове не помешают. Игорь (как я и предполагал) был суров.
Едва кивнув Никите, отвел меня в сторону. При этом – недалеко. В руке его было ведро с торчащим из него хвостом единственного леща, которого, естественно, вытащил он – потому и носил.
– Кто это? Он не член нашего клана! – произнес он.
Какой-то прямо кланолюб!
– Но он мой единственный в Питере друг!
– Так что вам мешает дружить в Питере?
– Но он… доктор наук!
Это, казалось бы, Игорю не чуждо.
– Здесь это не имеет значения!
– Занимается, кстати, – я указал на хмурое небо, – погодой. Меняет климат.
– Здесь, к счастью, нет надобности его менять!
Хотя я бы поменял: горячий ветер, секущий песком!
– Работает с военными… на уровне замминистра! – я кинул еще аргумент.
– Здесь вам не полигон! – отвечал Игорек. – Этого мне хватает и на работе! Что еще?
– С Настькой они любят друг друга, – сказал то, что должно было его тронуть.
Но он лишь вздохнул и зашагал прочь.
Никита стоял убитый.
– Ничего, Никитушка! Впишемся! Завтра рыбалка!
Снасти он аж японские привез!
С рассвета Никита уже мотался по берегу – не пропустить бы отправку. Даже на завтрак не пошел, как я его ни заманивал. А вдруг без него уедут? И как в воду глядел. Вот идут вразвалку, брякая снастью, три богатыря. Чешуей пока не горя – чешуя еще плавает.
Никитушка кинулся к ним…
– Только члены клана! – очертил команду рыболовецкого судна Игорек.
Юра (в сущности, хозяин острова) только крякнул. Игорек безмолвствовал. Отозвался лишь Гена:
– Я уступаю! Как получлен.
– Тогда кооптируется… – долгая пауза. – Валерий. Наш блудный брат!
Никита швырнул на песок удочки! Ведь хрупкая снасть… или только с виду?
– Не сердись, Никитушка! – утешал его я. – Я сделал, что мог! Ну хочешь я… твои снасти возьму? Пусть притрутся пока, а потом уже ты!
Если лещ утащит кого-то из членов клана, Никита займет его место – видимо, это я имел в виду? Хотя навряд ли. За членами еще получлены стоят.
– В общем… – так неопределенно закончил я и торопливо полез на моторку.
Отплыли рывком. Никита, вдали, уменьшался. Правда – вместе с ним уменьшался и Гена. Подружатся? Оба технари. Но этого, знаю по себе, мало… Надо что-то еще.
Когда мы возвращались, я измучил глаза… На берегу нас ждал лишь один. Но кто? Гена! А где Никита? Уплыл? Он может. Он ведь кандидат в мастера по водному поло. Значит, дружбе нашей конец, и мой Питер опустеет!.. Но тут зато – клан! И надо подчиняться.
К счастью, жизнь радует и другими вариантами – неплохими для меня. А вот для Игорька («фанатического приверженца клана») – не очень! Смена руководства? Тихий переворот? Гена сказал:
– Никитушка не просто ушел, не дожидаясь мужиков с промысла, но еще и увел с собой женщин и детей. Причем наших. И сделал их счастливыми.
Протока! Все, конечно, знали протоку – с той стороны острова, тихая заводь. Протока считалась непрестижной. Разве что хапануть там живцов, кинув сетку (по-местному «недотку»), и идти на дело. Но мы увидели, явившись туда… Белые лилии. Сиреневые, тихо порхающие, стрекозы. Зеркальная вода. Совсем не та, что лупила лодку на стрежне (качает нас до сих пор). И главное, тут есть то, чего не хватало там: СОЛНЦЕ! И тишина. Никакого ветра! Счастливый смех детей. Никита плыл по мелководью, надув щеки и пуская фонтаны, изображал кита, а наша Настька сидела у него на загривке и дубасила его, хохоча, кулачком: «Быстрей, Никита, быстрей!» Как вспомню – не могу не заплакать. Ведь было же счастье!
– Настька! У тебя клюет! Что делать? Боюсь! – дурашливо заверещал Димочка, сын Игорька.
