Несмотря на многочисленные потенциально достойные основания{131} для апелляции, назначенный Джо апелляционный консультант подал «записку Андерса» — указав на свою уверенность в том, что нет никаких законных оснований для апелляции и никакой надежной основы для обжалования осуждения или приговора — и ему было позволено самоустраниться от представления интересов мальчика. Джо, всего год назад ставшего подростком, отправили во взрослую тюрьму, где начался восемнадцатилетний кошмар. Там он неоднократно подвергался изнасилованиям и сексуальным нападениям. Множество раз пытался покончить жизнь самоубийством. У него развился рассеянный склероз, со временем вынудивший его сесть в инвалидное кресло. Врачи впоследствии пришли к заключению, что неврологическое расстройство могло быть спровоцировано травмой в тюрьме.



Другой заключенный, живший вместе с Джо, написал нам письмо, в котором отзывался о нем как об инвалиде, подвергающемся чудовищному обращению и несправедливо осужденному умереть в тюрьме за не связанное с убийством преступление, совершенное в тринадцатилетнем возрасте. В 2007 г. мы написали Джо и выяснили, что ему не оказывают никакой юридической помощи и что предыдущие восемнадцать лет он провел в тюрьме, где не было никого, кто мог бы помочь ему оспорить осуждение или приговор. Когда я получил ответ Джо — нацарапанную корявым детским почерком записку, — он по-прежнему умел читать только на уровне третьего класса, хотя ему исполнился тридцать один год. В своем письме Джо сообщал мне, что он «в порядке», а далее писал: «Если я ничего не сделал, разве не следует отпустить меня теперь домой? Мистер Брайан, если это правда, пожалуйста, можете вы написать мне ответ и приехать забрать меня?»

Я написал Джо, что мы тщательно рассмотрим его дело и убеждены, что у него есть веские основания заявлять о своей невиновности. Мы попытались доказать его невиновность через ходатайство об анализе ДНК, но поскольку штат уничтожил важные биологические улики, в ходатайстве было отказано. Расстроенные, мы решили оспорить пожизненный приговор Джо как неконституционно жестокое и необычное наказание.

Чтобы добраться до исправительной тюрьмы Санта-Роза в городке Милтон и впервые лично встретиться с Джо, я отправился из Монтгомери через Южную Алабаму во Флориду, а потом долго ехал по путанице плутавших в лесах второстепенных дорог. Округ Санта-Роза граничит с Мексиканским заливом у восточной оконечности флоридской «сковородной ручки» и издавна славится своим сельским хозяйством. Между 1980 и 2000 гг. население округа удвоилось, поскольку прибрежные области стали популярным и привлекательным местом для строительства пляжных домов и курортов. Многие богатые семейства переехали из Пенсаколы в округ Санта-Роза, и семьи военных с расположенной неподалеку военной авиабазы Эглин тоже стали селиться там. Но в городке процветала еще одна индустрия — тюремная.


И это вызвало у меня недоумение: какую такую опасность могли представлять люди в клетках, что им нельзя было сидеть вместе с другими заключенными на скамьях?


Флоридский департамент исправительных учреждений выстроил эту тюрьму, рассчитанную на 1 600 заключенных, в 1990-е годы, когда Америка открывала все новые места заключения темпами, не знавшими равных в истории человечества. Между 1990 и 2005 г. каждые десять дней в Соединенных Штатах открывалась новая тюрьма. Рост числа таких заведений и сопровождавшего его «тюремно-индустриального комплекса» — бизнеса, который наживался на строительстве и обслуживании тюрем, — сделал заключение чрезвычайно выгодным делом. Миллионы долларов тратились на лоббирование законов на уровне штатов, чтобы те продолжали расширять применение тюремного заключения, делая его ответом практически на любую проблему. Это становилось универсальным решением для всего: для такой проблемы здравоохранения, как наркозависимость, для бедности, которая побуждала некоторых людей выписывать необеспеченные чеки, для детских поведенческих расстройств, для решения проблемы малоимущих психически больных инвалидов и даже иммиграционных проблем — на все это законодатели реагировали, снова и снова сажая людей в тюрьмы. Никогда прежде столько лоббистских денег не тратилось на увеличение населения тюрем Америки, блокирование реформы вынесения приговоров, создание новых категорий преступлений и поддержания атмосферы страха и гнева, опять-таки питавшей массовое тюремное заключение, чем в эти последние 25 лет истории Соединенных Штатов.

По прибытии в Санта-Розу я не встретил среди персонала тюрьмы ни одного человека с небелым цветом кожи, хотя 70 процентов мужчин-заключенных были чернокожими или смуглокожими. Это несколько необычно: в других тюрьмах я часто встречал цветных сотрудников. Меня подвергли сложному процессу досмотра и допуска и вручили пейджер, который надо было активировать, если мне будет что-то угрожать или возникнут проблемы во время пребывания в тюрьме. Далее меня сопроводили в помещение примерно 12 на 12 метров, где понуро сидели более двух десятков заключенных, мимо которых то и дело сновали люди в форме охранников.

В углу стояли три металлические клетки — высотой 180 см, площадью никак не больше чем 120×120 см. За все годы, что ездил по тюрьмам, я еще никогда не видел настолько маленьких клеток, используемых для содержания заключенного внутри тюрьмы строгого режима. И это вызвало у меня недоумение: какую такую опасность могли представлять люди в клетках, что им нельзя было сидеть вместе с другими заключенными на скамьях? В первых двух стояли молодые люди. В третьей, засунутой в самый дальний угол, сидел щуплый мужчина в инвалидной коляске. Его кресло развернули так, чтобы он сидел лицом к стене и не мог смотреть внутрь помещения. Я не видел лица, но сразу догадался, что это Джо. Сотрудник исправительного учреждения то и дело входил в комнату и выкрикивал какую-нибудь фамилию, после чего один из мужчин поднимался со скамьи и следовал за сотрудником по коридору туда, где ему предстояла встреча с заместителем начальника тюрьмы или кем-нибудь другим. Наконец, сотрудник объявил: «Джо Салливен, свидание с адвокатом!» Я подошел к нему и сказал, что я и есть тот адвокат, у которого назначена встреча. Он подозвал двух охранников, которые подошли к клетке Джо и отперли ее. Клетка была настолько мала, что когда они попытались вытащить коляску Джо, ее выступающие части намертво застряли в прутьях.

Я стоял и в течение нескольких минут наблюдал, как все больше охранников втягивались в эти все более рьяные попытки высвободить коляску Джо из тесной клетки. Они дергали кресло кверху. Потом налегали на ручки, отрывая передние колеса от пола, но это тоже не помогло. Они тащили коляску с громким рыком и пытались высвободить ее силой, но она не поддавалась.

Двое «надежных» заключенных, которые в это время мыли пол, оторвались от своего занятия, чтобы понаблюдать, как охранники мучаются с коляской и клеткой. Наконец они вызвались помочь, хотя никто их об этом не просил. Охранники безмолвно приняли предложенную помощь, но ни те ни другие не могли придумать решение. Сотрудники тюрьмы все больше раздражались из-за своей неспособности вызволить Джо из клетки. Посыпались предложения воспользоваться плоскогубцами, ножовками, уложить клетку набок вместе с Джо. Кто-то предложил попробовать вытащить Джо из клетки без коляски, но там было так мало места, что никто не мог войти внутрь, чтобы вынести его.

– Ты боишься своего брата?

Я спросил охрану, почему он вообще сидит в клетке, на что получил резкий ответ:

– Да с чего ты взял?!

— «Пожизненник». Все «пожизненники» должны перемещаться согласно протоколам повышенной безопасности.

– Ты не желаешь о нем говорить и переводишь разговор на другую тему, отказываешься давать свой телефон… Это, по-твоему, нормально? Он ведь не твой отец!

Пока длилась вся эта возня, я не видел лица Джо, но слышал, что он плачет. Время от времени он тоненько скулил, его плечи ходили ходуном. Когда раздалось предложение уложить клетку набок, он громко застонал. Наконец, заключенные предложили приподнять клетку и слегка наклонить ее, и все согласились попробовать этот вариант. Они вдвоем приподняли и наклонили тяжелую клетку, а три охранника дружно и сильно дернули коляску и наконец высвободили ее. Они радостно хлопнули друг друга по ладоням, заключенные молча отошли в сторону, а Джо остался сидеть посреди помещения, уставившись на собственные ноги.

Наташа не могла объяснить Анатолию, какие отношения связывают ее с Виктором, а флер кажущейся таинственности, очевидно, лишь разжигал любопытство молодого человека. Девушке понравилось общаться с Анатолием, и она с удовольствием встретилась бы с ним снова, но это было невозможно! С ним впервые за долгое время Наташа была самой собой, не играя и не подстраиваясь под чужое настроение, и это ощущение свободы оказалось восхитительным. Но у нее имелись обязательства перед Виктором, и она не могла рисковать их отношениями ради приятного времяпрепровождения!


Он сказал, что, если когда-нибудь выйдет из тюрьмы, хочет стать репортером, чтобы «рассказывать людям, что происходит на самом деле».


– Послушай, Толик, – сказала Наташа, стараясь, чтобы ее голос звучал беззаботно и дружелюбно. – Я тебя знаю всего ничего, а с братом, слава богу, знакома с детства. Почему я должна доверять тебе больше, чем ему?

