Такая эмоциональность была для него нехарактерна.

— Они на шесть лет засадили меня в тюрьму для смертников! Шесть лет они угрожали мне. Они шесть лет пытали меня обещанием казни. Я лишился работы. Я потерял жену. Я утратил свою репутацию. Я лишился своего… я лишился своего человеческого достоинства.

Он говорил громко и страстно и смотрел на меня с экрана. Было видно, что он на грани и вот-вот заплачет.

— Я потерял все, — продолжал Уолтер. Он немного успокоился и попытался улыбнуться, но ничего не вышло. Его серьезный и мрачный взгляд был направлен прямо в камеру. — Это жестоко, как же это жестоко, приятель! Как жестоко!

Я встревоженно смотрел, как Уолтер опустился на корточки и бурно зарыдал. Камера не отрывалась от него, плачущего. Затем репортаж снова переключился на меня, говорившего что-то абстрактное и философское, и на этом все кончилось. Я был поражен. Мне хотелось позвонить Уолтеру, но я так и не смог разобраться, как набрать его номер из Швеции. Я понял, что пора возвращаться в Алабаму.

14. Жестокие и необычные

Утром 4 мая 1989 г. пятнадцатилетний Майкл Галли и семнадцатилетний Натан Маккантс уговорили тринадцатилетнего Джо Салливена вместе проникнуть в пустой дом в городке Пенсакола, штат Флорида. Три подростка вошли в дом Лины Брюнер утром, когда там никого не было. Маккантс взял деньги и ювелирные украшения. Затем подростки ушли. Тем же днем Лина Брюнер, пожилая белая женщина семидесяти с лишним лет, подверглась в собственном доме сексуальному нападению. Кто-то постучал в дверь, и когда она открыла, другой человек, проникший в дом через черный ход, схватил ее сзади. Это было жестокое изнасилование, потрясшее женщину; Брюнер даже не смогла отчетливо разглядеть своего насильника. Она лишь описала его как «парня с очень темным цветом кожи» и «вьющимися волосами». Все трое — Галли, Маккантс и Салливен — были афроамериканцами.

Через считаные минуты после нападения Галли и Маккантса схваили. У Маккантса были при себе украшения Брюнер. Столкнувшись с серьезными обвинениями, Галли — у которого было обширное досье правонарушений, включавшее как минимум одно преступление на сексуальной почве, — обвинил Джо в сексуальном нападении и избиении. Мальчика в тот день не нашли, но он добровольно сдался полиции на следующий день, узнав, что Галли и Маккантс указали на него. Джо признал, что помогал старшим парням совершить кражу в начале дня, но категорически отрицал как свою осведомленность о сексуальном нападении, так и участие в нем.

Прокурор предпочел предъявить тринадцатилетнему Джо Салливену во взрослом суде обвинения в насильственных действиях сексуального характера и других правонарушениях. Вопрос о том, следует ли судить Джо как несовершеннолетнего или как взрослого, не обсуждался. Флорида входит в число тех немногих штатов, которые оставляют за прокурором решение судить ребенка за определенные преступления во взрослом суде и не устанавливают ограничений по возрасту для осуждения детей как совершеннолетних.

На суде Джо показал, что участвовал в утреннем ограблении, но не совершал насильственных действий сексуального характера. Обвинение опиралось преимущественно на рассказы Маккантса и Галли, которые выгораживали себя; в том числе Галли утверждал, что Джо еще до суда сознался ему в совершении этого изнасилования, находясь в камере предварительного заключения. Маккантс, обвинивший Джо, был приговорен как взрослый к четырем с половиной годам тюрьмы и отсидел только шесть месяцев. Галли, хотя и признался, что участвовал примерно в двадцати предыдущих кражах и одном преступлении сексуального характера, был осужден и приговорен как несовершеннолетний и отбыл лишь небольшой срок в исправительном учреждении для несовершеннолетних.


Адвокат защиты не подал ни одного письменного ходатайства, все произнесенные им слова заняли не более двенадцати строчек в протоколе. Сказать можно было многое, но не было сказано ничего.


Единственным физическим доказательством, уличавшим Джо, был латентный частичный отпечаток ладони, который, по заключению эксперта штата, совпал с отпечатком тринадцатилетнего подозреваемого. Это доказательство согласовалось с признанным самим Джо присутствием в спальне дома до изнасилования. Полицейские взяли образцы семенной жидкости и крови, но штат решил не предъявлять данные этих экспертиз в суде, а затем уничтожил образцы прежде, чем их проверку смогла провести защита. Обвинение также представило показания полицейского, который «краем глаза заметил» молодого афроамериканца, выбегавшего из дома жертвы. Эти показания были даны уже после того, как полицейский видел Джо Салливена в участке, когда его допрашивали как подозреваемого в сексуальном нападении. Сотрудник полиции опознал в Джо того бегущего юнца.

Наконец, обвинение представило показания жертвы, которая, несмотря на то, что ее специально готовили, устроив репетицию дачи показаний без присутствия присяжных, не смогла определенно опознать в Джо Салливене насильника. Джо заставили произнести в суде те слова{130}, которые запомнила жертва во время нападения, но она показала лишь, что голос Джо «вполне мог быть» голосом преступника.

Джо признали виновным решением жюри из шести человек после слушания, которое длилось всего один день. Вступительные речи начались около 9 утра, а присяжные вынесли вердикт в 16.55. Назначенный защитник Джо впоследствии был отстранен от практики во Флориде и больше никогда не работал поверенным. Адвокат защиты не подал ни одного письменного ходатайства, и в фазе вынесения приговора все произнесенные им слова заняли не более двенадцати строчек в протоколе. Сказать можно было многое, но не было сказано ничего.

На момент ареста в 1989 г. Джо Салливен был тринадцатилетним мальчиком с психическими расстройствами, читал на уровне первого класса, неоднократно подвергался физическому насилию со стороны отца и был крайне запущенным ребенком. Его семья деградировала до состояния, которое чиновники штата описали словами «злоупотребления и хаос». С десяти лет и до своего ареста Джо не имел постоянного жилья; за этот трехлетний период он сменил не менее десяти разных адресов. Бо́льшую часть времени он слонялся по улицам, где полиция останавливала его за различные нарушения, в том числе нарушение границ чужой собственности, кражу велосипеда и преступления против собственности, совершенные вместе со старшим братом и другими подростками.

Джо предстал перед судом и был осужден в одном-единственном случае, когда ему было 12 лет. Сотрудница службы пробации, назначенная ответственной по делу Джо, приписывала его поведение тому факту, что «он легко поддается влиянию и общается не с теми людьми». По ее отзывам, «очевидно, что Джо — очень незрелый и наивный человек, скорее ведомый, чем ведущий», и что у него есть потенциал, чтобы «быть позитивной и продуктивной личностью».


Джо, всего год назад ставшего подростком, отправили во взрослую тюрьму, где начался восемнадцатилетний кошмар.


Однако криминальное досье Джо, в основном состоявшее из инцидентов уровня мелкого подросткового правонарушения — почти все они были ненасильственными и за два года лишь однажды привели мальчика на скамью подсудимых, — было рассмотрено судьей под иным углом. Он заключил, что «ювенальная система оказалась не способной сделать что-либо с мистером Салливеном». Суд сделал вывод, что у Джо «было множество возможностей исправиться и воспользоваться преимуществами второго и третьего шансов, которые были ему даны». Честно говоря, Джо никогда не давали даже второго, не то что третьего шанса «исправиться»; тем не менее в свои тринадцать лет он был охарактеризован обвинением как «серийный» или «отъявленный рецидивист». Судья приговорил его к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения.



Несмотря на многочисленные потенциально достойные основания{131} для апелляции, назначенный Джо апелляционный консультант подал «записку Андерса» — указав на свою уверенность в том, что нет никаких законных оснований для апелляции и никакой надежной основы для обжалования осуждения или приговора — и ему было позволено самоустраниться от представления интересов мальчика. Джо, всего год назад ставшего подростком, отправили во взрослую тюрьму, где начался восемнадцатилетний кошмар. Там он неоднократно подвергался изнасилованиям и сексуальным нападениям. Множество раз пытался покончить жизнь самоубийством. У него развился рассеянный склероз, со временем вынудивший его сесть в инвалидное кресло. Врачи впоследствии пришли к заключению, что неврологическое расстройство могло быть спровоцировано травмой в тюрьме.



Другой заключенный, живший вместе с Джо, написал нам письмо, в котором отзывался о нем как об инвалиде, подвергающемся чудовищному обращению и несправедливо осужденному умереть в тюрьме за не связанное с убийством преступление, совершенное в тринадцатилетнем возрасте. В 2007 г. мы написали Джо и выяснили, что ему не оказывают никакой юридической помощи и что предыдущие восемнадцать лет он провел в тюрьме, где не было никого, кто мог бы помочь ему оспорить осуждение или приговор. Когда я получил ответ Джо — нацарапанную корявым детским почерком записку, — он по-прежнему умел читать только на уровне третьего класса, хотя ему исполнился тридцать один год. В своем письме Джо сообщал мне, что он «в порядке», а далее писал: «Если я ничего не сделал, разве не следует отпустить меня теперь домой? Мистер Брайан, если это правда, пожалуйста, можете вы написать мне ответ и приехать забрать меня?»

Я написал Джо, что мы тщательно рассмотрим его дело и убеждены, что у него есть веские основания заявлять о своей невиновности. Мы попытались доказать его невиновность через ходатайство об анализе ДНК, но поскольку штат уничтожил важные биологические улики, в ходатайстве было отказано. Расстроенные, мы решили оспорить пожизненный приговор Джо как неконституционно жестокое и необычное наказание.

Чтобы добраться до исправительной тюрьмы Санта-Роза в городке Милтон и впервые лично встретиться с Джо, я отправился из Монтгомери через Южную Алабаму во Флориду, а потом долго ехал по путанице плутавших в лесах второстепенных дорог. Округ Санта-Роза граничит с Мексиканским заливом у восточной оконечности флоридской «сковородной ручки» и издавна славится своим сельским хозяйством. Между 1980 и 2000 гг. население округа удвоилось, поскольку прибрежные области стали популярным и привлекательным местом для строительства пляжных домов и курортов. Многие богатые семейства переехали из Пенсаколы в округ Санта-Роза, и семьи военных с расположенной неподалеку военной авиабазы Эглин тоже стали селиться там. Но в городке процветала еще одна индустрия — тюремная.


И это вызвало у меня недоумение: какую такую опасность могли представлять люди в клетках, что им нельзя было сидеть вместе с другими заключенными на скамьях?


Флоридский департамент исправительных учреждений выстроил эту тюрьму, рассчитанную на 1 600 заключенных, в 1990-е годы, когда Америка открывала все новые места заключения темпами, не знавшими равных в истории человечества. Между 1990 и 2005 г. каждые десять дней в Соединенных Штатах открывалась новая тюрьма. Рост числа таких заведений и сопровождавшего его «тюремно-индустриального комплекса» — бизнеса, который наживался на строительстве и обслуживании тюрем, — сделал заключение чрезвычайно выгодным делом. Миллионы долларов тратились на лоббирование законов на уровне штатов, чтобы те продолжали расширять применение тюремного заключения, делая его ответом практически на любую проблему. Это становилось универсальным решением для всего: для такой проблемы здравоохранения, как наркозависимость, для бедности, которая побуждала некоторых людей выписывать необеспеченные чеки, для детских поведенческих расстройств, для решения проблемы малоимущих психически больных инвалидов и даже иммиграционных проблем — на все это законодатели реагировали, снова и снова сажая людей в тюрьмы. Никогда прежде столько лоббистских денег не тратилось на увеличение населения тюрем Америки, блокирование реформы вынесения приговоров, создание новых категорий преступлений и поддержания атмосферы страха и гнева, опять-таки питавшей массовое тюремное заключение, чем в эти последние 25 лет истории Соединенных Штатов.