Настя плюхнулась в воду, подняв золотые брызги и поплыла. Схватила удочку… Гнется! Кто-то там есть!
– О! Крокодайл! – завопила Настька (и английским блеснула, и довольно увесистой рыбкой – тоже).
Все пыталась ее поймать, раскачивающуюся на леске… Пусть в памяти так и остается.
Из малинника доносились радостные голоса наших жен и загадочное бульканье. Девичник? Не о таком ли дне мечтали мы все долгими зимними вечерами? И – вот он! И сотворил это Никита, открывший «дверь в рай».
Не понравиться это не могло только… кому? Моему любимому брату, с которым мы боролись всю жизнь за звание «гения наслаждений». Но – дисциплина клана! Инициатива должна исходить от него… а тут – самодеятельность. Захомутал он себя! И ушел.
Вслед за ним потащились и остальные. Но – счастливые. Никита в каком-то цветастом пончо, в соломенной шляпе шел, пританцовывая, первым, за ним, приплясывая – дети со связками рыб, познавшие, наконец, вкус успеха. За ними шли, слегка заплетаясь, жены, вновь почувствовавшие сладость жизни, поглядывающие на «вакантного» Никитушку (фавна). Боттичелли! «Весна»!
А что же мой брат? Как ответил? По кошачьи вкрадчиво. За скромным ужином (добыли лишь одного леща), заявил (в сторону Никитушки, страстно сверкающего очами, даже не поглядел):
– Сегодня в двадцать три ноль ноль приватная вечеринка закрытого клуба «Филимонки-2». Членский билет обязателен!
Что он имел в виду под членским билетом? Особое выражение лица? Я-то в Филимонках бывал! А вот как остальные? Остальные, оказалось, тоже не волновались: с выражением лица все в порядке. Лишь Никита метался!
– Я не то сделал, да?
– Ну почему не то? – отвечал я расплывчато. – Сделал ты то! Но что теперь?.. – Я разводил руками.
– Так мне уезжать? – Никитушка сник.
– Ну что ты! Как-нибудь… умнется.
Какие все нервные! Только я железный. Но – проржавевший.
Себастьян, надо признать, блистал! Назначив себя в жесткой иерархии клана «Генеральным по общим вопросам», он из всего сонма «общих вопросов» предпочитал в этом сезоне один: «Организация приватных вечеринок для узкого круга» – и тут не знал равных. Мы сгрудились вокруг широкого пня, уставленного в основном бутылками спирта (поскольку «саратовский куст» нашего клана состоял, по большей части, из медиков). По определению мастера – это был «бар отеля “Ритц”». Все принарядились, кроме, надо заметить, самого мастера: те же тапочки и рубашка. Но он мог себе позволить такое! И творил чудеса. Небольшими добавками яблочного сока и «плодововыгодного» вина он создавал коктейли мирового уровня.
– Бармен Себастьян, отель «Ритц», близкий друг его знаменитых обитателей, включая старину Хэма, рекомендует – «Дайкири без сахара»!
С сахаром, действительно, были проблемы… но нынешний высший круг пьет дайкири исключительно без сахара. Всё тонно!
Помню, как мой шурин Геннадий, собираясь на это «пати» (одно из любимых определений Игорька), говорил сестре моей Оле, подбирая ансамбль:
– Подай мне портки. Те – зеленые. Сказочные!
Все говорили тут в стиле «Себастьян». Да и он не умолкал, все усложняя программу:
– Лучшие сомелье Средней Азии рекомендуют напиток… «эпл свинг»! Приятное послевкусие, непредсказуемые последствия!
Его «заносило», но это же его и «заводило»: он таращил глаза, надувал щеки, шумно выдыхал, борясь с хохотом. Хохот и священнодействие – несовместимы! Давился иногда смехом, но пафос сохранял. Ликование нарастало.
Веселый наш шум летел над рекой, и проплывающие теплоходы (на палубах которых тоже, кстати, шла гульба), приветствовали нас протяжным гудком.
– Наше место, кажется, становится модным! – комментировал Себастьян. – Боюсь, скоро сюда нахлынут все богатые бездельники побережья!