Анатолий задумчиво посмотрел ей в глаза и неожиданно кивнул:

– Ты права, у тебя нет оснований мне доверять, но я – хороший, честное слово!

Я подошел к нему и представился. Его лицо было залито слезами, глаза покраснели и припухли, но он поднял на меня взгляд и восторженно захлопал в ладоши.

На лице парня появилась такая милая, совершенно мальчишеская улыбка, что Наташа не смогла не улыбнуться в ответ.

— Да! Да! Мистер Брайан! — Он улыбнулся и протянул мне обе руки, которые я осторожно пожал.

– Просто дай мне время, идет? – попросила она. – Я оставлю свой номер мобильника, но домашний телефон не проси: я не собираюсь раньше времени нервировать Виктора!

* * *

Я сам перевез Джо в тесный кабинет, чтобы поговорить. Он продолжал тихо радоваться и возбужденно хлопать. Мне пришлось поспорить с сопровождающим охранником, чтобы получить разрешение закрыть дверь и переговорить с Джо конфиденциально. Наконец тот уступил. Казалось, Джо немного расслабился, когда я закрыл дверь. Несмотря на ужасающий старт нашей встречи, он был необыкновенно жизнерадостен. Я не мог избавиться от ощущения, будто разговариваю с маленьким ребенком.

С первого момента появления в доме Виктора Регина поняла, что с Наташей что-то не так. Кто она – любовница? Не может быть, ведь Арбенин весьма разборчив, а Наташа хоть и хорошая девчонка, но простовата для него!

С другой стороны, очевидно, она по уши влюблена в художника, что, конечно же, неудивительно. Однако почему они вместе – что за странный тандем двух таких несочетаемых персон?! Виктор повзрослел со времени их первой встречи и стал гораздо более мрачным… Что, надо признать, ему идет!

Я рассказал Джо, как нас расстроило, что штат уничтожил биологические улики, которые позволили бы доказать его невиновность с помощью анализа ДНК. Мы выяснили, что за прошедшие годы и жертва, и один из его бывших подельников умерли. Другой подельник не желал ничего рассказывать о том, что случилось на самом деле, и из-за этого было невероятно трудно оспорить осуждение Джо. Затем я изложил нашу новую идею — оспорить его приговор как антиконституционный: это был еще один возможный вариант его возвращения домой. Джо отвечал улыбкой на все мои объяснения, хотя было ясно, что он ничего в них не понимает. У него на коленях лежал большой блокнот, и когда я закончил, он сказал мне, что подготовил вопросы к нашей встрече.

После скучной провинциальной жизни, оказавшись в Питере, семнадцатилетняя модель, чья карьера внезапно пошла в гору, без устали таскалась по тусовкам. Арбенин показался ей привлекательным, хотя и слегка зажатым, что ли, и каким-то отстраненным. Он тихонько сидел в дальнем углу комнаты и потягивал пиво из горлышка. Казалось, происходящее вокруг его вовсе не интересует. Приятельница из модельного агентства, которая и привела Регину, пояснила:

Все время нашего разговора я не мог отделаться от мысли, что Джо испытывает гораздо больший энтузиазм и волнение от встречи, чем я ожидал, учитывая его историю. Рассказывая мне о том, что подготовил вопросы, он буквально кипел эмоциями. Он сказал, что, если когда-нибудь выйдет из тюрьмы, хочет стать репортером, чтобы «рассказывать людям, что происходит на самом деле». И с огромной гордостью заявил, что готов начать интервью.

– Это Витька Арбенин, художник. Не обращай на него внимания, у него тараканы в башке! А еще он женат!

— Джо, я с радостью отвечу на ваши вопросы, — заверил я. — Задавайте!

Регина ни о чем таком и не думала, просто Виктор сильно отличался от всех, с кем сводила девушку судьба. Тогда он был еще слишком юным, теперь же она видела перед собой зрелого мужчину, чертовски привлекательного, несмотря на свои многочисленные странности.

Он стал читать с некоторым трудом:

Регина слышала о разводе Арбенина и недоумевала: Виктор любил Ларису, так что же могло произойти? Их брак выглядел идеальным – по крайней мере, со стороны: два красивых, талантливых человека полюбили друг друга и практически не расставались, хотя она была востребованной репортершей светской хроники, а Виктор уже приобрел себе имя как модный художник.

— У вас есть дети? — и выжидающе посмотрел на меня.

Но Регину больше интересовало настоящее, чем прошлое. Она видела, с Арбениным тоже что-то не так: он стал более нервным и раздражительным, чем раньше. Кроме того, художник постоянно казался уставшим – не болен ли он? Самой спросить неудобно…

— Нет, у меня нет детей. Но есть племянники и племянницы.

— Какой ваш любимый цвет? — Он снова предвкушающе улыбнулся.

Размышляя обо всем этом, Регина сидела на диване, поджав под себя ноги в теплых шерстяных носках, и наблюдала за работой Виктора. За перегородкой в это время дня было маловато света, и художник вынес мольберт в студию. Он сидел спиной к Регине, и поверх его плеча она могла видеть изображенное на холсте. Не надо было иметь невероятный IQ, чтобы понять, что Арбенин пишет Наташу. Регина уже видела один портрет девушки – в длинном старомодном платье и с прической, какую в наши дни никто не носит. На новой картине Наташа выглядела иначе: молодая, уверенная в себе девушка, большой чувственный рот растянут в искренней, почти детской и в чем-то даже нагловатой улыбке. И одежда сильно отличалась от той, что Регина видела на девчонке, – какая-то ужасная шубейка из общипанной то ли лисы, то ли собаки, местами протертая, колготки в дырочку и высокие ботфорты, какие носят «ночные бабочки».

Я хмыкнул, поскольку любимого цвета у меня нет, но мне хотелось что-то ему ответить:

Удивительно, но этот портрет почему-то показался Регине гораздо более живым, нежели изображение томной барышни из прошлого. Регина неплохо разбиралась в искусстве, хотя Рудольф и считал ее полной дурой, и видела, что эта картина, возможно, станет одним из лучших произведений Арбенина. Она, признаться, даже немного завидовала Наташе: Регину никогда не писал настоящий художник, и в ее архиве имелось только бесчисленное количество профессионально сделанных и обработанных при помощи фотошопа фотографий. Раньше ее это не волновало, но сейчас молодая женщина с сожалением смотрела на незаконченный портрет Наташи.

— Коричневый.

Звонок в дверь вывел Регину из состояния задумчивости. Виктор, казалось, не услышал его, поглощенный работой, поэтому она, сунув ноги в большие тапочки художника, встала и пошла в прихожую. Распахнув дверь, Регина едва успела отскочить в сторону, потому что в квартиру, кипя от ярости, ворвался Рудольф Светлогоров!

— Ладно, мой последний вопрос — самый важный. — Он быстро взглянул на меня своими большими глазами и улыбнулся. Потом посерьезнел и прочел вопрос: — Кто ваш любимый персонаж из мультфильмов? — Когда Джо снова взглянул на меня, его лицо сияло. — Пожалуйста, отвечайте честно. Мне очень нужно это знать.

– Ах, вот ты где, сучка! – взревел он, пытаясь схватить жену за рукав свитера, но ей удалось вырваться.

Я не смог ничего придумать, и мне пришлось сделать некоторое усилие, чтобы продолжать улыбаться:

– Витя! – закричала она, влетая в студию, и сразу же угодила в объятия художника, который встал, преградив вторженцу путь.

— Ого, Джо! Ну и вопрос! Вот честное слово — не знаю. Можно мне подумать над ответом и потом сообщить его вам? Я пришлю его в письме.

Регина понимала, что парень вряд ли сумеет противостоять Рудольфу, который обладал гораздо более мощным телосложением, но в данный момент только он мог стать буфером между ней и слетевшим с катушек мужем.

Он с энтузиазмом закивал.

– А, вот и очередной любовник! – заорал Светлогоров, оказавшись лицом к лицу с хозяином квартиры. – Ну ты здорова по мужикам бегать, дрянь! Так и знал, что хахаль у тебя не один – вот, значит, куда уплывают мои денежки, потом и кровью заработанные!



– Кровью – это уж точно, – спокойно проговорил Виктор, не делая ни шагу назад и тем самым держа Рудольфа в прихожей, не позволяя ему пройти в студию.

В следующие три месяца на меня хлынула лавина написанных корявым почерком писем, чуть ли не по письму в день. Эти письма обычно представляли собой короткие предложения, описывавшие, что Джо сегодня ел или какую программу смотрел по телевизору. Иногда это просто были два-три стиха из Библии, которые он переписал. Он каждый раз просил меня ответить ему и сообщить, выправляется ли его почерк. Иногда в этих письмах была всего пара слов или один-единственный вопрос — например: «У вас есть друзья?»

Светлогоров перевел безумный взгляд на художника.

– Постой-ка, я тебя знаю! – с удивлением пробормотал он.

Мы подали петицию, оспаривая приговор Джо как неконституционно жестокое и необычное наказание. Мы знали, что будут процедурные возражения против подачи петиции спустя почти двадцать лет после вынесения Джо приговора, но думали, что недавнее решение Верховного суда, запретившее смертный приговор для несовершеннолетних, дает нам основания для смягчения. В 2005 г. суд признал, что различия между детьми и взрослыми требуют, чтобы дети были ограждены от смертной казни согласно Восьмой поправке. Мы с сотрудниками обсуждали, можно ли воспользоваться ссылками на конституционные нормы, запрещавшие казнить детей, как юридической основой для оспаривания пожизненных приговоров несовершеннолетним.

– Нет, не знаешь, – ледяным тоном ответил Виктор. – Если бы ты меня знал, то не стал бы задерживаться и уносил бы ноги поскорей!


Оба подростка стали избивать мужчину, а потом подожгли трейлер. Коул Кэннон погиб, а мальчикам предъявили обвинение в тяжком убийстве.


– Да кто ты такой, мазила хренов? – голос вице-губернатора сорвался практически на визг. – Это мой город, ты понял? Стоит мне захотеть, и ты вылетишь отсюда пулей, не успев сказать «ай»!

Такие же опротестования приговоров к пожизненному заключению мы подали в связи с делами нескольких других детей, включая дело Йэна Мануэля. Йэна по-прежнему держали в одиночном заключении во Флориде. Мы подали протесты по похожим делам в штатах Миссури, Мичиган, Айова, Миссисипи, Северная Каролина, Арканзас, Делавэр, Висконсин, Небраска и Южная Дакота. Подали иск в Пенсильвании, чтобы помочь Трине Гарнетт — девушке, которая была осуждена за поджог. Она по-прежнему вела трудную жизнь в женской тюрьме, но была рада, что мы, возможно, сумеем что-то сделать, чтобы изменить ее приговор. В Калифорнии мы подали иск по делу Антонио Нуньеса.

Светлогоров попытался толкнуть художника, как вдруг нечто блеснувшее в ладони Виктора слегка охладило его пыл. Сначала вице-губернатор не поверил собственным глазам: этот слизняк посмел угрожать ему, Рудольфу Светлогорову, какой-то пукалкой?! Однако пару секунд спустя он оценил размеры пистолета и понял, что характеристики у него отнюдь не дамские.

В Алабаме таких исков было два. Эшли Джонс было четырнадцать лет. Ее осудили за убийство двух родственников, когда бойфренд, который был старше, пытался помочь ей сбежать из дома. За плечами у Эшли жизнь, полная ужасающего неблагополучия и насилия. Еще подростком, отбывая наказание в женской тюрьме Тутвайлер, она начала писать мне и задавать вопросы о различных юридических решениях, о которых читала в газете. Она никогда не просила адвокатской помощи; просто спрашивала о том, что прочла, и выражала интерес к законодательству и нашей работе. Потом начала присылать письма с поздравлениями всякий раз, когда нам удавалось добиться отмены смертного приговора. Когда мы решили обжаловать пожизненные приговоры, примененные к детям, я сообщил ей, что мы, возможно, наконец-то сумеем изменить ее приговор. Она была в восторге.

– И что? – усмехнулся он, не готовый тем не менее отступить. – Для этого, – он кивнул на пистолет, – надо яйца иметь, а у тебя…

– Да уж покруче, чем у тебя, – в том же издевательском тоне прервал его Виктор, – раз жена твоя ко мне ушла!

Эван Миллер был еще одним четырнадцатилетним, приговоренным в Алабаме к смерти в тюрьме. Он был из бедной белой семьи, уроженцем Северной Алабамы. Его трудная жизнь была пронизана попытками суицида, которые начались еще в семь лет, когда он учился в начальной школе. Родители Эвана были склонны к насилию и имели проблемы с наркотической зависимостью, поэтому его время от времени передавали под опеку в другие семьи, но на момент совершения преступления он жил с матерью. Однажды вечером сосед, Коул Кэннон, мужчина средних лет, пришел к ним в дом, чтобы купить наркотики. Четырнадцатилетний Эван и его шестнадцатилетний друг пошли вместе с соседом к нему домой поиграть в карты. Кэннон дал подросткам наркотики и играл с ними в «пьяные» игры. В какой-то момент он послал их купить еще наркотиков. Подростки вернулись и засиделись у него допоздна. Под конец посиделок они решили, что Кэннон отключился, и попытались украсть его бумажник. Кэннон резко очнулся и бросился на Эвана. Старший подросток в ответ ударил мужчину битой по голове. Оба подростка стали избивать мужчину, а потом подожгли трейлер. Коул Кэннон погиб, а мальчикам предъявили обвинение в тяжком убийстве. Старший вступил в сделку с обвинением и получил пожизненный приговор с возможностью условно-досрочного освобождения, в то время как Эван был осужден и приговорен к пожизненному без права освобождения.

– Витя, Витенька! – зашептала ему на ухо Регина. – Не зли его, он же псих!

Но художника ее слова нисколько не взволновали. Продолжая целиться в Светлогорова, он тихо сказал:

Я вмешался в дело Эвана сразу после суда и подал ходатайство о сокращении срока его приговора, несмотря на то, что пожизненное заключение было обязательным для любого обвиняемого, осужденного за тяжкое убийство, но слишком юного, чтобы быть преданным смертной казни. Прокурор возражал: «Я считаю, что его следовало бы казнить. Он заслуживает смертной казни», — после чего пожаловался, что закон больше не дает права казнить детей, потому что ему не терпится посадить этого четырнадцатилетнего преступника на электрический стул и убить его. Судья ответил на наше ходатайство отказом.

– Пошел вон отсюда, пока я тебя не огорчил до невозможности! И кобелей своих уводи, не доводи до греха. Я вызову журналюг со всех самых известных каналов, и мы с твоей женой расскажем, что человек, претендующий на пост губернатора Северной столицы, – сексуальный абьюзер, который избивает жену и физически устраняет неугодных! У нас есть снимки из травмы, и на них видно, что ты сотворил с Региной, так что, давай, до свидания!

То ли Рудольфа испугала угроза художника, то ли он заметил в его лице нечто не оставлявшее сомнений в серьезности намерений, но он попятился. Регина с бешено колотящимся сердцем наблюдала, как ее муж, красный от ярости, задом двигается к выходу.

Когда я навещал Эвана в тюрьме, мы вели долгие разговоры. Он любил поговорить о первом, что приходило на ум, когда мы были вместе, — только бы продлить эти встречи. Мы разговаривали о спорте и физических упражнениях, о книгах, о его родителях, о музыке, обо всем, чем он хотел бы заняться, когда вырастет. Как правило, он был оживлен и взволнован во время этих встреч, хотя в те моменты, когда долго не приходили письма от родителей или в тюрьме случался какой-нибудь неприятный инцидент, становился крайне подавленным. Эвану были непонятны враждебные и агрессивные поступки заключенных и других людей, окружавших его. Однажды он рассказал мне, что охранник ударил его кулаком в грудь только за то, что он во время еды задал какой-то вопрос. И, говоря об этом, заплакал, потому что просто не мог понять, почему охранник это сделал.

– Ну ты у меня еще кровью умоешься, мазила! – прошипел он напоследок. – Я тебя живьем закопаю и спляшу на твоей могиле! А ты, сучка, ходи и оглядывайся: я тебя все равно достану, даже если ты уедешь в Китай!

Эвана отправили отбывать наказание в исправительное учреждение Сент-Клер — тюрьму максимального уровня безопасности для взрослых преступников. Вскоре после его прибытия туда на Эвана напал другой заключенный и нанес ему девять колотых ран. Мальчик выздоровел без особых физических осложнений, но он был травмирован этим переживанием и дезориентирован его жестокостью. Говоря же о собственном преступлении, Эван, казалось, искренне не понимал, как такое могло случиться, что он совершил столь разрушительный поступок.

Громкий хлопок входной двери в прихожей возвестил об уходе Светлогорова. Регина почувствовала, что ее ноги стали ватными, и она устояла только потому, что по-прежнему прижималась к Виктору.

– Все хорошо, – сказал художник, отстраняясь. – Он ушел.


На него напали и закололи ножами несколько подростков, которые вломились в его квартиру, чтобы украсть черно-белый телевизор. Деду было восемьдесят шесть лет.


– Боже мой! – прошептала Регина. – Ты слышал, что он сказал?!

– Слышал, не глухой.

В большинстве дел пожизненно приговоренных несовершеннолетних, которыми мы занимались, преступниками были клиенты, которые так же, как и Эван, не понимали собственного подросткового поведения. Многие из них возмужали и стали взрослыми людьми, гораздо более вдумчивыми и склонными к размышлениям; теперь они были способны принимать ответственные и правильные решения. Почти все дела подобного рода были окрашены трагической иронией: нынешние заключенные ничем не напоминали тех запутавшихся детей, которые когда-то совершили насильственные преступления; все они в чем-то значительно изменились. Это отличало их от большинства моих клиентов, которые совершили преступления уже во взрослом возрасте. Да и то, что я занимался делами подростков, совершивших насильственные преступления, само по себе содержало элемент иронии.

– Рудольф не вернуть меня хочет, а отомстить: ты не представляешь, какой он злобный урод, Витя!



– Правда? – бровь художника изогнулась, а на губах появилась странная улыбка. – А я думаю, что твой благоверный ничего не понимает в мести, он похож на пса, который громко лает, но кусать опасается – вдруг сдачи дадут?

Мне было шестнадцать лет, я жил в южном Делавэре. Однажды днем я уже собирался выйти из дома, когда зазвонил телефон. Я видел, что моя мать сняла трубку. Минуту спустя я услышал ее крик. Я рванул обратно в дом и увидел, что она лежит на полу, рыдает и повторяет: «Папочка, папочка!» — а телефонная трубка висит, болтаясь на шнуре. Я подхватил ее; оказалось, это звонила моя тетка. Она сообщила, что моего деда убили.