По прибытии в Санта-Розу я не встретил среди персонала тюрьмы ни одного человека с небелым цветом кожи, хотя 70 процентов мужчин-заключенных были чернокожими или смуглокожими. Это несколько необычно: в других тюрьмах я часто встречал цветных сотрудников. Меня подвергли сложному процессу досмотра и допуска и вручили пейджер, который надо было активировать, если мне будет что-то угрожать или возникнут проблемы во время пребывания в тюрьме. Далее меня сопроводили в помещение примерно 12 на 12 метров, где понуро сидели более двух десятков заключенных, мимо которых то и дело сновали люди в форме охранников.

В углу стояли три металлические клетки — высотой 180 см, площадью никак не больше чем 120×120 см. За все годы, что ездил по тюрьмам, я еще никогда не видел настолько маленьких клеток, используемых для содержания заключенного внутри тюрьмы строгого режима. И это вызвало у меня недоумение: какую такую опасность могли представлять люди в клетках, что им нельзя было сидеть вместе с другими заключенными на скамьях? В первых двух стояли молодые люди. В третьей, засунутой в самый дальний угол, сидел щуплый мужчина в инвалидной коляске. Его кресло развернули так, чтобы он сидел лицом к стене и не мог смотреть внутрь помещения. Я не видел лица, но сразу догадался, что это Джо. Сотрудник исправительного учреждения то и дело входил в комнату и выкрикивал какую-нибудь фамилию, после чего один из мужчин поднимался со скамьи и следовал за сотрудником по коридору туда, где ему предстояла встреча с заместителем начальника тюрьмы или кем-нибудь другим. Наконец, сотрудник объявил: «Джо Салливен, свидание с адвокатом!» Я подошел к нему и сказал, что я и есть тот адвокат, у которого назначена встреча. Он подозвал двух охранников, которые подошли к клетке Джо и отперли ее. Клетка была настолько мала, что когда они попытались вытащить коляску Джо, ее выступающие части намертво застряли в прутьях.

Я стоял и в течение нескольких минут наблюдал, как все больше охранников втягивались в эти все более рьяные попытки высвободить коляску Джо из тесной клетки. Они дергали кресло кверху. Потом налегали на ручки, отрывая передние колеса от пола, но это тоже не помогло. Они тащили коляску с громким рыком и пытались высвободить ее силой, но она не поддавалась.

Двое «надежных» заключенных, которые в это время мыли пол, оторвались от своего занятия, чтобы понаблюдать, как охранники мучаются с коляской и клеткой. Наконец они вызвались помочь, хотя никто их об этом не просил. Охранники безмолвно приняли предложенную помощь, но ни те ни другие не могли придумать решение. Сотрудники тюрьмы все больше раздражались из-за своей неспособности вызволить Джо из клетки. Посыпались предложения воспользоваться плоскогубцами, ножовками, уложить клетку набок вместе с Джо. Кто-то предложил попробовать вытащить Джо из клетки без коляски, но там было так мало места, что никто не мог войти внутрь, чтобы вынести его.

Я спросил охрану, почему он вообще сидит в клетке, на что получил резкий ответ:

— «Пожизненник». Все «пожизненники» должны перемещаться согласно протоколам повышенной безопасности.

Пока длилась вся эта возня, я не видел лица Джо, но слышал, что он плачет. Время от времени он тоненько скулил, его плечи ходили ходуном. Когда раздалось предложение уложить клетку набок, он громко застонал. Наконец, заключенные предложили приподнять клетку и слегка наклонить ее, и все согласились попробовать этот вариант. Они вдвоем приподняли и наклонили тяжелую клетку, а три охранника дружно и сильно дернули коляску и наконец высвободили ее. Они радостно хлопнули друг друга по ладоням, заключенные молча отошли в сторону, а Джо остался сидеть посреди помещения, уставившись на собственные ноги.


Он сказал, что, если когда-нибудь выйдет из тюрьмы, хочет стать репортером, чтобы «рассказывать людям, что происходит на самом деле».


Я подошел к нему и представился. Его лицо было залито слезами, глаза покраснели и припухли, но он поднял на меня взгляд и восторженно захлопал в ладоши.

— Да! Да! Мистер Брайан! — Он улыбнулся и протянул мне обе руки, которые я осторожно пожал.

Я сам перевез Джо в тесный кабинет, чтобы поговорить. Он продолжал тихо радоваться и возбужденно хлопать. Мне пришлось поспорить с сопровождающим охранником, чтобы получить разрешение закрыть дверь и переговорить с Джо конфиденциально. Наконец тот уступил. Казалось, Джо немного расслабился, когда я закрыл дверь. Несмотря на ужасающий старт нашей встречи, он был необыкновенно жизнерадостен. Я не мог избавиться от ощущения, будто разговариваю с маленьким ребенком.

Я рассказал Джо, как нас расстроило, что штат уничтожил биологические улики, которые позволили бы доказать его невиновность с помощью анализа ДНК. Мы выяснили, что за прошедшие годы и жертва, и один из его бывших подельников умерли. Другой подельник не желал ничего рассказывать о том, что случилось на самом деле, и из-за этого было невероятно трудно оспорить осуждение Джо. Затем я изложил нашу новую идею — оспорить его приговор как антиконституционный: это был еще один возможный вариант его возвращения домой. Джо отвечал улыбкой на все мои объяснения, хотя было ясно, что он ничего в них не понимает. У него на коленях лежал большой блокнот, и когда я закончил, он сказал мне, что подготовил вопросы к нашей встрече.

Все время нашего разговора я не мог отделаться от мысли, что Джо испытывает гораздо больший энтузиазм и волнение от встречи, чем я ожидал, учитывая его историю. Рассказывая мне о том, что подготовил вопросы, он буквально кипел эмоциями. Он сказал, что, если когда-нибудь выйдет из тюрьмы, хочет стать репортером, чтобы «рассказывать людям, что происходит на самом деле». И с огромной гордостью заявил, что готов начать интервью.

— Джо, я с радостью отвечу на ваши вопросы, — заверил я. — Задавайте!

Он стал читать с некоторым трудом:

— У вас есть дети? — и выжидающе посмотрел на меня.

— Нет, у меня нет детей. Но есть племянники и племянницы.

— Какой ваш любимый цвет? — Он снова предвкушающе улыбнулся.

Я хмыкнул, поскольку любимого цвета у меня нет, но мне хотелось что-то ему ответить:

— Коричневый.

— Ладно, мой последний вопрос — самый важный. — Он быстро взглянул на меня своими большими глазами и улыбнулся. Потом посерьезнел и прочел вопрос: — Кто ваш любимый персонаж из мультфильмов? — Когда Джо снова взглянул на меня, его лицо сияло. — Пожалуйста, отвечайте честно. Мне очень нужно это знать.

Я не смог ничего придумать, и мне пришлось сделать некоторое усилие, чтобы продолжать улыбаться:

— Ого, Джо! Ну и вопрос! Вот честное слово — не знаю. Можно мне подумать над ответом и потом сообщить его вам? Я пришлю его в письме.

Он с энтузиазмом закивал.



В следующие три месяца на меня хлынула лавина написанных корявым почерком писем, чуть ли не по письму в день. Эти письма обычно представляли собой короткие предложения, описывавшие, что Джо сегодня ел или какую программу смотрел по телевизору. Иногда это просто были два-три стиха из Библии, которые он переписал. Он каждый раз просил меня ответить ему и сообщить, выправляется ли его почерк. Иногда в этих письмах была всего пара слов или один-единственный вопрос — например: «У вас есть друзья?»

Мы подали петицию, оспаривая приговор Джо как неконституционно жестокое и необычное наказание. Мы знали, что будут процедурные возражения против подачи петиции спустя почти двадцать лет после вынесения Джо приговора, но думали, что недавнее решение Верховного суда, запретившее смертный приговор для несовершеннолетних, дает нам основания для смягчения. В 2005 г. суд признал, что различия между детьми и взрослыми требуют, чтобы дети были ограждены от смертной казни согласно Восьмой поправке. Мы с сотрудниками обсуждали, можно ли воспользоваться ссылками на конституционные нормы, запрещавшие казнить детей, как юридической основой для оспаривания пожизненных приговоров несовершеннолетним.


Оба подростка стали избивать мужчину, а потом подожгли трейлер. Коул Кэннон погиб, а мальчикам предъявили обвинение в тяжком убийстве.


Такие же опротестования приговоров к пожизненному заключению мы подали в связи с делами нескольких других детей, включая дело Йэна Мануэля. Йэна по-прежнему держали в одиночном заключении во Флориде. Мы подали протесты по похожим делам в штатах Миссури, Мичиган, Айова, Миссисипи, Северная Каролина, Арканзас, Делавэр, Висконсин, Небраска и Южная Дакота. Подали иск в Пенсильвании, чтобы помочь Трине Гарнетт — девушке, которая была осуждена за поджог. Она по-прежнему вела трудную жизнь в женской тюрьме, но была рада, что мы, возможно, сумеем что-то сделать, чтобы изменить ее приговор. В Калифорнии мы подали иск по делу Антонио Нуньеса.

В Алабаме таких исков было два. Эшли Джонс было четырнадцать лет. Ее осудили за убийство двух родственников, когда бойфренд, который был старше, пытался помочь ей сбежать из дома. За плечами у Эшли жизнь, полная ужасающего неблагополучия и насилия. Еще подростком, отбывая наказание в женской тюрьме Тутвайлер, она начала писать мне и задавать вопросы о различных юридических решениях, о которых читала в газете. Она никогда не просила адвокатской помощи; просто спрашивала о том, что прочла, и выражала интерес к законодательству и нашей работе. Потом начала присылать письма с поздравлениями всякий раз, когда нам удавалось добиться отмены смертного приговора. Когда мы решили обжаловать пожизненные приговоры, примененные к детям, я сообщил ей, что мы, возможно, наконец-то сумеем изменить ее приговор. Она была в восторге.

Эван Миллер был еще одним четырнадцатилетним, приговоренным в Алабаме к смерти в тюрьме. Он был из бедной белой семьи, уроженцем Северной Алабамы. Его трудная жизнь была пронизана попытками суицида, которые начались еще в семь лет, когда он учился в начальной школе. Родители Эвана были склонны к насилию и имели проблемы с наркотической зависимостью, поэтому его время от времени передавали под опеку в другие семьи, но на момент совершения преступления он жил с матерью. Однажды вечером сосед, Коул Кэннон, мужчина средних лет, пришел к ним в дом, чтобы купить наркотики. Четырнадцатилетний Эван и его шестнадцатилетний друг пошли вместе с соседом к нему домой поиграть в карты. Кэннон дал подросткам наркотики и играл с ними в «пьяные» игры. В какой-то момент он послал их купить еще наркотиков. Подростки вернулись и засиделись у него допоздна. Под конец посиделок они решили, что Кэннон отключился, и попытались украсть его бумажник. Кэннон резко очнулся и бросился на Эвана. Старший подросток в ответ ударил мужчину битой по голове. Оба подростка стали избивать мужчину, а потом подожгли трейлер. Коул Кэннон погиб, а мальчикам предъявили обвинение в тяжком убийстве. Старший вступил в сделку с обвинением и получил пожизненный приговор с возможностью условно-досрочного освобождения, в то время как Эван был осужден и приговорен к пожизненному без права освобождения.

Я вмешался в дело Эвана сразу после суда и подал ходатайство о сокращении срока его приговора, несмотря на то, что пожизненное заключение было обязательным для любого обвиняемого, осужденного за тяжкое убийство, но слишком юного, чтобы быть преданным смертной казни. Прокурор возражал: «Я считаю, что его следовало бы казнить. Он заслуживает смертной казни», — после чего пожаловался, что закон больше не дает права казнить детей, потому что ему не терпится посадить этого четырнадцатилетнего преступника на электрический стул и убить его. Судья ответил на наше ходатайство отказом.

Когда я навещал Эвана в тюрьме, мы вели долгие разговоры. Он любил поговорить о первом, что приходило на ум, когда мы были вместе, — только бы продлить эти встречи. Мы разговаривали о спорте и физических упражнениях, о книгах, о его родителях, о музыке, обо всем, чем он хотел бы заняться, когда вырастет. Как правило, он был оживлен и взволнован во время этих встреч, хотя в те моменты, когда долго не приходили письма от родителей или в тюрьме случался какой-нибудь неприятный инцидент, становился крайне подавленным. Эвану были непонятны враждебные и агрессивные поступки заключенных и других людей, окружавших его. Однажды он рассказал мне, что охранник ударил его кулаком в грудь только за то, что он во время еды задал какой-то вопрос. И, говоря об этом, заплакал, потому что просто не мог понять, почему охранник это сделал.

Эвана отправили отбывать наказание в исправительное учреждение Сент-Клер — тюрьму максимального уровня безопасности для взрослых преступников. Вскоре после его прибытия туда на Эвана напал другой заключенный и нанес ему девять колотых ран. Мальчик выздоровел без особых физических осложнений, но он был травмирован этим переживанием и дезориентирован его жестокостью. Говоря же о собственном преступлении, Эван, казалось, искренне не понимал, как такое могло случиться, что он совершил столь разрушительный поступок.


На него напали и закололи ножами несколько подростков, которые вломились в его квартиру, чтобы украсть черно-белый телевизор. Деду было восемьдесят шесть лет.


В большинстве дел пожизненно приговоренных несовершеннолетних, которыми мы занимались, преступниками были клиенты, которые так же, как и Эван, не понимали собственного подросткового поведения. Многие из них возмужали и стали взрослыми людьми, гораздо более вдумчивыми и склонными к размышлениям; теперь они были способны принимать ответственные и правильные решения. Почти все дела подобного рода были окрашены трагической иронией: нынешние заключенные ничем не напоминали тех запутавшихся детей, которые когда-то совершили насильственные преступления; все они в чем-то значительно изменились. Это отличало их от большинства моих клиентов, которые совершили преступления уже во взрослом возрасте. Да и то, что я занимался делами подростков, совершивших насильственные преступления, само по себе содержало элемент иронии.



Мне было шестнадцать лет, я жил в южном Делавэре. Однажды днем я уже собирался выйти из дома, когда зазвонил телефон. Я видел, что моя мать сняла трубку. Минуту спустя я услышал ее крик. Я рванул обратно в дом и увидел, что она лежит на полу, рыдает и повторяет: «Папочка, папочка!» — а телефонная трубка висит, болтаясь на шнуре. Я подхватил ее; оказалось, это звонила моя тетка. Она сообщила, что моего деда убили.



Бабушка и дед разъехались много лет назад, и дед некоторое время жил один в муниципальном доме в Южной Филадельфии. Именно там на него напали и закололи ножами несколько подростков, которые вломились в его квартиру, чтобы украсть черно-белый телевизор. Деду было восемьдесят шесть лет.

После этого бессмысленного убийства наша большая семья была безутешна. Бабушку, давно расставшуюся с дедом, особенно потрясло это преступление и его смерть. У меня были старшие кузены, которые работали в органах правопорядка и получили информацию о тех мальчишках, что совершили это преступление. Незрелость и неумение судить о своих поступках, продемонстрированные этими несовершеннолетними преступниками, вызвали у них скорее ошеломленное непонимание, чем жажду мести. Все мы повторяли вслух и про себя одну и ту же мысль: Им не обязательно было его убивать. 86-летний старик никак не мог помешать им вынести из квартиры скудную добычу. Моя мать так и не поняла причин этого преступления. Как и я сам. В моей школе учились дети, которые казались неуправляемыми и жестокими, но я все равно не понимал, как можно быть столь бессмысленным разрушителем. Убийство деда оставило у нас множество безответных вопросов.

Теперь, десятилетия спустя, я начал обретать понимание. В процессе подготовки судебных процессов от лица детей, которых мы представляли, становилось ясно, что эти шокирующие и бессмысленные преступления нельзя честно оценивать, не поняв, какую жизнь были вынуждены терпеть эти малолетние преступники. И, запретив предавать смертной казни несовершеннолетних, Верховный суд уделил большое внимание развивающемуся своду медицинских знаний, касающихся развития подростков, сведений о мозге и их связи с преступностью в среде несовершеннолетних, а также привлечению к ответственности.

Современные неврологические, психологические и социологические данные показывают, что дети склонны к незрелости суждений, у них недостаточно развита способность к саморегулированию и ответственности, они уязвимы для негативных влиянии и внешнего давления, им недостает контроля над собственными импульсами и средой. Отрочество, которое, как принято считать, охватывает возраст с 12 до 18 лет, определяется радикальной трансформацией, включающей очевидные и часто расстраивающие детей физические перемены, вызванные половым созреванием (увеличение роста и веса и связанные с полом изменения), а также прогрессивные достижения в способностях к логическому и зрелому суждению, контролю над импульсами и автономии. Как мы впоследствии объясняли суду, эксперты пришли к следующему заключению:

«Быстрое и разительное усиление{132} дофаминергической активности внутри социоэмоциональной системы во время полового созревания» толкает молодого подростка к усиленному поиску новых ощущений и риску; «этот усиленный поиск вознаграждения предшествует структурному созреванию системы когнитивного контроля и ее связей с областями социоэмоциональной системы. Процесс созревания, который происходит постепенно, развертывается в ходе отрочества и делает возможными более развитое саморегулирование и контроль импульсов… Временной разрыв между возбуждением социоэмоциональной системы, которая развивается в раннем отрочестве, и полным созреванием системы когнитивного контроля, которое происходит позднее, создает период повышенной уязвимости к рискованным поступкам в среднем периоде отрочества».

Это научное описание биологического и психосоциального развития объясняет то, что очевидно родителям, учителям и любому взрослому, который размышляет о собственных подростковых годах: подросткам недостает зрелости, независимости и ориентации на будущее, которые приобретают люди во взрослом возрасте. Казалось странным, что приходится объяснять в суде такие фундаментальные факты, касающиеся детства, но стремление к суровым наказаниям для детей было настолько сильным и реакционным, что мы были вынуждены излагать вслух эти простейшие вещи.

Мы говорили в суде, что в сравнении{133} с суждением взрослых суждение младшего подростка ограничено почти по всем возможным параметрам: им недостает жизненного опыта и знаний, чтобы принимать информированные решения; им трудно генерировать варианты выбора и воображать последствия и (вероятно, по веской причине) недостает необходимой уверенности в себе, чтобы составлять обоснованные суждения и придерживаться их. Мы говорили, что неврологические данные и новая информация о химии мозга помогают объяснить неполноценность суждений, которую часто демонстрируют подростки. Когда этот основной общий для всех дефицит вступает в «заговор» со средой, с которой имеют дело некоторые дети из бедных семей, — средой, характеризующейся насилием, злоупотреблениями, неблагополучием, запущенностью и отсутствием неравнодушных взрослых, которые заботились бы о них, — отрочество порой делает детей склонными к принятию неудачных решений, которые приводят к трагическому насилию.

Мы сумели представить убедительные аргументы, касающиеся различий между детьми и взрослыми, но теоретические вопросы были не единственным препятствием к смягчению наказаний. В соответствии с Восьмой поправкой к Конституции США Верховный суд требует, чтобы конкретный оспариваемый приговор не только нарушал «развивающиеся стандарты пристойности», но и был «необычным». В делах, где Верховный суд прежде определял смягчение приговора согласно Восьмой поправке, число оспариваемых приговоров, как правило, не превышало приблизительно сотни в масштабах страны. В 2002 г. около ста человек с отставанием психического развития ожидали казни, когда Верховный суд запретил применение смертной казни к умственно отсталым людям. В 2005 году в тюрьмах для смертников находились менее 75 несовершеннолетних правонарушителей-смертников, когда Верховный суд запретил применение смертной казни к детям. Когда было принято решение Верховного суда о запрете смертных приговоров для лиц, совершивших преступления, не связанные с убийством людей, таких приговоренных было еще меньше.

Наша стратегия оспаривания осложнялась тем фактом, что в Соединенных Штатах были приговорены к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение более 2500 детей. Мы решили сосредоточиться на двух подгруппах осужденных, чтобы помочь суду удовлетворить ходатайство, если он не будет готов запретить сразу все пожизненные приговоры без права на освобождение для несовершеннолетних. Фокусом нашего внимания стали самые младшие дети, которым было по тринадцать-четырнадцать лет. Таких, не достигших пятнадцатилетнего возраста, оказалось менее ста. Кроме того, мы сосредоточились на детях, которые, подобно Джо Салливену, Йэну Мануэлю и Антонио Нуньесу, были признаны виновными в преступлениях, не отягощенных убийством. Большинство несовершеннолетних, приговоренных к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение, были осуждены за преступления, связанные с убийством людей. По нашим оценкам, всего менее двухсот несовершеннолетних правонарушителей отбывали пожизненные сроки без права на освобождение за преступления, не отягощенные убийством.

Мы утверждали, что запрет на смертную казнь имеет свои последствия, потому что приговор к смерти в тюрьме — это тоже окончательное, неизменное, принятое раз и навсегда суждение о целой жизни человека, которое объявляет его навеки негодным быть членом общества. Мы просили суды признать, что такое суждение не может быть обоснованно применено к ребенку младше определенного возраста, потому что он не является «конечным продуктом»; он — развивающийся «проект человека». Такие дети находятся на особенно незащищенном этапе своей жизни. Их потенциал к росту и переменам огромен. Почти все они перерастут криминальное поведение, и практически невозможно выявить тех немногих, которые этого не сделают. Они — «продукты среды{134}, над которой у них нет никакой реальной власти, пешеходы на узких дорожках мира, который не создавали», как мы писали в своей записке.

Мы подчеркивали, как непоследовательно выглядит то, что детям не дозволяется курить, пить спиртное, голосовать, водить без ограничений автотранспортные средства, быть донорами, покупать оружие и совершать целый ряд других поступков в силу всеми признанного недостатка зрелости и здравого суждения, — но при этом с некоторыми из самых запущенных, умственно отсталых, подвергающихся наибольшему риску детей в системе уголовной юстиции обращаются точно так же, как с полностью сформированными взрослыми.


Мы утверждали, что запрет на смертную казнь имеет свои последствия, потому что приговор к смерти в тюрьме — это тоже окончательное, неизменное, принятое раз и навсегда суждение о целой жизни человека.


Поначалу наши аргументы имели мало успеха. Судья Джо Салливена постановил, что наши притязания «необоснованны». В других штатах мы встречались с таким же скептицизмом и сопротивлением. Наконец мы исчерпали варианты оспаривания, предлагаемые штатом Флорида, в деле Джо Салливена и подали апелляцию в Верховный суд США. В мае 2009 г. Верховный суд согласился пересмотреть дело. Это казалось просто чудом. Пересмотр в Верховном суде — и так достаточно большая редкость; но возможность того, что Верховный суд может принять решение о конституционном послаблении для детей, приговоренных умереть в тюрьме, делала это событие еще более волнующим. Это был шанс изменить правила во всей стране.

Суд согласился пересмотреть дело Джо и еще одно дело шестнадцатилетнего подростка из Флориды, осужденного за преступление, не связанное с убийством, и приговоренного к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение. Терренс Грэм, родом из Джексонвиля, штат Флорида, был на испытательном сроке, когда ему предъявили новое обвинение — в ограблении магазина. В результате нового ареста судья отменил прежний условный приговор Терренса и приговорил его к смерти в тюрьме. Поскольку оба дела были возбуждены в связи с преступлениями, не приведшими ни к чьей смерти, существовала вероятность, что, если мы добьемся благоприятного постановления от Верховного суда, оно будет применено только к пожизненным приговорам, вынесенным несовершеннолетним, которые осуждены по статьям, не связанным с убийством; но это все равно была волнующая возможность.


Невозможно судить о полном потенциале человека только по его скверному поведению до достижения совершеннолетия.


Эти дела привлекли живейшее внимание национальных СМИ. Когда мы подали ходатайство в Верховный суд США, национальные организации присоединились к нам и подали дружественные прошения, призывавшие суд вынести постановление в нашу пользу. Мы получили поддержку от Американской психологической ассоциации, Американской психиатрической ассоциации, Американской ассоциации адвокатов, Американской медицинской ассоциации, бывших судей, бывших прокуроров, социальных работников, групп защиты гражданских прав, групп защиты прав человека и даже от некоторых групп защиты прав жертв. Бывшие несовершеннолетние правонарушители, впоследствии ставшие{135} известными общественными деятелями, подали поддерживающие документы; в их числе были очень консервативные политики вроде бывшего сенатора США Алана Симпсона из Вайоминга. Симпсон заседал в Сенате 18 лет, в том числе 10 лет был республиканским партийным организатором, вторым по значимости сенатором от своей партии. А еще он в прошлом был несовершеннолетним преступником. Он в семнадцать лет привлекался к ответственности как несовершеннолетний правонарушитель за поджоги, кражи, нападения с отягчающими обстоятельствами, насилие с применением огнестрельного оружия и, наконец, нападение на полицейского. Впоследствии Симпсон признавал: «Я был чудовищем». Его жизнь изменилась только после того, как он очнулся после очередного ареста «в море блевотины и мочи». Сенатор Симпсон на собственном опыте знал, что невозможно судить о полном потенциале человека только по его скверному поведению до достижения совершеннолетия. Была подана еще одна записка от имени бывших детей-солдат, на фоне чьих ужасающих деяний, совершенных после того, как их силой заставляли становиться членами африканских вооруженных формирований, славившихся своей свирепостью, преступления наших клиентов казались намного менее тяжкими. Однако эти спасенные бывшие дети-солдаты впоследствии в основном реабилитировались, их принимали на учебу в американские колледжи и университеты, где многие из них демонстрировали выдающиеся результаты.

В ноябре 2009 г., после того как были поданы ходатайства по делам Джо и Грэма, я поехал в Вашингтон на свои третьи прения в Верховном суде США. В этот раз внимание СМИ и освещение в новостях были гораздо более активными, чем в любом из дел, которые мне доводилось вести прежде. Зал суда был полон. Снаружи тоже толпились сотни людей. Защитники прав детей, юристы и эксперты в области психического здоровья пристально наблюдали, пока мы просили суд объявить приговоры к пожизненному заключению, применяемые к детям, неконституционными.

Во время прений атмосфера накалилась, и невозможно было предугадать, что сделают судьи. Я указал суду, что Соединенные Штаты — единственная страна в мире, которая приговаривает детей к пожизненному заключению без права на освобождение. Я объяснил, что это нарушение международного закона, который запрещает выносить детям такие приговоры. Мы продемонстрировали суду, что эти наказания диспропорционально применяются к детям с небелым цветом кожи. Мы рассказывали о том, что феномен вынесения детям пожизненных приговоров в основном является результатом суровых наказаний, предусмотренных для взрослых преступников-рецидивистов и никогда не предназначавшихся для детей — и это делало вынесение таких приговоров несовершеннолетним вроде Терранса Грэма и Джо Салливена «необычным». Я также сказал суду, что говорить любому тринадцатилетнему ребенку, что он годится лишь на то, чтобы умереть в тюрьме, — наказание жестокое. И у меня не было никакой возможности понять, убедили ли мои доводы суд.

Я обещал Джо, имя и дело которого были постоянной темой телепрограмм, что навещу его после прений в Верховном суде. Поначалу он очень радовался тому вниманию, которое привлекло его дело, но потом охранники и другие заключенные начали потешаться и обращаться с ним хуже обычного. Казалось, их злило внимание, которого он удостоился. Я заверил его, что теперь, когда прения завершены, все постепенно успокоится.

Джо несколько недель старательно заучивал наизусть стихотворение, которое, по его словам, сочинил сам. Когда я спросил, действительно ли это так, он сознался, что ему помогал другой заключенный, но от этого его творческий восторг, вызванный появлением на свет собственного стихотворения, ничуть не уменьшился. Джо неоднократно обещал, что прочтет его вслух, когда я наведаюсь к нему после прений. Когда я приехал в тюрьму, Джо вкатили в помещение для свиданий без каких-либо осложнений. Я стал рассказывать ему о прениях в Вашингтоне, но он явно был больше заинтересован в том, чтобы я услышал его творение. Видно было, что Джо нервничает, боясь не справиться с задачей. Тогда я торопливо закончил рассказ о слушании его дела и сказал, что готов его выслушать. Он закрыл глаза, сосредоточиваясь, и начал:



Розы —  красные, фиалки —  синие.
Я скоро приеду домой, чтобы жить с вами.
Моя жизнь станет лучше, я буду счастлив,
Вы будете как мой папа и моя семья.
Мы будем веселиться со своими друзьями, и другие увидят,
Что я хороший человек… э-э… я хороший человек… я… хороший… человек… э-э…



Джо не мог вспомнить последнюю строчку. Поднимал глаза к потолку, потом смотрел в пол, силясь вспомнить. Крепко зажмуривался, стараясь усилием воли вызвать в сознании последние слова, но они не желали вспоминаться. Меня так и подмывало подсказать, просто чтобы помочь ему добраться до конца, — что-то вроде «так что порадуйтесь за меня» или «теперь люди это поймут». Но я понимал, что придумывать новую строку за него — неправильно, поэтому просто сидел и ждал.

Наконец, Джо, похоже, смирился с тем, что так и не вспомнит слова. Я думал, он расстроится, но когда стало ясно, что это дело безнадежное, он вдруг начал смеяться. Я улыбнулся ему с облегчением. По какой-то причине Джо все больше смешило то, что упрямая последняя строчка никак не вспоминается… потом смех внезапно оборвался, и он посмотрел на меня:

— Ой, погодите-ка! Кажется, последняя строчка… на самом деле, кажется, последняя строчка — это именно то, что я уже сказал! Последняя строчка — это просто «я — хороший человек».

Он умолк, и я несколько секунд с сомнением смотрел на него. А потом, не успев подумать, выпалил:

— Серьезно?

Мне следовало бы сдержаться, но я продолжал:

— «Мы будем веселиться со своими друзьями, и другие увидят, что я хороший человек»?


Смеясь, мы глядели друг на друга. Я наблюдал за Джо, который вел себя словно маленький мальчик, но мне были видны морщины на его лице и даже несколько поседевших до срока волосков в его шевелюре.


Он с секунду глядел на меня с самым серьезным выражением лица, а потом мы оба одновременно разразились неудержимым хохотом. Я не был уверен, что веду себя правильно, но Джо смеялся, поэтому я решил, что все идет так, как надо. Честно говоря, удержаться было невозможно. Через пару секунд у нас обоих от смеха текли слезы. Джо раскачивался в своей коляске взад-вперед, хохоча, хлопая в ладоши. Я тоже не мог остановиться, как ни старался. Смеясь, мы глядели друг на друга. Я наблюдал за Джо, который вел себя словно маленький мальчик, но мне были видны морщины на его лице и даже несколько поседевших до срока волосков в его шевелюре. И даже смеясь, я понимал, что за несчастливым детством Джо последовало несчастливое отрочество в тюрьме, за которым последовала несчастливая молодость все там же, в тюрьме… И вдруг до меня дошло, какое это чудо — то, что он до сих пор способен смеяться. Я думал о том, как несправедлив мир к Джо Салливену и как сильно я хочу выиграть для него это дело.

Наконец, мы оба успокоились. Я заговорил, стараясь, чтобы мои слова прозвучали как можно более искренно:

— Джо, это очень, очень красивое стихотворение… — Я немного помолчал. — Я думаю, что оно прекрасно.

Он расплылся в ответной улыбке и захлопал в ладоши.

15. Надломленные

Состояние Уолтера быстро ухудшалось. Моменты спутанности сознания становились все более продолжительными. Он начал забывать, что делал всего пару часов назад. Детали, связанные с бизнесом, ускользали от него, и справляться с работой становилось все сложнее; он не мог понять, почему, и это его угнетало. В какой-то момент я стал разбирать с ним его записи и выяснил, что он продавал вещи за малую долю их стоимости и терял много денег.

Съемочная группа из Ирландии приехала в Алабаму, чтобы снять короткий документальный фильм о смертном приговоре, в котором должно было фигурировать дело Уолтера и дела двух других алабамских смертников. К моменту освобождения Джеймс «Бо» Кокран{136} провел почти двадцать лет в тюрьме для смертников; новое слушание было назначено после того, как федеральные суды отменили его приговор, приняв во внимание расовую предубежденность во время отбора присяжных. На новом слушании расово разнообразное жюри сочло его невиновным в убийстве, и он вышел на свободу. Третий мужчина, о котором рассказывал фильм, Роберт Тарвер, тоже решительно утверждал свою невиновность. Прокурор впоследствии признал, что жюри было избрано по противозаконному расово дискриминационному принципу, но суды отказывались пересматривать дело, потому что адвокат защиты не сумел составить адекватное возражение, и в результате Тарвер был казнен.

Мы устроили премьеру фильма в нашем офисе, и я пригласил Уолтера и Бо выступить перед аудиторией. Около 75 местных жителей собрались в конференц-зале EJI. Уолтер явно испытывал трудности. Он был более напряжен, чем обычно, и принимался лихорадочно искать меня взглядом, когда кто-нибудь задавал ему вопрос. Я успокоил его, сказав, что больше не придется выступать на презентациях. Его сестра сообщила мне, что он стал по вечерам выходить из дома и не мог найти дорогу обратно. Кроме того, Уолтер стал сильно пить, чего никогда прежде не делал. Он жаловался, что постоянно ощущает тревожность и только алкоголь способен успокоить его нервы. А потом однажды упал, потеряв сознание. Его отвезли в больницу в Мобиле и позвонили мне в Монтгомери. Я съездил туда, чтобы переговорить с его лечащим врачом, и тот сказал, что у Уолтера развивается деменция, вероятно, вызванная травмой, и ему понадобится постоянный уход. Кроме того, врач предупредил, что недуг будет прогрессировать, и больной, вполне вероятно, станет недееспособным.

Я встретился с родственниками Уолтера в своем офисе и договорился, что он переедет в Хантсвиль к родственнице, способной обеспечить ему постоянный уход. На какое-то время это решило вопрос, но Макмиллиан там вел себя неспокойно, к тому же у него кончились деньги, и он перебрался обратно в Монровилль, где за ним согласилась присматривать сестра, Кейти Ли. На какое-то время ему стало намного лучше, но потом состояние снова начало ухудшаться.


Его сестра сообщила мне, что он стал по вечерам выходить из дома и не мог найти дорогу обратно. Кроме того, Уолтер стал сильно пить, чего никогда прежде не делал.


Вскоре возникла необходимость устроить Уолтера в учреждение, обеспечивающее уход за престарелыми и людьми в нестабильном состоянии сознания. В большинстве таких мест его отказывались принимать из-за того, что он был обвинен в преступлении. Мы объясняли, что он был осужден неправомерно и затем оправдан, но, несмотря на это, нам не удавалось убедить администрацию принять его. К тому времени у EJI был в штате социальный работник, Мария Моррисон, которая начала работать с Уолтером и его семьей, чтобы найти для него подходящее учреждение. Это был крайне трудный процесс, полный разочарований и способный довести до бешенства. Наконец Мария отыскала заведение в Монтгомери, которое согласилось ненадолго — не более чем на 90 дней — приютить Уолтера. Туда он и отправился, а мы стали решать, что делать дальше.

Все это несказанно печалило меня. Объем нашей работы рос слишком быстро. Я только-только завершил прения по делу Джо Салливена в Верховном суде США и в тревоге ожидал решения. Верховный суд штата Алабама назначил даты казней нескольким смертникам, завершившим апелляционный процесс. Мы годами страшились того, что произойдет, когда существенное число осужденных заключенных истощит все возможности апелляций. Теперь более чем десяти людям грозило назначение даты казни. Мы понимали, что будет крайне трудно блокировать эти решения, учитывая, каков был в тот момент юридический климат в Алабаме, и ограничения на пересмотр дел со смертными приговорами в федеральном суде. Я созвал на совещание наших сотрудников, и мы приняли трудное решение представлять всех людей с запланированными датами казни, не получавших адвокатской помощи.


В его глазах плескалась печаль, какой я никогда прежде не видел. Когда я смотрел на него, у меня сжималось сердце; какой-то части моей души нестерпимо хотелось развернуться и уйти.


Через пару недель я впал в глубокое уныние. Меня тревожили даты казней в Алабаме, назначенные в каждом втором месяце. Я переживал о том, что будет делать Верховный суд США со всеми детьми, обреченными умереть в тюрьме, теперь, когда ему некуда деться от рассмотрения этого вопроса. Меня волновало наше финансирование и мысли о том, достаточно ли у нас сотрудников и ресурсов, чтобы соответствовать требованиям растущего портфеля дел. Я переживал за нескольких клиентов, испытывавших серьезные трудности. Короче говоря, когда я добрался до пансионата в Монтгомери, чтобы повидаться с Уолтером через неделю после его заселения туда, было такое ощущение, что я только и делаю, что беспокоюсь.

Быший заключенный-смертник сидел в общей гостиной вместе со стариками, накачанными сильнодействующими препаратами, и смотрел телевизор. Было больно видеть его в больничном халате среди настолько немощных и недееспособных людей. Прежде чем войти в комнату, я застыл на пороге и вгляделся в него; он еще не успел меня увидеть. Уолтер выглядел сонным и несчастным, его фигура безвольно осела в мягком кресле, он опустил голову, подпирая ее рукой. Взгляд был направлен примерно в сторону экрана, но было не похоже, что внимание занято программой. Он был небрит, и к подбородку пристали засохшие крошки еды. В его глазах плескалась печаль, какой я никогда прежде не видел. Когда я смотрел на него, у меня сжималось сердце; какой-то части моей души нестерпимо хотелось развернуться и уйти. Медсестра увидела, что я стою в дверях, и спросила, пришел ли я повидаться с кем-то из пациентов. Я ответил утвердительно, и она сочувственно улыбнулась.

Когда женщина проводила меня в комнату, я подошел к Уолтеру и положил руку ему на плечо. Он шевельнулся и поднял взгляд, и тут же на его лице расцвела широкая улыбка.

— Эй, смотрите-ка, кто пришел! — Голос его звучал радостно, и вдруг он стал снова похож на самого себя. Уолтер рассмеялся и встал с кресла. Мы обнялись. У меня отлегло от сердца: мне говорили, что не так давно он перестал узнавать некоторых родственников.

— Как поживаешь? — спросил я. Он слегка опирался на меня, делая шаги.

— Ну ты же знаешь, у меня всегда все в порядке.

И мы двинулись по коридору в его комнату, где можно было поговорить наедине.

— Как чувствуешь себя? Получше?

Это был не самый разумный вопрос, но меня немного тревожил вид Уолтера. Он похудел, и завязки его больничного халата на спине не были завязаны; казалось, он этого не замечал. Я остановил его.

— Погоди-ка, дай я помогу…

Я завязал узелок, и мы продолжили путь. Он двигался медленно и осторожно, шаркая шлепанцами по полу, словно забыл, как надо поднимать ноги. Сделав пару шагов по коридору, он схватил мой локоть и тяжело опирался на меня, пока мы неторопливо двигались дальше.

— Так вот, я говорил им, этим людям, что у меня полным-полно машин, полным-полно машин. — Он говорил, чеканя слова, возбужденно — я уже давно не слышал от него таких эмоций. — Всех цветов, форм и размеров! И этот человек говорит: «Твои машины не на ходу». А я ему: а вот и на ходу! — Он посмотрел на меня. — Может быть, тебе придется поговорить с этим человеком о моих машинах, ладно?

Я кивнул и вспомнил его свалку металлолома.

— У тебя действительно много машин…

— Сам знаю! — оборвал он меня и рассмеялся. — Так вот, я говорил им, этим людям, но они мне не верили. А я говорил им! — Теперь он улыбался и посмеивался, но вид у него был растерянный; Уолтер был не похож на себя. — Они, люди эти, думают, что я не знаю, о чем говорю, но я-то точно знаю, о чем говорю!

Речь его звучала решительно, с вызовом. Мы добрались до его комнаты. Он уселся на кровать, а я подтащил к ней стул. Уолтер умолк, притих, потом внезапно сильно встревожился.

— Ну что ж, похоже, я снова сюда вернулся, — проговорил он с тяжким вздохом. — Они таки снова засадили меня в тюрьму для смертников.

Голос у него был похоронный.

— Я старался, старался, старался, но они никак не хотят оставить меня в покое. — Он пристально посмотрел мне в глаза. — Зачем они делают с людьми то, что делают со мной, — вот чего я никогда не пойму. Почему люди вот такие? Я занимаюсь собственными делами. Я никого не обижаю. Я стараюсь поступать правильно, но что бы я ни делал, они приходят и снова сажают меня в тюрьму для смертников — ни за что ни про что! Я никому ничего не сделал. Ничего, ничего, ничего!

Он разволновался, и я успокаивающе положил руку ему на локоть.

— Эй, все нормально, — постарался я сказать как можно мягче. — Все не так плохо, как кажется. Я думаю…

— Ты же вызволишь меня отсюда, верно? Ты вызволишь меня снова из тюрьмы?

— Уолтер, это не тюрьма. Ты не очень хорошо себя чувствовал, и поэтому ты здесь, чтобы выздороветь. Это больница.

— Они снова меня достали, и ты должен мне помочь!

У него начиналась паника, и я не понимал, что делать. Потом он заплакал.

— Пожалуйста, вызволи меня отсюда. Пожалуйста! Они казнят меня ни за что, а я не хочу умереть на электрическом стуле.

Он рыдал с таким отчаянием, что это встревожило меня.

«Мы не понимали, о чем он говорит, и тогда одна из наших девочек поискала его в Интернете, и мы прочли, что с ним случилось. Кое-кто говорил, такому человеку здесь не место, но я ответила, что наша работа — помогать любому, кто нуждается в помощи».

Я пересел к нему на кровать и обнял его за плечи.

— Все нормально, все нормально, Уолтер, все будет хорошо. Все будет хорошо…

Его била дрожь, и я поднялся, чтобы он мог прилечь. Когда его голова коснулась подушки, он перестал плакать. Я начал тихонько рассказывать ему о том, что мы пытаемся устроить все так, чтобы он мог жить дома, и нам нужно найти помощь, и проблема в том, что ему на самом деле небезопасно быть одному. Говоря все это, я видел, что глаза у него начали слипаться, и через пару минут он крепко уснул. Мы провели вместе меньше двадцати минут. Я укрыл его одеялом и стал смотреть, как он спит.

Выйдя в коридор, я спросил одну из медсестер, как дела у Уолтера.

— Он очень милый дядечка, — ответила мне женщина. — С ним так приятно иметь дело! Он вежлив с сотрудниками, очень обходителен и мягок. Иногда расстраивается и начинает говорить о тюрьме и смертном приговоре. Мы не понимали, о чем он говорит, и тогда одна из наших девочек поискала его в Интернете, и мы прочли, что́ с ним случилось. Кое-кто говорил, такому человеку здесь не место, но я ответила, что наша работа — помогать любому, кто нуждается в помощи.

— Так ведь штат признал, что он не сделал ничего плохого. Он невиновен.

Медсестра ласково посмотрела на меня.

— Я-то это понимаю, мистер Стивенсон, но многие люди здесь думают, что раз уж человек попал в тюрьму, то не важно, за дело или нет, — он становится опасен, и они не хотят иметь с ним ничего общего.

— Что ж, очень жаль, — вот и все, что я сумел выдавить в ответ.



Я уезжал из пансионата потрясенный и растревоженный. Стоило мне сделать шаг за порог, как зазвонил телефон: Верховный суд Алабамы только что назначил очередную дату казни. Один из лучших адвокатов EJI теперь работал заместителем директора. Рэнди Сасскинд стажировался у нас, когда учился в Джорджтаунском университете, и стал штатным поверенным сразу после окончания юридической школы. Он показал себя как выдающийся судебный адвокат и крайне эффективный проект-менеджер. Я позвонил Рэнди, и мы обсудили, что можно сделать, чтобы блокировать казнь, хотя оба понимали, что на этой стадии будет трудно добиться отсрочки. Я рассказал о своем посещении Уолтера и о том, как больно было видеть его таким. Мы немного помолчали — с нами это часто случается во время разговоров.

Растущий темп казней в Алабаме шел вразрез с общей тенденцией в масштабах страны. Освещение в средствах массовой информации преследования людей невиновных и необоснованно осужденных оказало определенное воздействие на уровень вынесения смертных приговоров в Америке, который начал снижаться в 1999 г. Террористические нападения в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г., угрозы терроризма и глобальные конфликты, похоже, подорвали и без того медленное продвижение к отмене смертной казни. Но потом, через пару лет, темпы{137} вынесения и приведения в исполнение смертных приговоров снова начали снижаться. К 2010 г. ежегодное число казней{138} снизилось, составив менее половины от их числа в 1999 г. Несколько штатов всерьез обсуждали прекращение применения смертной казни. Нью-Джерси, Нью-Йорк, Иллинойс{139}, Нью-Мексико, Коннектикут и Мэриленд отказались от высшей меры наказания. Даже в Техасе, где были проведены почти 40 процентов{140} из почти 1400 казней новейшего времени в Соединенных Штатах, темпы вынесения смертных приговоров существенно замедлились и число казней наконец уменьшилось. В Алабаме темпы вынесения смертных приговоров{141} к концу 1990-х тоже снизились, но их число по-прежнему оставалось самым высоким в стране. К концу 2009 г. здесь был самый высокий уровень казней на душу населения среди всех штатов США.

Каждый второй месяц кому-то назначали дату казни, и мы изо все сил старались успевать. Джимми Каллахан, Дэнни Брэдли, Макс Пейн, Джек Трэвик и Уилли Макнейр были казнены в 2009 г. Мы активно пытались блокировать эти приговоры, в основном оспаривая способ их приведения в исполнение. В 2004 г. я выступал в Верховном суде США по делу, которое поднимало вопросы о конституционности определенных методов казни. Штаты в основном отказались от электрического стула, газовой камеры, расстрельной команды и повешения, предпочитая им смертельную инъекцию. Как более стерильный и «спокойный» вид казни, смертельная инъекция стала наиболее распространенным методом санкционированного убийства людей практически в каждом «смертном» штате. Но возникали вопросы, касавшиеся ее безболезненности и эффективности.

В деле, по которому я выступал в суде, мы подвергли сомнению конституционность алабамских протоколов применения смертельной инъекции. У Дэвида Нельсона были сильно повреждены вены. Ему было за шестьдесят, и он в молодости употреблял наркотики, что затрудняло доступ к его сосудам. Сотрудники тюрьмы не сумели бы ввести ему в руку препарат, чтобы произвести казнь без медицинских осложнений. Клятва Гиппократа не позволяет врачам и медицинскому персоналу участвовать в казнях, поэтому алабамские чиновники решили, что неподготовленные сотрудники тюрьмы должны взять нож и сделать двухдюймовый надрез на руке или в паху Нельсона, чтобы найти вену, ввести в нее ядовитое вещество и убить его. Мы утверждали, что без анестезии эта процедура будет излишне болезненной и жестокой.

Штат Алабама утверждал, что процедурные правила не позволяют Нельсону оспаривать конституционность протокола. Вмешался Верховный суд США. Юридический вопрос заключался в том, могут ли осужденные заключенные подавать гражданские иски, оспаривая предположительно неконституционные методы казни. Судья Сандра Дей О’Коннор была особенно активна во время прений, задавая мне множество вопросов о том, пристойно ли персоналу исправительных тюрем участвовать в медицинских процедурах. Суд единогласно вынес решение в нашу пользу{142}, постановив, что осужденный заключенный может оспаривать антиконституционные методы казни, подавая гражданский иск. Дэвид Нельсон умер от естественных причин через год после того, как мы добились смягчения приговора.

Вслед за делом Нельсона возникли вопросы о сочетании химических веществ, которые прежде использовались в большинстве штатов. Многие из них применяли препараты{143}, запрещенные для усыпления животных, потому что они вызывали болезненную и мучительную смерть. Эти препараты не были в свободном доступе в США, поэтому штаты стали импортировать их от европейских производителей. Когда распространились сведения о том, что эти препараты{144} используются для казней в Соединенных Штатах, европейские поставщики перекрыли доступ к ним. Они стали редкостью, что побудило тюремную администрацию покупать их нелегально, не подчиняясь правилам Административного органа, в компетенцию которого в числе прочего входит контроль за пищевыми продуктами и лекарственными препаратами (FDA — Food and Drug Administration)[16]. Наркорейды по исправительным тюрьмам штатов{145} были абсурдным последствием этой сюрреалистической наркоторговли, созданной ради приведения смертных приговоров в исполнение. Верховный суд США в деле «Бейз против Риза»{146} впоследствии постановил, что протоколы казней и сочетания химических препаратов не являются изначально неконституционными. Казни возобновились.


Преступление было необычным. Дилл был обвинен в том, что выстрелил в человека в ходе сделки по купле-продаже наркотиков, после того как вспыхнул конфликт.


Для смертников Алабамы и EJI это означало 17 казней за 30 месяцев. Это случилось в то же время, когда мы представляли детей, приговоренных пожизненно без права на освобождение, в судах по всей стране. Все предшествовавшие месяцы я летал в Южную Дакоту, Айову, Мичиган, Миссури, Арканзас, Вирджинию, Висконсин и Калифорнию, чтобы выступать в судах от лица обреченных детей. Все везде было разным: суды, процедуры и игроки, — и поездки меня изматывали. Мы по-прежнему очень активно вели судебные споры от лица осужденных детей в Миссисипи, Джорджии, Северной Каролине, Флориде и Луизиане — южных штатах, где уже делали это прежде. И, разумеется, никогда еще наш алабамский портфель не был настолько плотно набитым и не отнимал столько сил. За двухнедельный период я побывал в Калифорнии, навещая Антонио Нуньеса в отдаленной тюрьме посреди штата, после чего выступил там же в апелляционном суде, одновременно активно пытаясь добиться освобождения Трины Гарнетт в Пенсильвании и Йэна Мануэля во Флориде. Я побывал у Йэна и Джо Салливена во флоридской тюрьме, и у обоих были трудности. Тюремные власти не позволяли Джо регулярно пользоваться инвалидной коляской, и он неоднократно падал и травмировался. Йэна по-прежнему держали в изоляции. Состояние здоровья Трины неуклонно ухудшалось.

Мне становилось все труднее со всем этим справляться. Примерно в то же время вышло разрешенное время пребывания Уолтера в пансионате в Монтгомери, и мы лихорадочно готовились к его переезду обратно домой, где его сестре предстояло приложить все усилия, чтобы заботиться о нем. Это была тревожная ситуация для Уолтера, его родственников и для нас всех.

К тому времени, как была назначена дата казни Джимми Дилла, все сотрудники EJI были обессилены. Трудно было найти более сложный момент для новой работы. Прежде мы никак не участвовали в деле Дилла, и это означало, что придется наверстывать упущенное за тридцать дней, оставшихся до назначенной даты. Преступление было необычным. Дилл был обвинен в том, что выстрелил в человека в ходе сделки по купле-продаже наркотиков, после того как вспыхнул конфликт. Пострадавший не умер; Дилл был арестован и обвинен в нападении с отягчающими обстоятельствами. Он пробыл в тюрьме девять месяцев, ожидая суда, в то время как его жертву выписали из больницы, и этот человек успешно поправлялся. Но после нескольких месяцев домашнего ухода жена потерпевшего, очевидно, бросила мужа, и он тяжело заболел. Когда он умер, прокуроры штата изменили обвинения против Дилла, переквалифицировав нападение в тяжкое убийство.

Джимми Дилл страдал умственной отсталостью и все свое детство подвергался сексуальному и физическому насилию. До ареста он был зависим от наркотиков. Ему назначили защитника, который мало что сделал, чтобы подготовить дело к слушанию в суде. Не было проведено почти никакого расследования в отношении недостаточного медицинского обслуживания, которое получала жертва, — того самого отсутствия ухода, которое и стало действительной причиной смерти. Штат предлагал сделку, двадцать лет тюрьмы, но это предложение так и не было адекватно донесено до Дилла, так что он отправился в суд, был осужден и приговорен к смерти. Апелляционные суды утвердили приговор. Он не смог найти адвоката-волонтера для своих послесудебных апелляций, поэтому его правовые притязания в основном оказались просрочены в связи с истечением срока исковой давности, поскольку он не укладывался в предписанные сроки подачи ходатайств.

Когда мы взялись за дело Дилла за несколько недель до назначенной казни, выяснилось, что ни один суд не рассмотрел критически важные вопросы, касающиеся обоснованности его осуждения и приговора. Тяжкое убийство требует намерения убить, но были убедительные доводы в пользу того, что никакого намерения убить в данном случае не было, и смерть жертвы была вызвана недостаточным медицинским уходом. Большинство жертв стрельбы умирают не через девять месяцев после нее, и могло только удивлять, что штат так стремился к смертной казни в этом деле. А Верховный суд США ранее запретил казнить людей с умственной отсталостью, поэтому Дилл должен был быть огражден от смертного приговора в силу своей интеллектуальной инвалидности, но никто так и не расследовал и не представил доказательств в поддержку этой претензии.

Помимо других трудностей, Дилл еще и разговаривал с огромным трудом. У него было нарушение речи, он очень сильно заикался. В момент возбуждения или волнения это становилось еще сильнее. Поскольку прежде у него не было адвоката, который пожелал бы встречаться или разговаривать с ним, в восприятии Дилла наше вмешательство было чем-то вроде чуда. Я стал регулярно посылать на встречи с ним наших молодых адвокатов, и заключенный часто мне звонил.


Неминуемая смерть страшила его, но он храбро пытался выразить благодарность за наши усилия. Я долго сидел, прижав трубку к уху, пока он, заикаясь, сражался с собственным языком. Это было душераздирающе.


Мы лихорадочно пытались добиться от судов постановления о приостановлении казни, основываясь на новых обнаруженных нами фактах, — но безрезультатно. Суды решительно сопротивляются рассмотрению претензий после того, как осужденный заключенный завершил весь процесс апелляций. Даже утверждение об умственной отсталости было отринуто, потому что ни один суд не желал назначать слушание на такой поздней стадии. Хотя я знал, что шансы против нас, инвалидность Дилла рождала во мне надежду, что, может быть, какой-нибудь судья обратит на это внимание и хотя бы позволит представить дополнительные доказательства. Но все они говорили нам: «Слишком поздно».

И вот в день казни я снова разговаривал с человеком, которого должны были вскоре привязать к креслу и убить. Я просил Дилла периодически звонить мне весь этот день, потому что мы ждали результата по последнему ходатайству о приостановлении, поданному в Верховный суд США. Утром в его голосе звучала тревога, но он продолжал утверждать, что все получится, и говорил мне, что не собирается отчаиваться. Он пытался выразить свою благодарность за то, что мы сделали за несколько недель, предшествовавших дате казни. Благодарил меня за то, что я регулярно посылал к нему наших сотрудников. Мы отыскали родственников Дилла, с которыми он возобновил контакт. Мы говорили, что верим в неправомерность его осуждения и приговора. Несмотря на то, что нам все еще не удалось убедить суд приостановить казнь, наши усилия, казалось, помогали ему держаться. Но потом Верховный суд отклонил нашу последнюю просьбу о приостановке казни, и настал момент, когда мы больше ничего не могли сделать. Дилла должны были казнить меньше чем через час, и мне пришлось сказать ему, что суд не захотел подарить ему отсрочку. Это была почти непосильная задача.

Мы разговаривали по телефону незадолго до того, как его повели в камеру казни. Слушать Дилла было трудно: он заикался сильнее обычного, ему с трудом удавалось сладить со словами. Неминуемая смерть страшила его, но он храбро пытался выразить благодарность за наши усилия. Я долго сидел, прижав трубку к уху, пока он, заикаясь, сражался с собственным языком. Это было душераздирающе. В какой-то момент в моем сознании всплыло воспоминание, не возвращавшееся ко мне много лет — вплоть до этого дня.

В детстве мать водила меня в церковь. Когда мне было лет десять, я однажды стоял у церкви, разговаривая с друзьями, один из которых привел с собой приехавшего погостить родственника. Это был стеснительный худенький мальчик примерно с меня ростом, который нервно цеплялся за руку кузена. Мы с приятелями вовсю болтали, а он точно воды в рот набрал. Я спросил его, откуда он родом, и мальчик, попытавшись ответить, стал ужасно заикаться на каждом слове. У него был сильный дефект речи, и он никак не мог принудить свой речевой аппарат к сотрудничеству. Он не сумел даже выговорить название городка, в котором жил. Я никогда прежде не слышал такого сильного заикания, подумал, что он, должно быть, просто шутит или валяет дурака, и рассмеялся. Мой приятель посмотрел на меня с тревогой, но я не мог остановиться. Потом боковым зрением заметил, что мать смотрит на меня с выражением, которого прежде никогда не видел на ее лице. Это была смесь ужаса, гнева и стыда, и все эти чувства были сосредоточены на мне. Мой смех резко оборвался. Мама всегда меня обожала, и поэтому я занервничал, когда она подозвала меня к себе.

Когда я подошел, она гневно напустилась на меня:

— Что ты творишь?!

— А что? Я ничего…

— Никогда не смей смеяться над человеком из-за того, что он не может правильно выговаривать слова. Никогда не смей этого делать!

— Прости! — Я ужасно расстроился, услышав от мамы такой резкий выговор. — Мам, я не хотел сделать ничего плохого.

— Тебе следовало бы быть умнее, Брайан.

— Я прошу прощения. Я думал…

— Не хочу ничего слышать, Брайан. Этому не может быть никаких оправданий, и ты меня очень разочаровал. А теперь я хочу, чтобы ты снова пошел туда и попросил прощения у этого мальчика.

— Да, мэм.

— А потом я хочу, чтобы ты его обнял.

— Чего?

— А потом я хочу, чтобы ты сказал ему, что любишь его.

Я поднял на нее глаза — и, к своему ужасу, увидел, что она совершенно серьезна. Я и так держался настолько пристыженно, насколько мог, но это было уже чересчур.

— Мама, я не могу подойти к нему и сказать, что люблю его! Ребята подумают…

Она прервала мою речь все тем же взглядом. Я мрачно развернулся и вернулся к друзьям. Они видели, как мать меня ругала — я это понял по тому, как вся компания на меня уставилась. Я подошел к маленькому заике.

— Слушай, приятель, прости меня.

Мне было искренне стыдно за свой смех, и еще больше я стыдился положения, в которое сам себя поставил. Я бросил взгляд на мать — она по-прежнему пристально смотрела на меня. Наверное, я ошарашил бедного мальчишку, когда сгреб его в охапку, но как только он понял, что я просто пытаюсь его обнять, его напряженное тело расслабилось, и он обнял меня в ответ.

Когда я заговорил, мои друзья посмотрели на меня странно.

— Э-э… а еще, э-э… я люблю тебя! — Я старался сказать это предельно шутливым тоном, какой мог бы сойти мне с рук, и с полуулыбкой. Я все еще обнимал этого мальчика, не выпуская его из рук, чтобы он не мог увидеть неискреннее выражение на моем лице.

Да, я улыбался так, словно все это шутка, и это помогло мне чувствовать себя не так странно. Но потом этот мальчик обнял меня крепче и зашептал мне на ухо — причем говорил он безупречно, без всякого заикания и пауз:

— Я тоже тебя люблю.

В его голосе была такая нежность и честность, что я почувствовал, что вот-вот распла́чусь.



Я сидел в своем кабинете, разговаривая с Джимми Диллом вечером перед его казнью, и понял, что думаю о том, что случилось почти сорок лет назад. А еще я понял, что пла́чу. Слезы скользили по моим щекам — беглецы, вырвавшиеся на свободу, стоило мне ослабить внимание. Дилл по-прежнему сражался с языком, отчаянно пытаясь поблагодарить меня за то, что я пытался спасти его жизнь. Рядом с ним шумели охранники, и я чувствовал, как его расстраивает то, что он не может выговорить слова правильно, но мне не хотелось прерывать его. Поэтому я просто сидел, и по моему лицу текли слезы.


Дилл ни в коем случае не был бы осужден за тяжкое убийство, если бы у него просто были деньги на нормального адвоката. Он не был бы приговорен к смерти, если бы кто-то изучил его прошлое. Все это было трагично.


Чем усерднее он старался говорить, тем сильнее мне хотелось плакать. Длинные паузы между словами давали слишком много времени для размышлений. Дилл ни в коем случае не был бы осужден за тяжкое убийство, если бы у него просто были деньги на нормального адвоката. Он не был бы приговорен к смерти, если бы кто-то изучил его прошлое. Все это было трагично. Эти отчаянные старания высказаться, выразить благодарность снова подчеркивали в моих глазах его человечность, и от этого мысль о том, что его вот-вот казнят, делалась нестерпимой. Почему они этого не понимают? Верховный суд запретил казнить людей с умственной отсталостью, но такие штаты, как Алабама, не утруждались честной оценкой, является ли подсудимый инвалидом. Нам полагается судить людей справедливо, только после того как мы полностью учли их жизненные обстоятельства, но вместо этого мы эксплуатируем неспособность бедняков получить юридическую помощь, в которой они нуждаются, — и все только ради того, чтобы убивать их с меньшим сопротивлением.

Слушая по телефону Дилла, я думал обо всех его трудностях, обо всех ужасных событиях, случившихся с ним, и о том, как инвалидность сломала его. Не было оправданий тому, что он стрелял в другого человека, но убивать его не было никакого смысла. И во мне зародился гнев. Зачем нам нужно убивать всех этих сломленных людей? Что сломано в нас самих, если мы можем считать правильными такие поступки?

Я старался не дать Диллу услышать, что я плачу. Я старался не показать ему, что он надрывает мне сердце. Наконец он справился со словами:

— Мистер Брайан, я просто хочу поблагодарить вас за то, что боролись за меня. Я благодарю вас за то, что были неравнодушны. Я люблю вас всех за то, что пытались спасти меня.


Невозможно эффективно бороться против злоупотреблений властью, бедности, неравенства, болезней, гнета или несправедливости — и не надломиться от этого.


Когда разговор завершился, у меня было мокрое от слез лицо и разбитое сердце. Отсутствие сострадания, свидетелем которого я был каждый божий день, наконец выпило из меня все силы. Я обвел взглядом свой тесный кабинет, стопки протоколов и документов, каждая из которых была доверху полна трагическими историями, и вдруг почувствовал, что не хочу, чтобы меня окружали все эти мучения и несчастья. Я сидел и думал о том, каким был дураком, пытаясь исправить ситуации, столь фатально неправильные, сломанные с самого начала. Пора остановиться. Я больше не могу этим заниматься.

Впервые я осознал, что моя жизнь просто переполнена надломленностью. Я работал в сломанной системе правосудия. Мои клиенты были сломлены психическими заболеваниями, нищетой и расизмом. Их разрывали на части недуги, наркотики и алкоголь, гордыня, страх и гнев. Я думал о Джо Салливене и Трине, об Антонио и Йэне, о десятках других надломленных детей, с которыми мы работали, — детей, пытавшихся выживать в тюрьме. Я думал о людях, сломленных войной, как Герберт Ричардсон; о людях, сломленных бедностью, как Марша Колби; о людях, сломленных инвалидностью, как Эйвери Дженкинс. И в этом сломленном состоянии их судили и приговаривали люди, чья верность правосудию была сломлена цинизмом, безнадежностью и предубеждением.

Я посмотрел на свой компьютер и календарь на стене. Снова пробежался взглядом по кабинету с его стопками папок. Увидел список наших сотрудников, штат которых разросся до почти сорока человек. И бессознательно заговорил сам с собой вслух:

— Я же могу просто уйти. Зачем я этим занимаюсь?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в себе, но я кое-что понял, сидя в своем кабинете, пока Джимми Дилла убивали в тюрьме Холман. Проработав больше двадцати пяти лет, я понял, что занимаюсь своим делом не потому, что это обязательно, необходимо или важно. Я делаю это не потому, что у меня нет выбора.

Я делаю это, потому что я тоже надломлен.

Годы борьбы против неравенства, злоупотреблений властью, бедности, угнетения и несправедливости наконец раскрыли мне одну истину о самом себе. Близость к страданиям, смерти, казням и жестоким наказаниям не просто сделала очевидной надломленность других людей в момент душевной му́ки и боли. Она также разоблачила мою собственную надломленность. Невозможно эффективно бороться против злоупотреблений властью, бедности, неравенства, болезней, гнета или несправедливости — и не надломиться от этого.

Все мы так или иначе чем-то надломлены. Мы все причиняем кому-то боль, и кто-то причиняет боль нам. Состояние надломленности — общее для всех нас, пусть наша надломленность и неодинакова. Я отчаянно желал милосердия для Джимми Дилла и сделал бы что угодно, чтобы добиться для него справедливости, но не мог притворяться, будто его безнадежная борьба не имеет ничего общего с моей собственной. Страдания, которые терпел и причинял другим я, отличались от страданий, которые терпел и причинял другим Джимми Дилл. Но нас связывала общая надломленность.

Пол Фармер, известный врач, который всю жизнь пытался лечить самых больных и бедных людей в мире, как-то раз процитировал высказывание писателя Томаса Мертона: «Мы — тела с переломанными костями». Наверное, я всегда знал, но никогда по-настоящему не задумывался над тем, что именно надломленность делает нас людьми. У каждого из нас есть свои причины. Порой нас раздирают на части принимаемые решения; порой разбивают вдребезги события, которые мы не выбирали. Но при этом надломленность является источником нашей общей человечности, основой нашего общего поиска утешения, смысла и исцеления. Наша общая уязвимость и несовершенство питают и поддерживают нашу способность к состраданию.

У нас есть выбор. Мы можем принимать свою человечность, что означает принимать свою надломленную природу и сострадание, которое остается нашей главной надеждой на исцеление. А можем отрицать свою надломленность, отречься от сострадания и в результате отринуть собственную человечность.

Я думал об охранниках, которые в этот самый час пристегивают Джимми Дилла ремнями к каталке. Я думал о том, что они тоже сломленные люди, пусть даже никогда сами в этом не признаются. Столь многие из нас стали боязливыми и гневливыми! Страх и жажда мести настолько обуяли нас, что мы отшвыриваем прочь детей, избавляемся от инвалидов и санкционируем тюремное заключение больных и слабых — не потому, что они представляют угрозу общественной безопасности или не способны к реабилитации, а потому, что думаем, будто так мы будем выглядеть крутыми и сильными, не такими сломленными. Я думал о жертвах насильственных преступлений и родственниках, потерявших любимых людей, и о том, как мы заставляем их снова и снова переживать боль и му́ку и возвращаем эти боль и муку преступникам, которых казним. Я думал о том множестве способов, которыми мы легализуем мстительные и жестокие наказания, о том, что мы позволяем своей виктимизации оправдывать виктимизацию других. Мы поддаемся грубому инстинктивному стремлению сокрушать тех из нас, чья надломленность наиболее очевидна.


Я начал думать о том, что случилось бы, если бы мы все просто признали свою надломленность, если бы признали свои слабости, потребности, предрассудки, страхи.


Но наказание сломленных — когда мы отворачиваемся от них или убираем их с глаз долой, — лишь гарантирует, что они останутся сломленными, как и мы сами. Вне нашей взаимной человечности никакой целостности и здоровья не существует.

Я часто вел трудные разговоры с клиентами, которые испытывали трудности и отчаяние в связи со своим положением, — отчаяние, вызванное тем, что сделали они, что сделали с ними, что привело их к моментам боли. Каждый раз, когда ситуация становилась особенно тяжелой и люди начинали сомневаться в ценности своей собственной жизни, я напоминал им, что каждый из нас есть нечто большее, чем наш наихудший поступок. Я говорил им, что если человек солгал, то этот человек — не только лжец. Если он забрал чужую собственность, то он не только вор. Даже если он кого-то убил, он не только убийца. Я говорил себе в тот вечер то, что годами говорил своим клиентам. Я не только надломлен. Более того, есть сила, и не только физическая, в том, чтобы понимать свою надломленность. Ибо принятие своей надломленности создает необходимость и желание милосердия, и, возможно, соответствующую потребность проявлять милосердие. Ощущая чужое милосердие, учишься тому, что трудно усвоить иным способом. Видишь то, чего иначе не увидел бы; слышишь то, что иначе бы не услышал. Начинаешь распознавать человечность, которая живет в каждом из нас.

И вдруг я ощутил прилив сил. Я начал думать о том, что случилось бы, если бы мы все просто признали свою надломленность, если бы признали свои слабости, потребности, предрассудки, страхи. Может быть, если бы мы это сделали, нам не понадобилось бы убивать тех надломленных, которые убили других. Может быть, мы стали бы старательнее искать способы позаботиться об инвалидах, жертвах насилия, запущенности и травм. У меня возникла мысль, что если бы мы признали свою надломленность, то не смогли бы больше гордиться массовым тюремным заключением, казнями людей, своим намеренным безразличием к самым уязвимым.

Учась в колледже, я устроился подрабатывать музыкантом в негритянской церкви в бедном районе Западной Филадельфии. В определенный момент службы я играл на органе, после чего начинал петь хор. Священник вставал, широко простирал руки и говорил: «Дай мне услышать радость и веселие, и возрадуются кости, Тобою сокрушенные»[17]. Я не мог вполне оценить эти его слова до того вечера, когда был казнен Джимми Дилл.



Я имел честь познакомиться с Розой Паркс, когда перебрался в Монтгомери. Время от времени она приезжала туда из Детройта, где жила постоянно, чтобы повидаться с любимыми подругами. Одной из этих подруг была Джонни Карр. Мисс Карр подружилась со мной, и вскоре я узнал, что она — настоящая стихийная сила: харизматичная, мощная и вдохновляющая. Во многих отношениях именно она была истинным архитектором «автобусного бойкота» в Монтгомери. Она занималась организацией людей и транспортных перевозок во время бойкота, приложила массу усилий, чтобы сделать его первой успешной акцией современного движения за гражданские права и стала преемницей Мартина Лютера Кинга-младшего в качестве президента Ассоциации улучшения Монтгомери. Когда мы познакомились, ей было уже под восемьдесят.

— Итак, Брайан, — заявила она, — я буду время от времени звонить тебе и просить сделать то-то или то-то, и когда я попрошу тебя что-то сделать, ты будешь отвечать — «да, мэм». Договорились?

Я хмыкнул… и сказал:

— Да, мэм.

Порой она звонила, просто чтобы узнать, как дела, а иногда брала меня с собой, когда в городок приезжала Роза Паркс.

— Брайан, Роза Паркс приезжает в город, и мы встречаемся с ней в доме Вирджинии Дарр, чтобы поговорить. Хочешь приехать и послушать?

Когда мисс Карр звонила мне, она хотела, чтобы я приехал куда-то либо «поговорить», либо «послушать». Всякий раз, как Паркс бывала в городе, меня приглашали «послушать».

— О да, мэм! Я с удовольствием приеду и послушаю, — всегда отвечал я, подтверждая, что понимаю, какая роль меня ждет по приезде.


Мы, на самом-то деле, пытаемся положить конец смертной казни. Стараемся сделать что-нибудь с условиями содержания в тюрьмах и избыточными наказаниями.


Мисс Паркс и мисс Карр встречались дома у Вирджинии Дарр. Мисс Дарр тоже была видной личностью. Ее муж, Клиффорд Дарр, был поверенным, который представлял Мартина Лютера Кинга все время, пока тот жил в Монтгомери. Мисс Дарр и в свои девяносто с гаком была готова противостоять несправедливости. Она часто просила меня сопровождать ее в разные места или приглашала к себе на ужин. EJI начала снимать в ее доме жилье для наших студентов-практикантов и сотрудников на летнее время, когда она была в отъезде.

Когда я приезжал к миз Дарр, чтобы послушать этих трех потрясающих женщин, Роза Паркс всегда очень по-доброму и великодушно обращалась со мной. Годы спустя я порой встречал ее на мероприятиях в других штатах и всякий раз проводил с ней немного времени. Но в основном мне просто ужасно нравилось слушать, как она беседует с мисс Карр и мисс Дарр. Они говорили — и не могли наговориться. Они смеялись, рассказывали истории и были живым свидетельством того, чего можно добиться, когда люди готовы подняться (или, наоборот, сесть и не вставать — как делала мисс Паркс). Их беседы всегда были оживленными. И даже после всех великих дел, которые они уже успели совершить в жизни, их внимание всегда сосредотачивалось на том, что еще планировалось сделать для борьбы за гражданские права.

В день, когда я впервые увидел мисс Паркс, я просидел на веранде у мисс Дарр в Олд-Кловердейле, жилом районе в Монтгомери, несколько часов, слушая, как эти три женщины разговаривали. Наконец, видя, что все это время я тихонько сижу, превратившись в слух, мисс Паркс повернулась ко мне и приветливо проговорила:

— А теперь, Брайан, расскажи мне, кто ты и чем занимаешься.

Я бросил взгляд на мисс Карр, чтобы удостовериться, что мне позволено говорить, она улыбнулась и кивнула. И тогда я выдал мисс Паркс свою рекламную речь:

— Да, мэм! Ну у меня есть юридический проект под названием «Инициатива за равное правосудие», и мы пытаемся помогать людям, ожидающим смертной казни. Мы, на самом-то деле, пытаемся положить конец смертной казни. Стараемся сделать что-нибудь с условиями содержания в тюрьмах и избыточными наказаниями. Хотим освободить людей, несправедливо осужденных. Хотим покончить с несправедливыми приговорами в уголовных делах и положить конец расовым предрассудкам в криминальной юстиции. Пытаемся помогать бедным и делать что-то с защитой бедняков и тем фактом, что люди не получают юридической помощи, в которой нуждаются. Пытаемся помогать психически больным людям. Мы пытаемся не дать сажать детей во взрослые тюрьмы и изоляторы. Пытаемся сделать что-то с нищетой и безнадежностью, которые царят в бедных общинах. Хотим видеть большее разнообразие людей на постах, ответственных за принятие решений в системе правосудия. Пытаемся вести просветительскую работу насчет расовой истории и необходимости расовой справедливости. Пытаемся противостоять злоупотреблениям властью со стороны полиции и прокуроров… — тут я сообразил, что меня слишком занесло, и я резко оборвал себя. Все трое — Паркс, Карр и Дарр — смотрели на меня во все глаза.

Мисс Паркс, улыбаясь, откинулась на спинку кресла.

— О-о-о, милый, как же ты от всего этого устанешь, устанешь, устанешь!

Все мы рассмеялись. Я опустил взгляд, чуть пристыженный. Тогда мисс Карр наклонилась вперед, приложила к моему лбу палец и заговорила со мной точно так, как некогда разговаривала бабушка:

— И потому ты должен быть храбрым, храбрым, храбрым!

Все три женщины закивали в безмолвном согласии, и я на некоторое время почувствовал себя кем-то вроде маленького принца.



Я посмотрел на часы. Половина седьмого. К этому моменту Дилл был уже мертв. Я очень устал, и пора было положить конец всем этим дурацким мыслям насчет того, чтобы бросить свое дело. Пора стать храбрым. Я повернулся к компьютеру и обнаружил в почте электронное письмо с приглашением выступить перед учащимися бедного школьного округа с речью о том, как важно не терять надежды. Учительница, приславшая его, писала, что слышала мои выступления и хочет, чтобы я послужил примером для ее учеников и вдохновил их на великие дела. Мне, сидящему в кабинете, утирающему слезы, размышляющему о собственной надломленности, стало смешно. Но потом я подумал об этих школьниках и о невероятных и несправедливых трудностях, которые приходится преодолевать слишком многим детям в этой стране, и начал набирать сообщение — мол, почту за честь выступить перед ними.

На пути домой я включил радио, думая, что услышу в новостях о казни Дилла, настроился на выпуск новостей. Это была местная религиозная станция, но в ее новостях не было сказано ни слова о казни. Я оставил ее включенной, и вскоре началась проповедь. Первыми словами была цитата из Писания:


«Трижды молил я Господа о том, чтобы удалил его от меня. Но Господь сказал мне: „Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи“. И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова. Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа, ибо, когда я немощен, тогда силён»[18].


Я выключил радио, медленно поехал дальше и по дороге думал о том, что, пусть все мы барахтаемся в сетях обиды и надломленности, при этом нас также связывает сеть исцеления и милосердия. Я думал о том мальчике, который обнимал меня перед церковью, творя примирение и любовь. Я не заслуживал в тот момент ни любви, ни примирения, но именно так и работает милосердие. Сила простого милосердия в том, что оно направлено на тех, кто его не заслуживает. Именно тогда, когда милосердия меньше всего ждут, оно сильнее всего — достаточно сильно, чтобы разрушить цикл виктимизации и виктимности, воздаяния и страдания. Оно обладает силой исцелять психический ущерб и травмы, которые ведут к агрессии и насилию, злоупотреблению властью, массовому тюремному заключению.

Я ехал домой разбитый, оплакивая судьбу Джимми Дилла. Но я знал, что на следующий день вернусь. У меня было еще много работы.

16. Печальная песнь ловцов камней

17 мая 2010 г. я сидел{147} в своем кабинете, в волнении и ожидании, и вот Верховный суд США объявил решение: пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение, применяемое к детям за преступления, не связанные с убийством, — жестокое и необычное наказание, признанное конституционно непозволительным. Я и мои сотрудники запрыгали до потолка от радости. Мгновения спустя нас затопило цунами звонков от прессы, клиентов, родственников и защитников прав детей. Это первый случай, когда суд вынес категорический запрет на наказание, не являющееся смертным приговором. Джо Салливен получил право на освобождение. Множество других, включая Антонио Нуньеса и Йэна Мануэля, получили право на сокращение срока, которое обеспечивало им «значимую возможность освобождения».


Я считал, что должен быть принят полный запрет на размещение детей младше 18 лет в одних тюрьмах и изоляторах со взрослыми. Мы подавали иски, стремясь добиться прекращения этой практики.


Два года спустя, в июне 2012 г.{148}, мы добились конституционного запрета на обязательные приговоры к пожизненному заключению без права на освобождение, применяемые к детям, обвиненным в убийствах. Верховный суд согласился пересмотреть дела Эвана Миллера и нашего клиента из Арканзаса Кантрелла Джексона. Я выступал по обоим этим делам в марте того года и с волнением ждал результатов, пока не стало известно, что мы добились благоприятного постановления. Это решение суда означало, что ни один ребенок, обвиненный в каком угодно преступлении, больше не будет автоматически приговариваться жить и умереть в тюрьме. Свыше двух тысяч осужденных, приговоренных к пожизненному заключению без права на освобождение за преступления, совершенные, когда они были детьми, теперь потенциально могли рассчитывать на сокращение срока и свободу. Некоторые штаты изменили свои законы, чтобы создать для детей-преступников приговоры, оставлявшие больше надежды. Прокуроры во многих местах сопротивлялись ретроактивному применению решения Верховного суда по делу «Миллер против Алабамы», но теперь у всех появилась новая надежда, в том числе и у Эшли Джонс и Трины Гарнетт.

Мы продолжали работу над вопросами, касающимися детей, берясь за все новые дела. Я считал, что должен быть принят полный запрет на размещение детей младше 18 лет в одних тюрьмах и изоляторах со взрослыми. Мы подавали иски, стремясь добиться прекращения этой практики. Я также был убежден, что очень маленьких детей вообще ни в коем случае нельзя судить во взрослом суде. Они уязвимы для всевозможных проблем, которые повышают риск неправомерного осуждения. Ни один ребенок в возрасте 12, 13 или 14 лет не способен защитить себя в системе взрослой криминальной юстиции. Неправомерные осуждения и незаконные суды над малолетними детьми — явление очень распространенное.

На пару лет раньше мы добились освобождения Филиппа Шоу, которому было четырнадцать, когда его неправомерно осудили и приговорили к пожизненному заключению без права на освобождение в Миссури. Жюри было избрано противозаконным методом{149} — с исключением афроамериканцев. Я вел два дела в Верховном суде Миссисипи, в которых суд постановил, что осуждения и приговоры маленьких детей незаконны. Демариусу Баньярду было тринадцать лет, когда его угрозами заставили участвовать в ограблении, которое привело к фатальной перестрелке в Джексоне, штат Миссисипи. Ему был вынесен обязательный{150} пожизненный приговор — после того как присяжным было незаконно заявлено, что он должен доказать свою невиновность так, чтобы не было никаких сомнений, а штат представил непозволительные доказательства. Решением нового суда он был приговорен к ограниченному сроку заключения, и теперь у него появилась надежда на освобождение.

Данте Эвансу было 14 лет, после урагана Катрина он жил в предоставленном FEMA доме на колесах вместе с буяном-отцом в Галфпорте, штат Миссисипи. Отец, который прежде дважды чуть не убил мать Данте, был застрелен сыном, когда спал в кресле. Мальчик неоднократно говорил школьной администрации о насилии, но никто так и не вмешался. Я рассказал о диагнозе Данте — посттравматическое стрессовое расстройство, ставшее результатом попыток убийства его матери, — во время прений в Верховном суде Миссисипи. Верховный суд обратил особое внимание на отказ суда{151} первой инстанции представить это доказательство на слушании и распорядился назначить делу Данте новое рассмотрение в суде.

Наша работа по смертной казни тоже принимала обнадеживающий оборот. Число смертников в Алабаме, для которых мы добились освобождения, достигло сотни. Мы создали целую новую общину бывших осужденных заключенных, которые были незаконно осуждены или приговорены к смерти и получили новые судебные процессы или слушания по своим приговорам. Большинство из них не вернулись в тюрьму для смертников. Начиная с 2012 г. у нас был период, когда на протяжении 18 месяцев в Алабаме не совершилась ни одна новая казнь. Продолжавшиеся судебные дебаты по протоколам применения смертельных инъекций и по другим вопросам обоснованности смертной казни существенно затормозили скорость приведения приговоров в исполнение в этом штате. В 2013 г. Алабама установила рекорд — самое низкое число новых смертных приговоров с момента возобновления смертной казни в середине 1970-х. Это было очень обнадеживающее развитие событий.

Разумеется, по-прежнему существовали трудности. Я не спал ночами из-за еще одного обитателя алабамской тюрьмы для смертников — человека, который явно был невиновен. Энтони Рэй Хинтон уже жил в тюрьме, когда в 1980 г. туда прибыл Уолтер Макмиллиан. Хинтон был неправомерно осужден за два ограбления с убийствами за пределами Бирмингема, после того как эксперты-криминалисты штата ошибочно заключили, что пистолет, найденный дома у его матери, использовался в этих преступлениях. Назначенный Хинтону адвокат защиты получил от суда всего 500 долларов на оплату эксперта-оружейника и собственные услуги, поэтому в качестве эксперта привлек инженера-механика, слепого на один глаз и практически не имевшего опыта дачи показаний в качестве специалиста по огнестрельному оружию.


Еще пару лет назад «почти отмену» смертной казни путем народного референдума в американском штате было бы невозможно вообразить.