Никитушка, сочтя это знаком (кто, на самом деле, богатый бездельник, как не он?), вышел из тени на свет костра и протянул руку с граненым стаканом. Мастер как раз замешивал «Драйв Манхеттен» в десятилитровой кастрюле… Взгляды их встретились. Историческая секунда… длилась долго. Я любовался ими… могли бы дружить! Но – неумолимый Себастьян, «фанатический приверженец клана», сделал шаг и накрыл ладонью протянутый стакан.
– Ты, Никитушка, не кооптирован! – с ноткой жалости произнес Игорек. – Только представители клана! – Он вскинул голову.
Дрожащие пальцы Никиты выпустили стакан. Дальнейшая его судьба (в смысле, стакана) неизвестна. А сам «проситель» исчез из пространства, озаренного костром, и потом лишь его глаза сверкали из темноты. Не кооптирован! А изысканность праздника нарастала.
– Сухой мартини! (где же, интересно, он его брал?) Пьем!.. медленными глотками… преодолевая отвращение… Вот так! А теперь – огненный танец фламенко!
И все заплясали в свете костра! И даже Никитушка (сердце мое сжалось), робко подплясывал там у себя, в душной полутьме. Я воровато вынес ему стакан…
Веселье крепчало. Все стали брататься… Точней – не все, а только родственники по паспорту. Дальше не помню. Все чудесно спали прямо на берегу.
Проснулся от каких-то хрюканий и завываний. Что это? Никитушка пытался завести моторку. Но – нерешительно. Уплывать надо… Но кто же пригонит судно обратно?
Переживая, я подошел, обливаясь потом. Да-а… спирт дает послевкусие. Причем – труднопереносимое. Что почувствуют эти счастливцы, разбросанные на берегу в разнообразных позах (некоторые, впрочем, добрались до палаток)? Что их спасет, когда проснутся они? Лишь пустые бутыли сияли на солнце.
– Моторку… вернешь? – пробормотал Никитон.
Зарубежный его рюкзачок валялся в пыли. Как Никитушка рвался сюда! Примерно так же мучительно, как рвется сейчас моя душа. И вдруг меня осенило.
– Конечно, верну… Но только вместе с тобой!
– Это как?
– А мы с тобой… спасем человечество!
– Как? – Взгляд его просветлел.
Подошел, позевывая и почесывая мохнатое брюхо, Юрок.
– Да-а… Перебрали. Посуду надо куда-то убрать…
Он по-хозяйски огляделся. Юрок – наш командор, все здесь устроивший. Себастьян его, правда, называл «наш шерп», имея в виду восхождение на Джомолунгму, высочайшую в мире вершину, себя, видимо, считая сэром Хиллари… Ура! Хиллари поднялся на высочайшую в мире вершину. А непальский шерп Тенцинг Норгей всего лишь груз на вершину донес – кислородные баллоны и другую мелочь весом более центнера. Так кому слава? Хиллари! Шерпы к славе не стремятся. Юрок относился к этой схеме добродушно – он, действительно, тащил все, как непальский шерп.
Он уже не комплексовал. Чего ему комплексовать? Он один из королей в своей отрасли. А здесь у нас царство Клана, и царит, безусловно, Себастьян! А Юрок ради любимых братиков готов на все! И теперь надо было снарядить экспедицию на моторке. Только вот куда?
– За добавкой? – улыбнулся добродушно. – Давай! Все в ноженьки рухнут.
– Никита вот уезжает.
– Да ну! Давай хоть познакомимся!
Обнял его – теплый, пушистый:
– Ты отличный мужик. А чего так спешишь?
Никита дернул плечом.
– Игорек лютует? Это он так. Он добрый.
– Я тоже думаю, что такие вопросы с похмела не решаются. Думаю, все смягчим! – сказал я.
– Так для того тут и собрались! – сказал Юра.
– Концепция меняется! – подытожил я.
И Юрок, позевывая, в рваном халате, побулькав канистрой и усмехнувшись: «Увы, не спирт», заправил бак. Острый запах бензина разлился по острову и, возможно, вселил подсознательную надежду в похмельные сны. Юра разъяснил нам стратегию, а также уточнил, какие двигать в моторке рычаги – и мы помчались!