– Не нужно его недооценивать, – покачала головой Регина. – Сам он мараться не станет, но у него полно людей, которые запросто могут нас уничтожить физически, и никто ничего не узнает. Понимаешь – никто, ничего, никогда!



– Не драматизируй, – отмахнулся Арбенин. – Он всего лишь вице, а не господь бог! И еще неизвестно, останется ли он на своем месте, не говоря уж о губернаторстве, – добавил он после паузы.

Бабушка и дед разъехались много лет назад, и дед некоторое время жил один в муниципальном доме в Южной Филадельфии. Именно там на него напали и закололи ножами несколько подростков, которые вломились в его квартиру, чтобы украсть черно-белый телевизор. Деду было восемьдесят шесть лет.

Регина озабоченно посмотрела ему в глаза:

– Что ты имеешь в виду?

После этого бессмысленного убийства наша большая семья была безутешна. Бабушку, давно расставшуюся с дедом, особенно потрясло это преступление и его смерть. У меня были старшие кузены, которые работали в органах правопорядка и получили информацию о тех мальчишках, что совершили это преступление. Незрелость и неумение судить о своих поступках, продемонстрированные этими несовершеннолетними преступниками, вызвали у них скорее ошеломленное непонимание, чем жажду мести. Все мы повторяли вслух и про себя одну и ту же мысль: Им не обязательно было его убивать. 86-летний старик никак не мог помешать им вынести из квартиры скудную добычу. Моя мать так и не поняла причин этого преступления. Как и я сам. В моей школе учились дети, которые казались неуправляемыми и жестокими, но я все равно не понимал, как можно быть столь бессмысленным разрушителем. Убийство деда оставило у нас множество безответных вопросов.

– Неважно! Если не возражаешь, я бы выпил кофе. Справишься с кофемашиной?

Теперь, десятилетия спустя, я начал обретать понимание. В процессе подготовки судебных процессов от лица детей, которых мы представляли, становилось ясно, что эти шокирующие и бессмысленные преступления нельзя честно оценивать, не поняв, какую жизнь были вынуждены терпеть эти малолетние преступники. И, запретив предавать смертной казни несовершеннолетних, Верховный суд уделил большое внимание развивающемуся своду медицинских знаний, касающихся развития подростков, сведений о мозге и их связи с преступностью в среде несовершеннолетних, а также привлечению к ответственности.

Регина кивнула и двинулась в сторону кухни, ничего не соображая. Ее тело сотрясала крупная дрожь, как будто она только что вылезла из ледяной воды. Что имел в виду Виктор? За несколько лет, прожитых с Рудольфом, она так привыкла бояться, что не представляла, как может быть иначе. Светлогоров казался ей всемогущим, так неужели и на него может найтись управа?

Шум кофе машины привел Регину в чувство. Она тупо смотрела на обильную пену, образующуюся на поверхности напитка в чашках, а в ее голове все звучали последние угрозы мужа.

Современные неврологические, психологические и социологические данные показывают, что дети склонны к незрелости суждений, у них недостаточно развита способность к саморегулированию и ответственности, они уязвимы для негативных влиянии и внешнего давления, им недостает контроля над собственными импульсами и средой. Отрочество, которое, как принято считать, охватывает возраст с 12 до 18 лет, определяется радикальной трансформацией, включающей очевидные и часто расстраивающие детей физические перемены, вызванные половым созреванием (увеличение роста и веса и связанные с полом изменения), а также прогрессивные достижения в способностях к логическому и зрелому суждению, контролю над импульсами и автономии. Как мы впоследствии объясняли суду, эксперты пришли к следующему заключению:

* * *

«Быстрое и разительное усиление{132} дофаминергической активности внутри социоэмоциональной системы во время полового созревания» толкает молодого подростка к усиленному поиску новых ощущений и риску; «этот усиленный поиск вознаграждения предшествует структурному созреванию системы когнитивного контроля и ее связей с областями социоэмоциональной системы. Процесс созревания, который происходит постепенно, развертывается в ходе отрочества и делает возможными более развитое саморегулирование и контроль импульсов… Временной разрыв между возбуждением социоэмоциональной системы, которая развивается в раннем отрочестве, и полным созреванием системы когнитивного контроля, которое происходит позднее, создает период повышенной уязвимости к рискованным поступкам в среднем периоде отрочества».

Рудольф вылетел из парадной взмыленный, дрожа от гнева и бессилия. Телохранители, оставленные у автомобиля, изумленно наблюдали, как шеф, обычно сдержанный, почти бежит, походя на сумасшедшего с бешено вращающимися глазами и искаженным лицом.

– Что уставились? – рявкнул он в ответ на вопросительные взгляды. – Едем в офис!

Это научное описание биологического и психосоциального развития объясняет то, что очевидно родителям, учителям и любому взрослому, который размышляет о собственных подростковых годах: подросткам недостает зрелости, независимости и ориентации на будущее, которые приобретают люди во взрослом возрасте. Казалось странным, что приходится объяснять в суде такие фундаментальные факты, касающиеся детства, но стремление к суровым наказаниям для детей было настолько сильным и реакционным, что мы были вынуждены излагать вслух эти простейшие вещи.

Когда машина сорвалась с места, Светлогоров откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Мы говорили в суде, что в сравнении{133} с суждением взрослых суждение младшего подростка ограничено почти по всем возможным параметрам: им недостает жизненного опыта и знаний, чтобы принимать информированные решения; им трудно генерировать варианты выбора и воображать последствия и (вероятно, по веской причине) недостает необходимой уверенности в себе, чтобы составлять обоснованные суждения и придерживаться их. Мы говорили, что неврологические данные и новая информация о химии мозга помогают объяснить неполноценность суждений, которую часто демонстрируют подростки. Когда этот основной общий для всех дефицит вступает в «заговор» со средой, с которой имеют дело некоторые дети из бедных семей, — средой, характеризующейся насилием, злоупотреблениями, неблагополучием, запущенностью и отсутствием неравнодушных взрослых, которые заботились бы о них, — отрочество порой делает детей склонными к принятию неудачных решений, которые приводят к трагическому насилию.

Никогда раньше он не получал такого отпора – ни разу с тех пор, как вышел из тюрьмы много лет назад! Разве что однажды его точно так же обломал человек, которого Рудольф ненавидит и до которого обязательно дотянется, сколько бы времени на это ни потребовалось! Что-то подсказывало ему, что любовник Регины – а в том, что чертов мазила является таковым, вице-губернатор не сомневался, – воспользовался бы оружием не моргнув глазом. Почему он такой смелый – может, у него есть надежная крыша? Надо бы выяснить…

Светлогоров не ожидал, что Регинка посмеет уйти из дома, однако ей удалось его удивить! В его планы не входил развод – по крайней мере, накануне выборов. Когда его положение упрочится, Рудольф обязательно разберется с этой стервой, но пока придется терпеть. Регина давно перестала устраивать его в качестве супруги, поэтому он не испытывал ревности ни к парню, с которым она встречалась в кафе, где их застукал частный детектив, ни к этому художнику, польстившемуся на подувядшее, на вкус Светлогорова, тело бывшей модели. Однако он не мог позволить какой-то твари обманывать его и уходить к другому: Рудольф Светлогоров сам бросает женщин, это – закон! Правда, вторая жена оказалась исключением, но он предпочитал об этом не вспоминать.

Мы сумели представить убедительные аргументы, касающиеся различий между детьми и взрослыми, но теоретические вопросы были не единственным препятствием к смягчению наказаний. В соответствии с Восьмой поправкой к Конституции США Верховный суд требует, чтобы конкретный оспариваемый приговор не только нарушал «развивающиеся стандарты пристойности», но и был «необычным». В делах, где Верховный суд прежде определял смягчение приговора согласно Восьмой поправке, число оспариваемых приговоров, как правило, не превышало приблизительно сотни в масштабах страны. В 2002 г. около ста человек с отставанием психического развития ожидали казни, когда Верховный суд запретил применение смертной казни к умственно отсталым людям. В 2005 году в тюрьмах для смертников находились менее 75 несовершеннолетних правонарушителей-смертников, когда Верховный суд запретил применение смертной казни к детям. Когда было принято решение Верховного суда о запрете смертных приговоров для лиц, совершивших преступления, не связанные с убийством людей, таких приговоренных было еще меньше.

Его люди выследили Регину и довели до самого дома. Затем они позвонили Рудольфу, и он подъехал. В парадной оказалась консьержка, но Светлогоров умел общаться с наемным персоналом: он запретил ей сообщать о приходе гостя. Так и получилось, что он беспрепятственно поднялся на лифте и позвонил в дверь художника. Кто же мог знать, что этот сопляк держит под рукой оружие?! Надо бы навести справки о его «пушке», возможно, у парня нет лицензии и его удастся прищучить за это – для начала? А там видно будет…

Наша стратегия оспаривания осложнялась тем фактом, что в Соединенных Штатах были приговорены к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение более 2500 детей. Мы решили сосредоточиться на двух подгруппах осужденных, чтобы помочь суду удовлетворить ходатайство, если он не будет готов запретить сразу все пожизненные приговоры без права на освобождение для несовершеннолетних. Фокусом нашего внимания стали самые младшие дети, которым было по тринадцать-четырнадцать лет. Таких, не достигших пятнадцатилетнего возраста, оказалось менее ста. Кроме того, мы сосредоточились на детях, которые, подобно Джо Салливену, Йэну Мануэлю и Антонио Нуньесу, были признаны виновными в преступлениях, не отягощенных убийством. Большинство несовершеннолетних, приговоренных к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение, были осуждены за преступления, связанные с убийством людей. По нашим оценкам, всего менее двухсот несовершеннолетних правонарушителей отбывали пожизненные сроки без права на освобождение за преступления, не отягощенные убийством.

Мы утверждали, что запрет на смертную казнь имеет свои последствия, потому что приговор к смерти в тюрьме — это тоже окончательное, неизменное, принятое раз и навсегда суждение о целой жизни человека, которое объявляет его навеки негодным быть членом общества. Мы просили суды признать, что такое суждение не может быть обоснованно применено к ребенку младше определенного возраста, потому что он не является «конечным продуктом»; он — развивающийся «проект человека». Такие дети находятся на особенно незащищенном этапе своей жизни. Их потенциал к росту и переменам огромен. Почти все они перерастут криминальное поведение, и практически невозможно выявить тех немногих, которые этого не сделают. Они — «продукты среды{134}, над которой у них нет никакой реальной власти, пешеходы на узких дорожках мира, который не создавали», как мы писали в своей записке.

Глава 14

Светлана чертыхнулась: горячий кофе из термоса пролился на ее шубку, и она полезла в бардачок за салфеткой. На несколько секунд девушка отвлеклась от наблюдения за подъездом, в котором некоторое время назад скрылся Светлогоров. Подняв глаза, она снова увидела вице-губернатора, быстрым шагом идущего к машине, возле которой ошивались два здоровенных лба. Он что-то сказал им и сел в автомобиль. Света приготовилась тронуться, ведь Маргарита Григорьевна поручила ей следовать за Светлогоровым, куда бы тот ни направился, так как считала его причастным к покушению на Лапикова. Она уже собралась ехать, когда ее внимание привлекло движение на балконе верхнего этажа. Там замаячила мужская фигура, и Света схватилась за бинокль. Наведя фокус, она смогла отчетливо разглядеть лицо мужчины.

Мы подчеркивали, как непоследовательно выглядит то, что детям не дозволяется курить, пить спиртное, голосовать, водить без ограничений автотранспортные средства, быть донорами, покупать оружие и совершать целый ряд других поступков в силу всеми признанного недостатка зрелости и здравого суждения, — но при этом с некоторыми из самых запущенных, умственно отсталых, подвергающихся наибольшему риску детей в системе уголовной юстиции обращаются точно так же, как с полностью сформированными взрослыми.

– Вот это да! – пробормотала девушка, едва не задохнувшись от удивления.


Мы утверждали, что запрет на смертную казнь имеет свои последствия, потому что приговор к смерти в тюрьме — это тоже окончательное, неизменное, принятое раз и навсегда суждение о целой жизни человека.


На балконе стоял Виктор Арбенин! Он не часто «светился» на телеэкране, но все же был достаточно публичной личностью, чтобы его знали в лицо. Интересно, можно ли из этого сделать вывод, что Светлогоров посещал именно квартиру художника – да какие у них могут быть общие дела?!

Поначалу наши аргументы имели мало успеха. Судья Джо Салливена постановил, что наши притязания «необоснованны». В других штатах мы встречались с таким же скептицизмом и сопротивлением. Наконец мы исчерпали варианты оспаривания, предлагаемые штатом Флорида, в деле Джо Салливена и подали апелляцию в Верховный суд США. В мае 2009 г. Верховный суд согласился пересмотреть дело. Это казалось просто чудом. Пересмотр в Верховном суде — и так достаточно большая редкость; но возможность того, что Верховный суд может принять решение о конституционном послаблении для детей, приговоренных умереть в тюрьме, делала это событие еще более волнующим. Это был шанс изменить правила во всей стране.

Решив, что Светлогоров никуда не убежит, Света вышла из машины и решительно направилась к подъезду. Консьержку она обнаружила в будке в крайне возбужденном состоянии: маленький телевизор работал, но она смотрела в пространство мимо экрана, нервно теребя шейный платок.

Суд согласился пересмотреть дело Джо и еще одно дело шестнадцатилетнего подростка из Флориды, осужденного за преступление, не связанное с убийством, и приговоренного к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение. Терренс Грэм, родом из Джексонвиля, штат Флорида, был на испытательном сроке, когда ему предъявили новое обвинение — в ограблении магазина. В результате нового ареста судья отменил прежний условный приговор Терренса и приговорил его к смерти в тюрьме. Поскольку оба дела были возбуждены в связи с преступлениями, не приведшими ни к чьей смерти, существовала вероятность, что, если мы добьемся благоприятного постановления от Верховного суда, оно будет применено только к пожизненным приговорам, вынесенным несовершеннолетним, которые осуждены по статьям, не связанным с убийством; но это все равно была волнующая возможность.

– Простите, – заговорила девушка, и консьержка, вздрогнув от неожиданности, повернула к ней встревоженное лицо.


Невозможно судить о полном потенциале человека только по его скверному поведению до достижения совершеннолетия.


– Да?

– Я из журнала «Новый мир», – сказала Света, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно более доверительно.

Эти дела привлекли живейшее внимание национальных СМИ. Когда мы подали ходатайство в Верховный суд США, национальные организации присоединились к нам и подали дружественные прошения, призывавшие суд вынести постановление в нашу пользу. Мы получили поддержку от Американской психологической ассоциации, Американской психиатрической ассоциации, Американской ассоциации адвокатов, Американской медицинской ассоциации, бывших судей, бывших прокуроров, социальных работников, групп защиты гражданских прав, групп защиты прав человека и даже от некоторых групп защиты прав жертв. Бывшие несовершеннолетние правонарушители, впоследствии ставшие{135} известными общественными деятелями, подали поддерживающие документы; в их числе были очень консервативные политики вроде бывшего сенатора США Алана Симпсона из Вайоминга. Симпсон заседал в Сенате 18 лет, в том числе 10 лет был республиканским партийным организатором, вторым по значимости сенатором от своей партии. А еще он в прошлом был несовершеннолетним преступником. Он в семнадцать лет привлекался к ответственности как несовершеннолетний правонарушитель за поджоги, кражи, нападения с отягчающими обстоятельствами, насилие с применением огнестрельного оружия и, наконец, нападение на полицейского. Впоследствии Симпсон признавал: «Я был чудовищем». Его жизнь изменилась только после того, как он очнулся после очередного ареста «в море блевотины и мочи». Сенатор Симпсон на собственном опыте знал, что невозможно судить о полном потенциале человека только по его скверному поведению до достижения совершеннолетия. Была подана еще одна записка от имени бывших детей-солдат, на фоне чьих ужасающих деяний, совершенных после того, как их силой заставляли становиться членами африканских вооруженных формирований, славившихся своей свирепостью, преступления наших клиентов казались намного менее тяжкими. Однако эти спасенные бывшие дети-солдаты впоследствии в основном реабилитировались, их принимали на учебу в американские колледжи и университеты, где многие из них демонстрировали выдающиеся результаты.

При слове «журнал» консьержка приосанилась и инстинктивно дотронулась рукой до волос, словно рядом находилась невидимая телекамера.

– Видите ли, – продолжала врать Светлана, – мы делаем репортаж о молодом поколении художников Санкт-Петербурга. Виктор Арбенин ведь здесь проживает, верно?

В ноябре 2009 г., после того как были поданы ходатайства по делам Джо и Грэма, я поехал в Вашингтон на свои третьи прения в Верховном суде США. В этот раз внимание СМИ и освещение в новостях были гораздо более активными, чем в любом из дел, которые мне доводилось вести прежде. Зал суда был полон. Снаружи тоже толпились сотни людей. Защитники прав детей, юристы и эксперты в области психического здоровья пристально наблюдали, пока мы просили суд объявить приговоры к пожизненному заключению, применяемые к детям, неконституционными.

– У вас точная информация, – кивнула консьержка. – Виктор живет в этом доме. Хотите, чтобы я сообщила ему о вашем приходе? – Ее рука потянулась к переговорному устройству, но внезапно замерла в воздухе.

– В чем дело? – поинтересовалась Света. – С вами все в порядке?

Во время прений атмосфера накалилась, и невозможно было предугадать, что сделают судьи. Я указал суду, что Соединенные Штаты — единственная страна в мире, которая приговаривает детей к пожизненному заключению без права на освобождение. Я объяснил, что это нарушение международного закона, который запрещает выносить детям такие приговоры. Мы продемонстрировали суду, что эти наказания диспропорционально применяются к детям с небелым цветом кожи. Мы рассказывали о том, что феномен вынесения детям пожизненных приговоров в основном является результатом суровых наказаний, предусмотренных для взрослых преступников-рецидивистов и никогда не предназначавшихся для детей — и это делало вынесение таких приговоров несовершеннолетним вроде Терранса Грэма и Джо Салливена «необычным». Я также сказал суду, что говорить любому тринадцатилетнему ребенку, что он годится лишь на то, чтобы умереть в тюрьме, — наказание жестокое. И у меня не было никакой возможности понять, убедили ли мои доводы суд.

– Э… – пробормотала женщина и вдруг громко всхлипнула.

Я обещал Джо, имя и дело которого были постоянной темой телепрограмм, что навещу его после прений в Верховном суде. Поначалу он очень радовался тому вниманию, которое привлекло его дело, но потом охранники и другие заключенные начали потешаться и обращаться с ним хуже обычного. Казалось, их злило внимание, которого он удостоился. Я заверил его, что теперь, когда прения завершены, все постепенно успокоится.

– Что случилось? – забеспокоилась Светлана.

– Ой, – снова всхлипнула консьержка и вытерла уголок глаза носовым платком. – Не знаю теперь, как и оправдаться перед Витенькой!

Самое время вцепиться в тетку мертвой хваткой: в расстроенных чувствах народ больше всего склонен откровенничать с незнакомцами!

Джо несколько недель старательно заучивал наизусть стихотворение, которое, по его словам, сочинил сам. Когда я спросил, действительно ли это так, он сознался, что ему помогал другой заключенный, но от этого его творческий восторг, вызванный появлением на свет собственного стихотворения, ничуть не уменьшился. Джо неоднократно обещал, что прочтет его вслух, когда я наведаюсь к нему после прений. Когда я приехал в тюрьму, Джо вкатили в помещение для свиданий без каких-либо осложнений. Я стал рассказывать ему о прениях в Вашингтоне, но он явно был больше заинтересован в том, чтобы я услышал его творение. Видно было, что Джо нервничает, боясь не справиться с задачей. Тогда я торопливо закончил рассказ о слушании его дела и сказал, что готов его выслушать. Он закрыл глаза, сосредоточиваясь, и начал:

– За что вам нужно оправдываться? – спросила Светлана, понизив голос.

– Да не позвонила я ему, – со вздохом ответила между тем консьержка. – А должна была, ведь мне за это платят! Но тот человек оказался таким грубым и наглым, а ведь еще пост занимает!



Розы —  красные, фиалки —  синие.
Я скоро приеду домой, чтобы жить с вами.
Моя жизнь станет лучше, я буду счастлив,
Вы будете как мой папа и моя семья.
Мы будем веселиться со своими друзьями, и другие увидят,
Что я хороший человек… э-э… я хороший человек… я… хороший… человек… э-э…



– Вы правы, – поддакнула девушка, – эти высокопоставленные чиновники ведут себя отвратительно. Им все с рук сходит: автомобильные аварии со смертельным исходом, дебоши в заведениях общепита, драки с соседями… Вы, случайно, не о Рудольфе Светлогорове говорите?

Джо не мог вспомнить последнюю строчку. Поднимал глаза к потолку, потом смотрел в пол, силясь вспомнить. Крепко зажмуривался, стараясь усилием воли вызвать в сознании последние слова, но они не желали вспоминаться. Меня так и подмывало подсказать, просто чтобы помочь ему добраться до конца, — что-то вроде «так что порадуйтесь за меня» или «теперь люди это поймут». Но я понимал, что придумывать новую строку за него — неправильно, поэтому просто сидел и ждал.

– А вы откуда знаете? – удивилась консьержка.

– Видела, как он выскочил из подъезда, словно наскипидаренный!

Наконец, Джо, похоже, смирился с тем, что так и не вспомнит слова. Я думал, он расстроится, но когда стало ясно, что это дело безнадежное, он вдруг начал смеяться. Я улыбнулся ему с облегчением. По какой-то причине Джо все больше смешило то, что упрямая последняя строчка никак не вспоминается… потом смех внезапно оборвался, и он посмотрел на меня:

– Ох, это уж точно! – подтвердила женщина. – Ворвался, сунул мне под нос фотографию женщины и орет: в какой, дескать, квартире она живет?! Я его вежливо так спрашиваю: «А вы кем ей, собственно, приходитесь?» А он мне: «Не твое дело!», понимаешь, и тычет прямо в лицо удостоверением, представляете? Вот о чем в ваших журналах и газетах писать надо, девушка: какое право он имеет так вести себя с порядочными людьми?! Я, между прочим, свою работу хорошо делаю – ни жалоб, ни нареканий…

— Ой, погодите-ка! Кажется, последняя строчка… на самом деле, кажется, последняя строчка — это именно то, что я уже сказал! Последняя строчка — это просто «я — хороший человек».

– А дальше-то что было? – поторопила Света женщину.

Он умолк, и я несколько секунд с сомнением смотрел на него. А потом, не успев подумать, выпалил:

— Серьезно?

– Дальше? Я ему сказала, что женщина с фотографии проживает в квартире Виктора Александровича. Только я собралась сообщить ему о приходе гостя, как этот человек схватил меня за руку и сказал, что хочет подняться наверх без звонка и что я не должна ему мешать, если не хочу неприятностей! Честно говоря, я испугалась: такой и в самом деле может навредить любому, если захочет, поэтому я нарушила должностные обязанности… впервые в жизни! Если бы, конечно, это не был вице-губернатор, я вызвала бы полицию, но я… Знаете, я подумала, что вице-губернатор не может причинить Виктору вреда, ведь правда?

Мне следовало бы сдержаться, но я продолжал:

Она с надеждой посмотрела на Свету.

– Не думаю, – согласилась та.

— «Мы будем веселиться со своими друзьями, и другие увидят, что я хороший человек»?

– Зато потом, – продолжила ободренная ответом «репортерши» консьержка, – когда Светлогоров выскочил из лифта, весь красный и злой, как черт, я поняла, что мне не следовало его впускать! Не знаю, что произошло в квартире – все ли там в порядке?


Смеясь, мы глядели друг на друга. Я наблюдал за Джо, который вел себя словно маленький мальчик, но мне были видны морщины на его лице и даже несколько поседевших до срока волосков в его шевелюре.


– Не волнуйтесь, – поспешила успокоить консьержку Света. – Что бы там ни случилось, Арбенин жив и здоров: я видела его на балконе, когда отъехала машина вице-губернатора.

– Ну слава богу, а то я так беспокоилась, хотела позвонить, поинтересоваться, но было стыдно…

Он с секунду глядел на меня с самым серьезным выражением лица, а потом мы оба одновременно разразились неудержимым хохотом. Я не был уверен, что веду себя правильно, но Джо смеялся, поэтому я решил, что все идет так, как надо. Честно говоря, удержаться было невозможно. Через пару секунд у нас обоих от смеха текли слезы. Джо раскачивался в своей коляске взад-вперед, хохоча, хлопая в ладоши. Я тоже не мог остановиться, как ни старался. Смеясь, мы глядели друг на друга. Я наблюдал за Джо, который вел себя словно маленький мальчик, но мне были видны морщины на его лице и даже несколько поседевших до срока волосков в его шевелюре. И даже смеясь, я понимал, что за несчастливым детством Джо последовало несчастливое отрочество в тюрьме, за которым последовала несчастливая молодость все там же, в тюрьме… И вдруг до меня дошло, какое это чудо — то, что он до сих пор способен смеяться. Я думал о том, как несправедлив мир к Джо Салливену и как сильно я хочу выиграть для него это дело.

Света уже шла к выходу.

Наконец, мы оба успокоились. Я заговорил, стараясь, чтобы мои слова прозвучали как можно более искренно:

– Так вы разве не пойдете к Арбенину? – крикнула ей вслед консьержка.

— Джо, это очень, очень красивое стихотворение… — Я немного помолчал. — Я думаю, что оно прекрасно.

– В другой раз, – ответила девушка. – Сейчас он вряд ли согласится дать мне интервью!

Он расплылся в ответной улыбке и захлопал в ладоши.

Оказавшись на улице, Света громко выдохнула. Вот это да, Виктор Арбенин и Рудольф Светлогоров не поделили женщину! Если бы Светлана и в самом деле была журналисткой, какую убойную статейку смогла бы она отгрохать – закачаешься! Хотя это, пожалуй, небезопасно: за подобные материалы могут и лицо начистить, а то и еще похуже…

Журналистская профессия опасна не столько в «горячих» точках, сколько в делах, имеющих отношение к высшим эшелонам власти. Светлогорову едва ли понравится, если в какой-нибудь газетенке или, скажем, в интернете вдруг появится подробный рассказ о неладах в его личной жизни, и это как раз накануне выборов! Да и имя Виктора Арбенина слишком известно, чтобы историю удалось легко замять, так что… Нет, Маргарита Григорьевна прямо сейчас должна обо всем узнать!

Достав мобильник, Света трясущимися от возбуждения руками набрала номер босса.

15. Надломленные

* * *

Войдя в квартиру, Рудольф бросил на банкетку связку ключей – ему надо было подумать. В последнее время произошло слишком много неприятностей, и эта идиотка Регина со своими многочисленными хахалями отнюдь не самая большая из них! Он позаботится о ней позже, не может же она вечно скрываться за спиной этого жалкого пачкуна, именующего себя художником!

Состояние Уолтера быстро ухудшалось. Моменты спутанности сознания становились все более продолжительными. Он начал забывать, что делал всего пару часов назад. Детали, связанные с бизнесом, ускользали от него, и справляться с работой становилось все сложнее; он не мог понять, почему, и это его угнетало. В какой-то момент я стал разбирать с ним его записи и выяснил, что он продавал вещи за малую долю их стоимости и терял много денег.

На столе лежала стопка почты, оставленной домработницей. Рудольф давненько ее не проверял, ведь домработница сама занималась оплатой счетов, а письма приходили не на домашний, а на рабочий адрес. Но один конверт отчего-то привлек внимание Рудольфа – наверное, тем, что казался больше остальных. Светлогоров вытащил его из пачки и распечатал.

Съемочная группа из Ирландии приехала в Алабаму, чтобы снять короткий документальный фильм о смертном приговоре, в котором должно было фигурировать дело Уолтера и дела двух других алабамских смертников. К моменту освобождения Джеймс «Бо» Кокран{136} провел почти двадцать лет в тюрьме для смертников; новое слушание было назначено после того, как федеральные суды отменили его приговор, приняв во внимание расовую предубежденность во время отбора присяжных. На новом слушании расово разнообразное жюри сочло его невиновным в убийстве, и он вышел на свободу. Третий мужчина, о котором рассказывал фильм, Роберт Тарвер, тоже решительно утверждал свою невиновность. Прокурор впоследствии признал, что жюри было избрано по противозаконному расово дискриминационному принципу, но суды отказывались пересматривать дело, потому что адвокат защиты не сумел составить адекватное возражение, и в результате Тарвер был казнен.

– Черт! – прохрипел он, пробежав глазами короткое содержание письма. – Не может быть! Кто мог это состряпать?!

Ответ напрашивался сам собой: только два человека на всем белом свете могли иметь отношение к этой гадкой писульке. Значит, теперь ко всем прочим проблемам добавилась еще одна – пожалуй, самая серьезная! Она требовала немедленного принятия мер, и Светлогоров, снова набросив пальто и схватив ключи, ринулся вон из квартиры.

* * *

Мы устроили премьеру фильма в нашем офисе, и я пригласил Уолтера и Бо выступить перед аудиторией. Около 75 местных жителей собрались в конференц-зале EJI. Уолтер явно испытывал трудности. Он был более напряжен, чем обычно, и принимался лихорадочно искать меня взглядом, когда кто-нибудь задавал ему вопрос. Я успокоил его, сказав, что больше не придется выступать на презентациях. Его сестра сообщила мне, что он стал по вечерам выходить из дома и не мог найти дорогу обратно. Кроме того, Уолтер стал сильно пить, чего никогда прежде не делал. Он жаловался, что постоянно ощущает тревожность и только алкоголь способен успокоить его нервы. А потом однажды упал, потеряв сознание. Его отвезли в больницу в Мобиле и позвонили мне в Монтгомери. Я съездил туда, чтобы переговорить с его лечащим врачом, и тот сказал, что у Уолтера развивается деменция, вероятно, вызванная травмой, и ему понадобится постоянный уход. Кроме того, врач предупредил, что недуг будет прогрессировать, и больной, вполне вероятно, станет недееспособным.

Наташа услышала настойчивый звонок в дверь, находясь в ванной своей съемной квартиры: на то время, пока Регина живет у Виктора, девушка решила вернуться домой. Она успела принять душ, но все еще была не в том виде, чтобы предстать перед незваными гостями. Это явно не Виктор, так как у него есть собственный ключ – значит, кто-то чужой. Наташа почти не общалась с соседями, поэтому вряд ли явился кто-то из них. Кроме того, когда девушка забралась под душ, часы показывали половину девятого вечера – не самое удачное время для визитов!

Однако звонок не унимался, и Наташа, закутавшись в махровый халат и ругаясь про себя, распахнула входную дверь.

Я встретился с родственниками Уолтера в своем офисе и договорился, что он переедет в Хантсвиль к родственнице, способной обеспечить ему постоянный уход. На какое-то время это решило вопрос, но Макмиллиан там вел себя неспокойно, к тому же у него кончились деньги, и он перебрался обратно в Монровилль, где за ним согласилась присматривать сестра, Кейти Ли. На какое-то время ему стало намного лучше, но потом состояние снова начало ухудшаться.

На пороге стоял молодой человек в яркой униформе и в кепочке, с маленьким блокнотом в руках.


Его сестра сообщила мне, что он стал по вечерам выходить из дома и не мог найти дорогу обратно. Кроме того, Уолтер стал сильно пить, чего никогда прежде не делал.


– Вы – Наталья? – спросил он деловым тоном.

Вскоре возникла необходимость устроить Уолтера в учреждение, обеспечивающее уход за престарелыми и людьми в нестабильном состоянии сознания. В большинстве таких мест его отказывались принимать из-за того, что он был обвинен в преступлении. Мы объясняли, что он был осужден неправомерно и затем оправдан, но, несмотря на это, нам не удавалось убедить администрацию принять его. К тому времени у EJI был в штате социальный работник, Мария Моррисон, которая начала работать с Уолтером и его семьей, чтобы найти для него подходящее учреждение. Это был крайне трудный процесс, полный разочарований и способный довести до бешенства. Наконец Мария отыскала заведение в Монтгомери, которое согласилось ненадолго — не более чем на 90 дней — приютить Уолтера. Туда он и отправился, а мы стали решать, что делать дальше.

– Да, – удивленно пробормотала Наташа. – А что…

– Ребята, – обратился незнакомец к кому-то за его спиной, – заноси!

Все это несказанно печалило меня. Объем нашей работы рос слишком быстро. Я только-только завершил прения по делу Джо Салливена в Верховном суде США и в тревоге ожидал решения. Верховный суд штата Алабама назначил даты казней нескольким смертникам, завершившим апелляционный процесс. Мы годами страшились того, что произойдет, когда существенное число осужденных заключенных истощит все возможности апелляций. Теперь более чем десяти людям грозило назначение даты казни. Мы понимали, что будет крайне трудно блокировать эти решения, учитывая, каков был в тот момент юридический климат в Алабаме, и ограничения на пересмотр дел со смертными приговорами в федеральном суде. Я созвал на совещание наших сотрудников, и мы приняли трудное решение представлять всех людей с запланированными датами казни, не получавших адвокатской помощи.

Наташа едва успела отскочить в сторону, а в квартиру уже входили люди в точно таких же кепках, что и у первого молодого человека. Они несли огромные корзины белых роз. Наташа никогда в жизни не видела такого количества цветов: коридор и комната, куда ребята их складировали, немедленно наполнились цветочным ароматом. Розы все прибывали и прибывали, и Наташа, застыв с открытым ртом, взирала на все это великолепие. Закончив, парни в кепках ретировались, остался лишь тот, кто явился первым.


В его глазах плескалась печаль, какой я никогда прежде не видел. Когда я смотрел на него, у меня сжималось сердце; какой-то части моей души нестерпимо хотелось развернуться и уйти.


– Распишитесь, пожалуйста, – попросил он, протягивая девушке блокнот и ручку.

Через пару недель я впал в глубокое уныние. Меня тревожили даты казней в Алабаме, назначенные в каждом втором месяце. Я переживал о том, что будет делать Верховный суд США со всеми детьми, обреченными умереть в тюрьме, теперь, когда ему некуда деться от рассмотрения этого вопроса. Меня волновало наше финансирование и мысли о том, достаточно ли у нас сотрудников и ресурсов, чтобы соответствовать требованиям растущего портфеля дел. Я переживал за нескольких клиентов, испытывавших серьезные трудности. Короче говоря, когда я добрался до пансионата в Монтгомери, чтобы повидаться с Уолтером через неделю после его заселения туда, было такое ощущение, что я только и делаю, что беспокоюсь.

Она машинально поставила подпись, и курьер удалился, вежливо попрощавшись. Наташа осталась одна в комнате, в которой все свободное пространство теперь занимали корзины с белыми, как подвенечное платье, розами! Кто мог преподнести ей такой подарок? Анатолий? Но он не знает ее домашнего номера, не то что адреса!

В последней корзине, поставленной курьерами у окна, Наташа обнаружила открытку, перевязанную золотой ленточкой. Сорвав ее, она прочла написанное на развороте: «Самой очаровательной девушке Санкт-Петербурга от преданного друга». Подпись была поставлена размашисто: Рудольф Светлогоров.

Быший заключенный-смертник сидел в общей гостиной вместе со стариками, накачанными сильнодействующими препаратами, и смотрел телевизор. Было больно видеть его в больничном халате среди настолько немощных и недееспособных людей. Прежде чем войти в комнату, я застыл на пороге и вгляделся в него; он еще не успел меня увидеть. Уолтер выглядел сонным и несчастным, его фигура безвольно осела в мягком кресле, он опустил голову, подпирая ее рукой. Взгляд был направлен примерно в сторону экрана, но было не похоже, что внимание занято программой. Он был небрит, и к подбородку пристали засохшие крошки еды. В его глазах плескалась печаль, какой я никогда прежде не видел. Когда я смотрел на него, у меня сжималось сердце; какой-то части моей души нестерпимо хотелось развернуться и уйти. Медсестра увидела, что я стою в дверях, и спросила, пришел ли я повидаться с кем-то из пациентов. Я ответил утвердительно, и она сочувственно улыбнулась.

Ну надо же! Значит, они достигли цели, и вице-губер попался на крючок! С одной стороны, Наташа должна была радоваться, однако она скорее испугалась. После того, что Рудольф сотворил со своей женой, у Наташи поубавилось решимости.

Ее размышления неожиданно прервал телефонный звонок. Сняв трубку, Наташа услышала:

Когда женщина проводила меня в комнату, я подошел к Уолтеру и положил руку ему на плечо. Он шевельнулся и поднял взгляд, и тут же на его лице расцвела широкая улыбка.

– Здравствуйте, Наташенька. Вы получили мой маленький подарок?

— Эй, смотрите-ка, кто пришел! — Голос его звучал радостно, и вдруг он стал снова похож на самого себя. Уолтер рассмеялся и встал с кресла. Мы обнялись. У меня отлегло от сердца: мне говорили, что не так давно он перестал узнавать некоторых родственников.

– Да-да, спасибо, – пролепетала девушка. – Это… В смысле, розы потрясающие!

— Как поживаешь? — спросил я. Он слегка опирался на меня, делая шаги.

– Я не знал, какие цветы вы предпочитаете, поэтому остановился на розах: они нравятся всем женщинам. Однако, если у вас другие вкусы, я…

— Ну ты же знаешь, у меня всегда все в порядке.

И мы двинулись по коридору в его комнату, где можно было поговорить наедине.

— Как чувствуешь себя? Получше?

Это был не самый разумный вопрос, но меня немного тревожил вид Уолтера. Он похудел, и завязки его больничного халата на спине не были завязаны; казалось, он этого не замечал. Я остановил его.

— Погоди-ка, дай я помогу…

Я завязал узелок, и мы продолжили путь. Он двигался медленно и осторожно, шаркая шлепанцами по полу, словно забыл, как надо поднимать ноги. Сделав пару шагов по коридору, он схватил мой локоть и тяжело опирался на меня, пока мы неторопливо двигались дальше.

– Нет, что вы! – перепугалась Наташа, представив, как в ее квартиру вновь врываются парни с корзинами. – Розы – мои любимые цветы!

— Так вот, я говорил им, этим людям, что у меня полным-полно машин, полным-полно машин. — Он говорил, чеканя слова, возбужденно — я уже давно не слышал от него таких эмоций. — Всех цветов, форм и размеров! И этот человек говорит: «Твои машины не на ходу». А я ему: а вот и на ходу! — Он посмотрел на меня. — Может быть, тебе придется поговорить с этим человеком о моих машинах, ладно?

– Вот и славно.

Я кивнул и вспомнил его свалку металлолома.

— У тебя действительно много машин…

Наташа заметила, что голос Светлогорова, обычно уверенный, сейчас звучал немного необычно, словно он устал или чем-то расстроен. Интересно, что бы это могло быть?

— Сам знаю! — оборвал он меня и рассмеялся. — Так вот, я говорил им, этим людям, но они мне не верили. А я говорил им! — Теперь он улыбался и посмеивался, но вид у него был растерянный; Уолтер был не похож на себя. — Они, люди эти, думают, что я не знаю, о чем говорю, но я-то точно знаю, о чем говорю!

– Вы согласитесь со мной поужинать?

Речь его звучала решительно, с вызовом. Мы добрались до его комнаты. Он уселся на кровать, а я подтащил к ней стул. Уолтер умолк, притих, потом внезапно сильно встревожился.

— Ну что ж, похоже, я снова сюда вернулся, — проговорил он с тяжким вздохом. — Они таки снова засадили меня в тюрьму для смертников.

– Э-э…

Голос у него был похоронный.

— Я старался, старался, старался, но они никак не хотят оставить меня в покое. — Он пристально посмотрел мне в глаза. — Зачем они делают с людьми то, что делают со мной, — вот чего я никогда не пойму. Почему люди вот такие? Я занимаюсь собственными делами. Я никого не обижаю. Я стараюсь поступать правильно, но что бы я ни делал, они приходят и снова сажают меня в тюрьму для смертников — ни за что ни про что! Я никому ничего не сделал. Ничего, ничего, ничего!

Наташа судорожно пыталась придумать какую-нибудь отговорку. Конечно, нужно следовать плану Виктора, но только не сегодня: Светлогоров пугал ее своей необузданной жестокостью, и она чувствовала, что не справляется с животным страхом, поднимающимся из самой глубины ее души.

– У меня голова мокрая! – пролепетала Наташа в трубку. – Боюсь, что…

Он разволновался, и я успокаивающе положил руку ему на локоть.

– Возражения не принимаются.

— Эй, все нормально, — постарался я сказать как можно мягче. — Все не так плохо, как кажется. Я думаю…

В голосе Светлогорова звучал металл.

— Ты же вызволишь меня отсюда, верно? Ты вызволишь меня снова из тюрьмы?

– Есть потрясающее изобретение под названием фен, Наташенька, – добавил он более мягким тоном. – У вас есть час, чтобы высушить волосы и одеться, а потом я за вами заеду!

— Уолтер, это не тюрьма. Ты не очень хорошо себя чувствовал, и поэтому ты здесь, чтобы выздороветь. Это больница.

Кладя трубку на рычаг, Наташа заметила, что рука предательски подрагивает. Черт возьми, что же делать? Светлогоров вряд ли причинит ей вред, тем более на людях, но все же на душе у нее было неспокойно. Она подошла к шкафу и распахнула створки: Виктор постарался, чтобы у нее было много модной одежды, как повседневной, так и выходной. На робкий вопрос, сможет ли она оставить одежду себе после того, как их отношения закончатся, Виктор удивленно спросил: «Ты что, думаешь, я потом сам все это буду носить?»

— Они снова меня достали, и ты должен мне помочь!

У него начиналась паника, и я не понимал, что делать. Потом он заплакал.

Она вспомнила их поход в дорогущий бутик на Казанской улице, о существовании которого и не подозревала. Магазин назывался «Вэнити Опера» и состоял из множества маленьких и больших магазинчиков, расположенных на нескольких этажах. Скоростные лифты, охранники в униформе и до невозможности вежливые продавцы – вот что запомнилось Наташе. И, конечно же, цены! После того как они, нагруженные фирменными пакетами, покинули здание, девушка, в чьей голове просто не умещались гигантские цифры с ценников, спросила громким шепотом, зачем тратить столько денег на шмотки, ведь можно купить дешевле, и тоже неплохие.

— Пожалуйста, вызволи меня отсюда. Пожалуйста! Они казнят меня ни за что, а я не хочу умереть на электрическом стуле.

Он рыдал с таким отчаянием, что это встревожило меня.

«Мы не понимали, о чем он говорит, и тогда одна из наших девочек поискала его в Интернете, и мы прочли, что с ним случилось. Кое-кто говорил, такому человеку здесь не место, но я ответила, что наша работа — помогать любому, кто нуждается в помощи».

– Ты глупая, – вздохнул в ответ на это Виктор. – У людей, с которыми тебе предстоит общаться, счетчик расположен там, где у обычных смертных органы обоняния: они чуют «фирму», как борзые дичь! Такие немедленно разберутся, что за обувь у тебя на ногах и куплен ли песец в ширпотребовском торговом комплексе или в бутике. Ты у нас кто – дочка состоятельных родителей, привыкшая к роскоши! Легенду нужно поддерживать, так что шагай и закрой рот, а то ворона залетит.

Я пересел к нему на кровать и обнял его за плечи.

Наташа осознала правоту Виктора во время первого же совместного посещения ресторана: в уборной к ней по очереди подошли две молодые женщины, чтобы выразить восхищение ее платьем и туфельками. Наташа поразилась, как безошибочно они определили дорогие бренды, а ведь она сама считала это невозможным!

— Все нормально, все нормально, Уолтер, все будет хорошо. Все будет хорошо…

Стоя перед распахнутым шкафом и любуясь великолепием его содержимого, Наташа не чувствовала ни малейшего энтузиазма одеваться ради Рудольфа Светлогорова. Этот тип оказался гораздо более отвратительным, чем рисовал его Виктор, и девушка содрогалась, вызывая в памяти изуродованное лицо красавицы Регины. Но делать было нечего! Она сняла с вешалки маленькое черное платье – Виктор говорил, оно подойдет для любого случая. Лиф был расшит серым и черным бисером, а подол доходил до колен.

Его била дрожь, и я поднялся, чтобы он мог прилечь. Когда его голова коснулась подушки, он перестал плакать. Я начал тихонько рассказывать ему о том, что мы пытаемся устроить все так, чтобы он мог жить дома, и нам нужно найти помощь, и проблема в том, что ему на самом деле небезопасно быть одному. Говоря все это, я видел, что глаза у него начали слипаться, и через пару минут он крепко уснул. Мы провели вместе меньше двадцати минут. Я укрыл его одеялом и стал смотреть, как он спит.

Едва девушка выложила наряд на кровать, как снова раздался звонок в дверь. Она в испуге взглянула на часы: Светлогоров дал ей час, а прошло меньше пятнадцати минут – неужели он решил заявиться и торчать здесь, наблюдая за ее сборами?!

Выйдя в коридор, я спросил одну из медсестер, как дела у Уолтера.

– Кто там? – спросила она с опаской.

— Он очень милый дядечка, — ответила мне женщина. — С ним так приятно иметь дело! Он вежлив с сотрудниками, очень обходителен и мягок. Иногда расстраивается и начинает говорить о тюрьме и смертном приговоре. Мы не понимали, о чем он говорит, и тогда одна из наших девочек поискала его в Интернете, и мы прочли, что́ с ним случилось. Кое-кто говорил, такому человеку здесь не место, но я ответила, что наша работа — помогать любому, кто нуждается в помощи.

– Это я, открой!

— Так ведь штат признал, что он не сделал ничего плохого. Он невиновен.

Облегчение, с которым девушка распахнула дверь, было понятно только ей самой: на пороге стоял Виктор.

Медсестра ласково посмотрела на меня.

– Зачем звонишь? – спросила она. – У тебя же есть ключ?