Никита с горящим взором гнал моторку по Волге. Нас подбрасывало, волны били в дюралевый корпус, брызги летели в лицо. Как он об этом мечтал! И – сбылось.
– Заруливаем сюда!
Село на крутом берегу со странным названием Синенькие (видимо, в честь баклажанов?) – а так село, как село. Продавщица кокетливая – Зина. Никита засверкал очами, распушил усы. Сказали – от Юрия Алексеевича. И это решило все! Нам загрузили рюкзак чешским пивом «Праздрой» (большой дефицит в ту пору). Местные, кстати, не серчали насчет выноса пива, предпочитая здешнее «плодововыгодное» вино, пахнущее яблоками, слегка полежалыми… А «Праздрой» – наш!
Как там они? В лучшем случае, вяло, с гримасами отвращения завтракают… Если не хуже. Воображение рисует… Но лучше не озвучивать. Мы сами-то не в себе. Но ни одной бутылки не выпили! Клан! Хотя – в полном упадке. И вдруг… какой-то далекий звук. Уши оживают. И зрение тоже. Какая-то муха елозит по горизонту… Моторка! И в ней – мы. И не одни!
Мы с Никитушкой заранее ликовали и даже дразнили народ, долго не приставая к берегу выписывали узоры по Волге, в тот час пустынной. Корабли придут позже… и вы узнаете, почему. Наконец мы лихо выскочили из моторки на песок, держа за лямки тяжелый рюкзак, и победно вскинули его на вытянутых руках, как Рабочий и Колхозница при входе на ВСХВ вскинули серп и молот. Потом поднесли рюкзак к столу и положили его к ногам «пирующих»… Хотя пир у них, судя по лицам, пока явно не ладился. Рюкзак брякал, словно бы сам по себе жил какой-то своей жизнью. На лицах у всех – проблески надежды, включая бармена Себастьяна, весь клан накануне отравившего.
– Что это? – сипло спросил Игорек, указывая перстом ноги на рюкзак.
Похоже, это уже снова был глава клана!
Мы скромно молчали. Народ, как всегда, безмолвствовал. Но правду знал! Все взгляды были устремлена на Генерального: «Ну? Не лютуй!»
– Ну так охладите хотя бы! – презрительно произнес он.
И – всеобщее оживление! Нашлось много желающих обеспечить охлаждение только им одним известным методом.
– Ша! Всё сделаем! – воскликнул Никита, близкий, как ему казалось, к триумфу.
Взяв за лямки рюкзак с двух сторон (слава – пополам!), мы поволокли его к берегу. Вода была тиха и спокойна. Похоже, не унесет. Примотали его одной лямкой к полузатонувшей коряге. Откуда столько коряг? Раньше их, вроде, не видели? Но ослабленный алкоголем мозг работал вяло и с выводами не спешил.
– Может быть, по одной? – Вот на это мозгов у меня хватило.
– Нет! – гордо ответил Никитон.
Я любовался им. Лорд Байрон… разве что не хромой.
И мы честно вернулись к столу. Чай пили вяло, поглядывая на часы. Я спросил Юру, как коренного волгаря, за сколько, по его мнению, пиво охладится. Но Юрок с усмешкой, в которой мне почудилось издевательство, сказал, что разбирается лишь в своей профессии и знает только, за какое время остывает труп. Чудная тема с похмелья.
Юра устранился, и все взгляды устремились на Игорька.
«Пора?» – время от времени восклицал кто-то. И среди восклицавших были люди вполне достойные: прокурор области, главврач больницы. Саратовский «куст».
– Рано! – произносил Игорек.
Вот оно, упоение властью… доступное ему лишь на острове. Но зато здесь – диктатор!
Мы пили отвратительный чай, настороженно прислушиваясь к организму. И вдруг… Галлюцинация? Наша голубая моторка качалась на волнах прямо у нашего стола. А где пространство берега, по которому мы тащили рюкзак? Пространство это куда-то исчезло.
– Вода пошла! – пояснил Юрок. – На выходные ГЭС закрывают, а теперь запустили.
Еще секунду мы сидели… и вдруг рванулись – и я, и Никитушка, и Юрок. Никаких коряг, а тем более никакого рюкзака, не было в наличии – лишь мощный поток!
Мы кинулись в воду… и нас тут же снесло! После напор уменьшился, но наши ныряния не принесли результата.
Наш Генеральный сидел на своем любимом пне (бывшем «баре отеля “Ритц”»), невозмутимый, как Будда. Или что-то все-таки возмущало его? Мокрые и измученные ныряниями, все мы сходились к нему… вплоть до прокурора.
Как быть? Может, махнуть на все и делать вид, что ничего не произошло, и пить чай? Ходоком от народа выступил Юрок:
– Что делать? Приказывай!
Лорд Байрон страдал. Никто уже не смотрел на него с обожанием. Все взгляды на Игорька!
– Я думаю, тут нужен… Тотальный зондаж!
Где брал он эти великие слова?
Все рухнули на колени, включая докторов наук.
– Зондаж… зондаж! – понеслось, как ветерок. – Это решение!
Конкретикой пришлось заниматься Юрку. Шерп знает свое дело. Волгу поделили. Лорду Байрону, как и ожидалось, достался участок самый дальний.
– Ничего личного… но ты пойми! – оправдывался Юра. – Не время сейчас менять у нас власть!
И Никитон, постепенно уменьшаясь в размерах, покорно побрел к выделенному участку.
Часа через два все сползлись к костру – мокрые, лязгающие зубами… как спасшиеся Муму! Не было только Никиты, о чем не тревожился, кажется, лишь Себастьян. Все смотрели с надеждою вдаль. А я – порой даже и без надежды. Никиту знал – он может и утопиться!
– Он! – прохрипел прокурор с подзорной трубой в руках.
– Дай, дай! – завопили все.
Тот не отдавал своей жезл власти. Но вскоре кое-что сумели разглядели и остальные. Что это? На сверкающем пляже, когда глядишь против света, человек словно разделяется на части. И это пугает. Что-то из практики Юрка. Ноги отдельно, туловище отдельно, голова отдельно, руки отдельно – и между ними сияющие пустоты. Но ЭТО идет. И даже приветственно машет. Рюкзаком?.. Пустой?
Стон пронесся по лагерю. Разве можно размахивать полным рюкзаком?
– Можно! – говорили оптимисты, и среди них я.
ОНО приближалось! Кто-то сорвался ему навстречу (неодобрение Игорька)… Но, судя по жестикуляции встретивших Никиту, – триумф! Процессия надвигалась, разрасталась – все уже были там. Кроме триумвирата. Вы, я думаю, понимаете, кого я имею в виду. Я присоединился к остальным лишь на территории лагеря. Никита, окруженный поклонниками, брякал рюкзаком.
– Все цело!
– Пожалуйста, осторожней! – подобострастные голоса.
Никита сиял. Но Генеральный… был не так глуп, чтобы не возглавить торжество. Он оказался в центре:
– Минуточку! Важное сообщение! Я хочу представить вам моего лучшего друга! Никиту Дубровича из Петербурга! Честь ему и хвала!.. Как я люблю говорить, – он снисходительно улыбнулся, положив руку Никите на плечо, – ты можешь рассчитывать на рюмочку водки!
Подобострастные смешки.
– А теперь, так сказать, приступим к дегустации… даров Нептуна!
И забрал рюкзак! И все устремились за ним.
«Гладко излагает! – подумал я, чувствуя одновременно и обожание, и негодование. – Но при чем здесь Нептун? Нептун – это мы. А выходит – что он. Теперь еще и Нептун! При этом – единогласно!»
И – ни слова о приеме Никитушки в клан, о чем тот мечтал, ныряя в царство Нептуна. Тот был, конечно, расстроен и никуда не шел.
– А где коряга? – зачем-то спросил я.
– А надо было корягу? – еще больше расстроился он.
«Ну, разумеется… как средство флотации!» – что-нибудь подобное сказал бы наш вождь.
– Ну пойдем! – я кивнул на толпу.
– Ну… пойдем, – вздохнул Лорд Байрон в изгнании.
Он теперь уже и хромал, как тот! Однако к «бару отеля “Ритц”» было не пробиться.
Разгневалась лишь погода. Ночью задула «низовка», захлопали полотнища палаток, наперебой затрещали молнии (палаточные). Самоизолировались.
Когда «молнии» раздвинулись, и мы выползли на песок, Волга была неузнаваема. Стихия! О прежней благодати можно было забыть. Низовка – ветер, крайне непопулярный на Волге, идущий от Астрахани и «бодающийся с течением». Но Волга не сдается. Битва! В которой главные пораженцы – мы.
– Всё! – Юра почесал мохнатую грудь – Теперь будет чем дальше, тем только хуже! Что скажете, Игорь Иваныч?
Юра молодец! Игорь Иваныч нашлепнул нижнюю губу на верхнюю до носа и закатил глаза. Думал! Но недолго.
– Склоняюсь к мысли…
Ну? Выдай, Игорь Иваныч, не подкачай! На прощанье…
– Пора всем задуматься… о самоликвидации!
Слово роскошное, как всегда. Теперь – воплотить!
– Самоликвидация… самоликвидация! – разнеслось по палаткам.
Народ тут бывалый, и за какой-нибудь час роскошь палаточного лагеря превратилась в брезентовые кули. Осталась лишь посуда – кастрюли, казан…
– Закапываем? – спросил кто-то.
Оказывается, утварь прежде закапывали на зиму в песок. Дикость какая-то! Да и вернемся ли когда-нибудь сюда? Глядя на разбушевавшуюся реку – не верилось, и верить не хотелось.
– Берем! – сказал Юра.
Решение подобных вопросов – на нем. Загрузили в моторки… Лодки осели почти до бортов.
– Выгружаем, – сказал Юрок и, глянув на усиливающуюся волну, добавил: – И все железное, по возможности, оставляем.
Подошли к «могиле кастрюль» за кустами.
– Никита! Спиннинг бросай!
И это не было излишней суровостью, если взглянуть на волны. Спиннингов, если честно, у него было три – увязанных вместе. Как говорится, первый ком. Никита бросил – и отошел. Порох! Членом клана так и не стал и утратил спиннинги! Я его понимал. В знак солидарности с ним я бросил в «могилу» свой любимый охотничий нож. Так и не пригодился. Да и зачем он мне? Мы отошли под унылое бряканье тяжелых предметов. Бесславный конец. Игорька, видимо, это не касалось. Он был внематериален, вещизмом не страдал… Уезжать всегда тяжело. Особенно, если что-то не разрешилось. Я Никиту привез – и я же его увожу. Обиженным.
Одна моторка у нас, другая – у саратовских родственников.
– Будет три ходки! – это решал уже Юрок – шерп. – Первыми – дети и я!
– Почему дети-то? – вмешалась властная Наташа. – Я тоже хочу быть с детьми!
Юра развел руками.
– Не кипешись. Все обдумано. Позже волна будет круче.
Дети грузились радостно. Непуганое поколение. Не пуганое пока, слава богу, ничем. А я уже тонул пару раз. Поэтому – резь в желудке.
– Дмитрий! – произнес Юра, обращаясь к сыну Игорька. – Ты мой помощник! Отвечаешь за экипаж!
– Есть, капитан! – воскликнул веснущатый (в те годы) Димася.
– Ну, Настька, счастливого плавания! – Мы с Ноной расцеловали нашу дочку. Глаза ее сияли – настоящее приключение! Да еще с Димкой, который ей нравился.
Моя сестра Оля и ее муж Гена инструктировали свою Танюшку обстоятельно, деловито. Семьи все разные… Но клан – един! И это должно вселять уверенность.
Простились с «саратовским кустом» – у них стратегия своя. А нас, «столичных», как заносчиво звал московскую и ленинградскую ветви клана Игорек, эвакуирует наш Юра, наш шерп. Перекинуться на Бугор, чуть видный сквозь непогоду, – такая задача.
– Наш план штурма Джомолунгмы! – ободряюще завопил Игорек. – Вершина ее теряется в облаках!
Приблизительно так и было. На Бугре, на том мысу, где мы когда-то приколотили три доски, знак нашего единства, теперь высилась «башня из слоновой кости», как называл это строение Игорек, затерявшаяся сейчас в низких тучах. «Башня на костях!» – усмехался Юра, поскольку в своей сфере был авторитетом именно по костям и на них «поднялся». Майя, жена Юрка, уже готовила там угощение. И, как говорят, там есть душ!
Детишки расселись. Юра положил мощную свою лапу на штурвал.
«Крестовый поход детей», – Игорек не мог удержаться от цитирования, но в тот же миг испуганно глянул на Наташеньку: не брякнул ли чего лишнего? Обошлось!
– На штурм Джомолунгмы! – завопил Игорек.
– Полный вперед! – счастливая Настька вскинула руку.
Их уже доставали брызги. Ко всему, похоже, – дождь! Но мы не боимся! Моторка пошла скулой к волне.
– Грамотно! – одобрил Игорек.
Ну, это единственное, что можно было одобрить. Ветер сечет песком – палатки-то уплыли с детьми – и остров кажется диким. Надежда – вдали. Вглядывались «запесоченными» глазами. Никита, стараясь, чтобы не заметили другие, поглядывал на «могилу наших любимых вещей», где покоились его спиннинги, так и не поймавшие ни одной рыбки. Ни один из трех! У меня там остался любимый нож. Мог бы и не бросать – он ничего не весил. Но – «оскоромиться» перед кланом? Лучше я утоплюсь! То же самое испытывал и Никита. Хотя членом клана фактически не являлся. Но душой был наш! Игорек, кстати, ничего там не похоронил, поскольку все ценности носил в душе… а материальным заведовала Наташа.
– Толково! – Игорек оценил маневр Юрка.
Руководил все-таки. Юрку удалось обогнуть огромную самоходную баржу, разбивающую волны, сзади и уйти за нее, загораживающую ветер…
– Там, надеюсь, тепло и тихо! – зажмурясь (песок забивал глаза) произнес Никита.
Наш Байрон, не написавший ни строчки.
– Все! Поднимаются на Бугор! Юра машет бугорным флагом! – доложил Гена, «человек с биноклем».
– Жэнщыны! Жэнщын хочу! – прокричал Юра, вонзая нос моторки в песок.
Сам мокрый насквозь – даже не переоделся, с куртки стекала вода.
– Волжский шик! – прокомментировал Игорек, ощупывая его робу. – Остаемся уже и без баб!
– Ну, Игорек… прости, если что было не так! – Наташа, улыбаясь, обняла Игорька.
Блеснула слеза? У него?
Нона, как всегда, легкомысленно, запрыгнула в лодку.
– Венчик! Жду!
Оля и Гена переговаривались тихо и деловито… на случай чего?
– Ивановы! Задерживаете! – прикрикнул Игорь Иваныч, комендант, можно сказать, нашей последней крепости на острове, состоящей лишь из куска толя, прикрывающего нас от невзгод.
Дамы уплыли. Самое время было кое-что откопать. Переглядывались. Но Игорь Иваныч, «фанатический приверженец клана», такого бы не одобрил. Решили – и всё. И мы смирились. Как в анекдоте: «Фиг с ним, с рублем!»
И вот – мужской рейс!
– Гена, ты поведешь! – скомандовал Юра.
Раскомандовался. Почему не у братьев штурвал? Или просто нервы сдают?
Гена довез нас аккуратно и так же ловко, как Юра, использовал «тень» баржи. Что значит – станкостроитель! А я-то по военному билету – моряк. А Игорек – летчик. Но, к счастью, я лишь на том берегу вспомнил об этом. Нас встретила Майя, жена Юрка:
– Какие же вы молодцы, что приехали и всё выдержали!
– Наш клан… скоро захватит весь мир! – разговорился Игорь.
На стремнине молчал, как и все мы… порой что-то бормоча.
– Ну всё! – сказала педантичная Майя. – Мойте скорее руки и – за стол.
– Руки! Да мы уже и душ приняли! – высказал наше общее ощущение мокрый Никитон (сгоряча причисляя себя к клану).
Майя «увидела» Никитушку. Он, чувствуется, ей понравился.
– Ну тогда вытирайтесь. Вот полотенца.
– Вот это да! – это, кажется, я.
Сели за стол. Дети спали, укачавшись на волнах. Руководство, как обычно, взял Игорек: