— Не такую уж ерунду! Наш свидетель утверждает, что Херувимская собиралась уйти к вам от мужа, что вы предлагали увезти ее куда-то далеко… на тот самый остров…

— Послушайте! — Валерий обращался теперь только к Дусе, а на Лебедкина и не смотрел. — Вы же были у нас в обществе, вы же понимаете, что этот остров не существует в реальности, это просто красивый образ, метафора…

— А вот и не метафора! — вступил в разговор Лебедкин. — Херувимская вполне реально ушла-таки от мужа и забрала все свои вещи! Она всерьез собралась уезжать!

— А я-то при чем? — Валерий пожал плечами. — Она что — так прямо мужу и сказала, что уходит ко мне? Это муж — ваш свидетель? А почему вы ему верите, а мне — нет?

С некоторым удовлетворением он понял по установившейся паузе, что этим двоим нечего сказать.

Значит, не муж рассказал про него. Правильно, такого не может быть. К нему, конечно, приходят разные женщины, в основном одинокие, но бывают и замужние, несчастливые в браке. Катя была из таких, он сразу понял.

К таким у него особый подход. Потому что очень важно, чтобы муж ничего не узнал. Ему ни к чему сложности. Муж может приревновать или возмутиться насчет денег, явится на сеанс, начнет скандалить. Еще до мордобоя дойдет.

Нет, такого ему не нужно, поэтому он тщательно следит, чтобы женщины все сохраняли в тайне от мужей.

— Лучше посмотрите на нее, может быть, ваша совесть проснется! — опомнился Лебедкин и выложил на стол несколько фотографий мертвой Екатерины.

Валерий неохотно взглянул на эти фотографии, поморщился, отодвинул их.

— Какой ужас!

— Смотрите, смотрите! Не отворачивайтесь!

— Неприятное зрелище. Я так понимаю, ее задушили?

— Вам лучше знать! — выпалил Лебедкин. — Вот вы нам и скажите, как вы ее задушили и зачем! Надоела она вам? Влюбилась, мало ей было ваших сеансов, захотела серьезных отношений?

— Да не убивал я ее! И никаких отношений с ней у меня не было! Вообще никаких — понимаете? Вообще, почему вы именно ко мне привязались?

— Хотя бы потому, — проговорил Лебедкин, — что ее труп нашли рядом с местом, где вы проводите свои занятия. На площадке аттракционов рядом с вашим павильоном. Мне кажется, вот как было дело. Вы убили ее прямо там, в своем павильоне, а потом перетащили труп через забор на площадку и там оставили…

— Слушайте, ну это и правда бред какой-то! Зачем? Зачем мне это было нужно? Чтобы ее нашли и связали труп со мной? То есть прямо на себя я указал? Чтобы вам легче было?

В это время в дверь просунулась нечесаная голова Вадика.

— Дуся, можно тебя на минутку?

Дуся вышла и вернулась очень быстро, глаза ее блестели.

— Скажите, пожалуйста, господин Маринетти, — вкрадчивым голосом начала она, — как ваша фамилия?

— Фамилия? Маринетти, вот же перед вами мой паспорт. Там все написано черным по белому.

— Это так, по паспорту вы Маринетти Валерий Георгиевич. Но так ведь было не всегда. Согласно базе данных, вы поменяли фамилию в две тысячи девятом году, когда женились на гражданке итальянского происхождения Сильване Маринетти и взяли ее фамилию.

— Ну да, очень красивая фамилия, при моей профессии это может быть полезно…

— А какая у вас профессия? — насмешливо прищурилась Дуся.

— Ну, такая фамилия больше подходит к моему роду деятельности. — Маринетти улыбнулся, доказывая, что ничуть не стесняется своей деятельности.

— Ну все-таки какая у вас была первая фамилия, которая досталась вам от отца?

— Моя фамилия была Васильков.

— Васильков?!! — Капитан Лебедкин едва не свалился со стула. — Вы сказали — Васильков?

— Да, а что такого? Отца моего звали Георгий Васильков… самая обычная фамилия…

— А военный пенсионер Максим Максимович Васильков вам кем приходится? — радостно вопросил Лебедкин.

— Кажется, двоюродный брат моего отца… я его плохо помню… давно не видел…

— Ах вот как?

— Ну да, родители развелись, когда мне было пять лет, с отцом мы отношений не поддерживали, он присылал только алименты, а потом он рано умер, так что… слушайте, а при чем тут мой двоюродный дядя? Его-то вы зачем приплели?

— То есть вы признаете, что он ваш родственник?

— Ну да, пожалуй, причем единственный…

— Точно. — Дуся посмотрела на листочек, что дал ей Вадик. — У вас ведь был еще брат по матери…

— Единоутробный. Их нет в живых.

— Ну да, они оба умерли в один день. Как это случилось?

— Автомобильная авария. Машина сорвалась с моста, — неохотно ответил Валерий. — Провалилась под лед. Это было давно. Я не люблю об этом вспоминать. И слушайте, вы так и не ответили, при чем здесь мой родственник?

— А при том, — веско ответил Лебедкин, — что у него на даче обнаружено еще одно тело. Молодая женщина, Кристина Леденцова, также задушена, сходным образом. Из-за холодов тело хорошо сохранилось, хотите посмотреть?

И он жестом опытного фокусника бросил на стол еще несколько фотографий.

— Что? — Валерий вскочил с места. — И эту тоже мне инкриминируете? В жизни ее не видел! Имени такого не слышал!

— А почему тогда ее труп в холодильнике вашего дяди находился?

— Сядьте, пожалуйста, — сказала Дуся, незаметно ткнув напарника в бок, — согласитесь, Валерий Георгиевич, что все это выглядит очень подозрительно.

— Ничего не знаю, — угрюмо ответил тот, — требую очной ставки со свидетелем, который утверждает, что у нас с Херувимской была связь. Никто нас вместе не видел, это ложь.

— Ну что ж, давайте пока на этом закончим, — сказала Дуся, — вы можете быть свободны, только вот подпишите, что никуда не уедете из города. Но мы вас еще вызовем.

Маринетти вышел, не простившись.

— Зря ты его отпустила, — надулся Лебедкин, — я бы его дожал.

— Брось, Петька, что ему можно предъявить? Эта Тетерина из турбюро только со слов Херувимской говорила. Это же не доказательство. И потом, не верю я, что этот Маринетти такой дурак, чтобы труп своей знакомой специально подложил рядом с местом, где он бывает. И насчет дачи этих Васильковых, сам говорил, что трудно было бы туда труп доставить. А убийца постарался. И знаешь, что я думаю? Что это нарочно кто-то Маринетти подставляет.

— Но вот только кто…





— Самохвалова! — окликнул Дусю в коридоре Коля Еропкин. — Тебе тут из Таганрога звонят!

— Откуда? — удивленно переспросила Дуся. — У меня в Таганроге никого нет.

— Да из полиции тамошней, само собой!

Дуся взяла трубку.

Звонил майор Лютиков из Таганрогской полиции.

— Ну как, удалось вам хоть что-то узнать про нашу Лопареву?

Дуся с трудом вспомнила, что коллеги из Таганрога просили ее помочь с поисками Алены Лопаревой, которая проходила у них то ли свидетелем, то ли подозреваемой по делу о хранении и сбыте наркотиков. Эта самая Лопарева была хозяйкой маленького магазинчика, ограбленного несколько дней назад. Дуся же и ходила туда разбираться. Господи, теперь кажется, что было это так давно, еще до всех этих жутких убийств…

— Нам бы хоть что! — вздыхал майор. — Хоть бы фотографию приличную… хоть бы описание внешности… а то эта Лопарева — прямо как призрак какой-то! Никак ее не поймать!

Честно говоря, Дуся и думать забыла про это мелкое ограбление и про саму злополучную Лопареву, у нее сейчас голова была занята двумя убийствами.

Но говорить об этом коллеге из Таганрога она не стала, извинилась и пообещала узнать, что можно. И, закончив разговор, прямиком отправилась на место преступления. Как раз сейчас перерыв в расследовании выдался. Точнее, не перерыв, а снова тупик, но Дуся была от природы оптимисткой и надеялась на лучшее. Хотя ее напарник ворчал, что пока не появится третье убийство, они с места не стронутся.

— Типун тебе на язык, Петька! — в который раз возмутилась Дуся и ушла, чтобы окончательно не разругаться.

Ограбленный магазинчик находился в длинном душноватом полуподвале напротив станции метро. Весь этот полуподвал был разбит на маленькие закутки, в которых располагались такие же маленькие лавочки и мастерские — ремонт часов, замена батареек, продажа товаров для рукоделия и всяких хозяйственных мелочей…

Дуся обошла все эти лавочки одну за другой и каждого спросила про Лопареву. Но никто ее даже не сумел толком описать, а кто и описывал — показания не сходились.

И даже та самая продавщица, что устроилась теперь напротив, в небольшой продовольственный магазинчик, а раньше торговала барахлом, которое унесли, и то не могла сказать ничего дельного. Она и видела-то хозяйку раза два в месяц, та все бегом да скоком, если честно, не слишком ее дела магазина интересовали.

Точно, поняла Дуся, явно эта Лопарева замешана в криминале, не зря товарищи из Таганрога ею интересуются.

Женщина, торговавшая всевозможными лампами и светильниками, утверждала, что хозяйка магазина радикальная короткостриженая брюнетка, а хозяин магазина гитар и прочих музыкальных инструментов настаивал на том, что она блондинка с волосами до плеч.

И тут в разговор включился толстяк, который чинил принтеры и заменял картриджи к ним.

— Вот, слушай сюда! Прошлым летом случай был. Один мой постоянный клиент припарковал поблизости машину, новую между прочим, а она, та хозяйка, про которую вы спрашиваете, подъехала и задела ему правое крыло…

Он начал многословно и сочувственно описывать характер повреждения машины своего знакомого.

Дуся терпеливо слушала, надеясь вычленить из этого потока сознания хоть что-то полезное.

— Ну короче, тот клиент попросил меня сфотографировать обе машины. Для страховой, вы понимаете?

— Понимаю, — кивнула Дуся.

— Ну так вот, посмотрите те фотографии — может, что-то там полезное найдете.

— Они у вас сохранились? — обрадовалась Дуся.

— Ну да! В телефоне же, куда они денутся?

Он достал свой телефон и нашел нужные фотографии.

Дуся внимательно все их просмотрела.

Но с Лопаревой ей и тут не повезло — на один снимок она попала, но видна была только со спины, и то нечетко. Волосы вроде длинные до плеч, а может, это капюшон так свисает.

Вроде бы женщина полноватая (не такая, как сама Дуся, но все же в теле), а может быть, это пальто такое стеганое свободное. И правда, просто призрак какой-то, а не женщина!

И тут вдруг на заднем плане Дуся увидела стойку, на которых продавцы в хорошую погоду выносят на улицу свои товары. Ну да, вон как раз и кусок вывески того магазинчика торчит. Ничего особенного, просто написано «Женская одежда».

И на этой стойке — на самом виду — висело летнее платье.

Ярко-желтое платье в лиловых ирисах!

— Опаньки… — протянула Дуся.

Значит, в этом ограбленном магазине было такое же платье, как те, что фигурировали в деле об убийствах…

Ну да, сказала та самая продавщица из продовольственного, были такие платья, может, парочка и осталась с лета, она точно не помнит. Когда хозяйка велела все остатки выбросить, она, продавщица, хотела что-то взять — не для себя, конечно, а хоть свекрови халатик подарить.

Но ее размера не было, а платья эти оказались уж такой дешевкой, да еще и линючи к тому же. Этак после первой же стирки неясно будет, где фон, а где — ирисы…

И то верно, даже на плохонькой фотографии Дусе было видно, что платье это из дешевой ткани и сшито кое-как. Впрочем, в том магазинчике все товары были не лучшего качества.

Но факт остается фактом — в этом магазине было желтое платье в лиловых ирисах, и похоже на то, что это платье пропало при ограблении магазина…

Может, Петька Лебедкин все же прав и у них орудует серийный маньяк? И их со дня на день ждет еще один труп?





Выйдя из здания полиции, Валерий Маринетти позвонил невзрачной женщине, которая отвечала за организацию встреч или, как он называл, «погружений». Кстати, удачная мысль, подходящее слово он в свое время подобрал.

Но сегодня он отменит действо. Не то чтобы не успеет добраться, времени хватит, просто очень уж вымотал его этот допрос в полиции. Нужно успокоиться, побыть одному, в тишине…

Тщательно соблюдая правила, он доехал до своего дома. Дом был новый, квартира, которую он снимал, удобная, просторная. Он любил простор. И чтобы мебели мало, ничего лишнего. Никогда не обрастал барахлом, для этого постановил для себя менять жилье раз в полгода. Очень удобно, всегда можно найти съемную квартиру по своему вкусу, деньги не имеют значения.

Выруливая на парковку перед домом, Валерий усмехнулся про себя. Не для того ли он убедил себя, что нужно менять квартиры почаще, чтобы не проведали о его жилье все эти Маши, Даши, Кати, которые ходят к нему на «погружения»?

Унылые, невзрачные женщины, обиженные судьбой, страдающие от одиночества. Некоторые из них замужем за такими же унылыми, неспособными ни на что мужчинами, которым обрыдло все на свете, которые спасаются водкой или рыбалкой.

Его контингент — все эти женщины, умирающие от тоски без любви и ласки. И он дает им, если не счастье, то надежду на счастье в будущем. Надежда — великая вещь, без нее жить нельзя.

И все они послушны примитивному внушению, ведут себя предсказуемо, но изредка одна-две влюбляются в него. Такие уж издержки работы. И это тоже предсказуемо, надо просто держать их на расстоянии, позволять любить себя издали.

Но вот с этой Катей Херувимской получилась какая-то засада. Такая была скромная, незаметная женщина, в глазах у нее ничего он не смог прочитать, не смог предупредить… Ходила часто, каждую неделю, вела себя как все, не лезла к нему с душевными разговорами…

Правда, в последний раз… а когда он был, этот последний раз… там, в полиции, спрашивали, он точно не мог вспомнить, но это можно без труда выяснить.

Так вот, как-то странно тогда эта Катя на него смотрела, как будто между ними незримая нить. И глаза у нее были не спокойные, не умиротворенные после «погружения», а откровенно счастливые. Он хотел к ней приглядеться и понять, в чем дело, но тут его кто-то отвлек, и Катя ушла. И больше не приходила.

Мало этого, оказывается, она трепалась с кем-то, что у них роман и что они уезжают вместе на райский остров. Вот уж не думал, что она такая дура, с виду-то казалась нормальной, только очень несчастной. Ну счастливые к нему не ходят.

И все-таки кто ее убил? Да еще так страшно — задушил и бросил на карусели. Он, Валерий, точно знает, что этого не делал, но полиция, похоже, думает иначе.

Валерий вошел в квартиру, тщательно запер за собой дверь и перевел дух. Хорошо, тут никто не побеспокоит.

Он сел на диван и откинул голову на спинку. Ничего не хотелось делать, даже любимую музыку включать, даже чаю выпить. Алкоголь он принципиально не употреблял, он плохо действует на его гипнотические способности.

Вот так вот. Похоже, полиция считает, что он убил двух женщин. У этого неказистого, как его… Лебядкин… Лебедкин… так у него прямо на лице было написано, что он, Валерий, — маньяк-убийца.

Господи, да нужны были ему все эти бабы! Ни с кем он никаких романов не заводит, надо больно. Женат один раз был по молодости на Сильванке. Смешная такая, приехала учиться в Россию, все ей тут нравилось. Бесшабашная, ничего в жизни не умела, все бы ей ластиться, вместо обеда с поцелуями лезла.

Сама смуглая, нос длинноват, рот большеват, только и хорошего было, что глаза черные да волосы. Ох, волосы чудесные… Но, опять же, везде эти волосы были в доме, куда ни сунься — они там, хоть в тарелке, хоть в постели.

Продержались они чуть больше года, потом Сильванке в России надоело, она и уехала к себе в Болонью. А он тут остался, учением занялся, как раз тогда в себе способности к гипнозу открыл. И с женщинами серьезных отношений не заводил — так, одна-две встречи, и все. Ему нравилось быть одному. Ни семьи, ни друзей, ни женщины близкой. Как уехал от семьи в восемнадцать лет, так с тех пор в родном городе и не был. Да какая уж там семья была… о матери только и жалел, по ней только и скучал.

Валерий подошел к письменному столу, порылся в ящике и нашел там маленькую черно-белую фотографию. Молодая женщина улыбалась в объектив, к ногам ее жался мальчик лет пяти. Это он с мамой. Тогда как раз первое лето, когда отец их бросил.

Вот мать улыбается, а глаза грустные. Он-то отца плохо помнит, так что не очень о нем и сожалел. А матери, видно, трудно приходилось, через два года она замуж снова вышла.

Валерий поморщился, вспомнив про отчима. До чего же противный тип был. С виду тихий, спокойный, всегда в костюме с галстуком, а дома… То днями Валерия не замечает, будто его вообще нет, то набрасывается с порога с руганью. Поорет, потом вдруг резко успокоится и уйдет к себе в комнату. А то подкрадется и гадость какую-нибудь сделает — за ухо схватит да начнет выкручивать.

Один раз Валерий его за руку укусил — что тут было! Крик стоял — и в комнату милиции этот урод жаловаться будет, и в колонию Валеру отправят завтра же.

Мать плакала, потом призналась, что беременна и что волноваться ей нельзя. А отчим и не слышит ничего, в раж вошел. Хорошо, соседи услышали, в дверь позвонили.

Отчима в доме не любили, хоть он вроде ни с кем не ссорился. А вот противный такой был. Ну тут сосед оказался полицейским, он отчиму быстро и доходчиво объяснил, что он — отчим и прав никаких не имеет ребенка наказывать. И пообещал разобраться, как там и что.

Поутих мерзавец, испугался, хотя гадости исподтишка делал. То тетрадь с домашним заданием чернилами зальет, то книжку библиотечную изорвет в клочья, то планер, что Валерий месяц клеил, сломает, да так, что и починить нельзя. И вот кажется, что ерунда все, мелочь, а ему-то в детстве обидно было. И понимал уже тогда, что отчим — полное барахло, трус и садист, раз такие гадости мелкие делает. Это старуха может в коммунальной квартире так по мелочи гадить, да и то не всякая, а которая уж совсем в маразме.

Пробовал Валерий с матерью поговорить, она и слушать ничего не хотела. Сразу плакать начинала, руками махать — что, кричит, вы такие несведенные, мне и так плохо, а ты еще тут будешь…

Сама вся опухшая, живот большой, голос визгливый… очень плохо на нее беременность повлияла.

Потом мать Витальку родила, на него переключилась. Он капризный был, все время орал, Валерий тогда старался дома меньше бывать. Совсем они с матерью друг от друга отдалились, а как только окончил школу — так и уехал из родного города. И никогда не возвращался.

Мать писала изредка, фотографии присылала Виталькины. Валяются где-то, может, пропали с переездами этими с квартиры на квартиру. Валерий не жалеет, никогда они с братом близки не были. Разница у них была семь лет, в детстве это большой срок. Малявкой противный Виталька был, на отчима очень похож, может, поэтому Валерий его и недолюбливал.

Потом мать написала, что отчим от них ушел. Просто вышел из дому утром — и не вернулся. Она — на работу его звонить, оказалось, что он уже три месяца как уволился. А куда по утрам уходил, чем занимался — никто не знал.

Подала она заявление в полицию, искали его, но не нашли. Валерий по тону писем понял, что мать не слишком переживала, видно, отчим и ее достал окончательно. Потом нашли труп на стройке, вызывали ее на опознание. Кто убил, как он на стройке оказался — мать не писала, да он, Валерий, не больно интересовался. Ему тогда как раз идея в голову пришла насчет «погружения», он этим занимался.

Потом мать вообще писать перестала, только с праздниками поздравляла, а он звонил изредка. Все нормально, она говорила, живем с Виталиком потихоньку.

А потом вдруг звонит: приезжай, надо поговорить, мне больше не к кому обратиться… А он тогда в отпуске был, а как вернулся — ему сообщают о той аварии ужасной. Машина, в которой мать с Виталькой ехали, с моста в реку навернулась, да под лед и ушла. Никого не спасли.

Весной только машину ту подняли, Валерий на похороны съездил. В закрытом гробу хоронили, и с тех пор выбросил из головы всю ту жизнь. А мать вспоминает, только когда они еще вдвоем жили.

Валерий включил настольную лампу и поднес фотографию к свету. Надо же, мама какая молодая… красивая… волосы пышные, платье, хоть и летнее, а сидит хорошо. Наверное, сама его сшила, она вообще хорошо шила, все соседки к ней бегали.

Какого же цвета платье-то? На черно-белом снимке не узнаешь. Вот цветы крупные, на ирисы похожи, а на каком фоне… неужели оно желтое? Не может быть…





Херувимский вышел из машины и огляделся. Все то же самое, ничего за минувший год не изменилось. Улица как улица, тут стоянка небольшая бесплатная, куда он машину с трудом втиснул, напротив дом большой девятиэтажный, ближе к углу к нему ларек маленький притулился. «Ремонт обуви» написано.

Херувимский перешел улицу и сунулся в ларек.

— Проходи, дорогой! — Смуглый мужчина с бородой оторвался от разглядывания стоптанной подошвы ботинка.

Тут лицо его изменилось, исчезла улыбка.

— А, это ты… ну заходи уж…

Вроде как знакомого узнал, но Херувимский мог бы поклясться, что в жизни его не видел. В прошлый раз, год назад, на этом самом месте сидел мужчина постарше, с головой, лысой, как колено, и блестящей, как бильярдный шар, бороды у него вообще не было. Но этот парень его сразу узнал. Впрочем, чему тут удивляться…

Он с трудом влез в ларек, едва не обрушив на пол гору поношенной обуви.

— Тебе туда! — Мужчина неопределенно мотнул головой в сторону узенькой дверцы.

— Да знаю уж! — Херувимский протиснулся в узкую щель, поскольку из-за тесноты дверца не открывалась полностью.

Ларек стоял вплотную к дому, за дверцей были стоптанные ступеньки, ведущие к железной двери подвала. Ступени были скользкие и грязные, валялись под ногами стаканчики из-под кофе и пакеты из «Макдональдса».

Херувимский тяжело вздохнул и потянул на себя железную дверь, за которой был небольшой коридор. Коридор был темный, только в конце освещался пыльной лампочкой в проволочной сетке. Лампочка была слабая и все время мигала, честно предупреждая о том, что жить ей осталось совсем недолго.

Херувимский прошел до конца коридора и остановился под лампочкой. Со стороны казалось, что это тупик, что нет в стене ни окна, ни двери, и зачем тогда тут стоять? Но Херувимский знал уже, что это не так.

Он снова вздохнул и потоптался возле стены. Затем постучал три раза, потом, подождав минуту, еще три раза, на этот раз посильнее. И тогда в стенке открылось окошко. Небольшое, такое, какое бывает в кассе банка, куда граждане сначала кладут паспорт, а потом получают оттуда свои кровные деньги.

Херувимский должен был положить на поддон медальон. Там, с той стороны, медальон рассматривают, затем возвращают тем же путем, через окошко.

Так было в прошлый раз, когда он приходил сюда год назад. Теперь же ритуал прервался. Поддон задвинули обратно пустым.

Очевидно, там, за стеной, поняли, что что-то пошло не так, потому что в стене рядом с окошком открылась вдруг дверь. То есть часть стены просто бесшумно отъехала в сторону, и Херувимский понял, что надо туда войти.

Он поежился и вошел. Дверь тотчас задвинулась обратно, и он оказался в маленькой квадратной комнате, где не было никакой мебели, кроме старого стула в углу. На стуле сидел странный человек — с длинными седыми волосами до плеч, в черном бархатном костюме, который правильно было бы называть камзолом. Впрочем, Херувимский не разбирался в истории одежды.

— Иди сюда, — сказал человек шелестящим полушепотом, однако Херувимскому показалось, что на него рявкнули басом.

Он встал, руки по швам, едва не ответив «Есть идти сюда!».

Но вовремя опомнился и шагнул к человеку в черном.

При ближайшем рассмотрении одежда его оказалась вовсе не старинным камзолом, а обычным пиджаком, только сшитым из черного бархата.

— Где медальон? — спросил человек и поднял глаза на Херувимского.

Глаза были совершенно белые, зрачков не видно, и Херувимский понял, что он слепой.

— Я жду ответа! — напомнил слепой.

— У меня его нет… — забормотал Херувимский.

— Что значит — нет?

— Его… его украли.

— Что-о? Ты что — показывал его посторонним? А может быть, ты хотел его продать и показывал этим жуликам-антикварам? А может быть, ты носил его в музей?

— Но, послушайте, я не виноват! — забормотал Херувимский. — Я ничего этого не делал, медальон лежал в тайнике, никто про него не знал, ни одна живая душа.

— Кто в таком случае его украл?

— Жена… она… наверняка это она его взяла, а потом ее убили. И медальон пропал.

Выговорив это одним духом, Херувимский думал, что ему полегчает. Но не тут-то было. Слепой уставился на него в упор своими незрячими глазами, и Херувимскому стало по-настоящему страшно. Он думал, что сейчас просто испарится на месте.

— Ищи, — прошипел слепой. — Ищи медальон. Сроку тебе неделя. Ни днем больше.

— Но где же я его…

— Молчи! — приказал слепой. — Иди и ищи, не трать время.

И ноги Херувимского сами вынесли его за открывшуюся дверь, пронесли по коридору мимо погасшей все же лампочки и подняли по ступенькам. Очнулся он только в ларьке, где вместо бородатого парня сидел пожилой расхристанный мужик, который с упоением стучал сапожным молотком по каблуку изящной дамской туфельки.

— Те чего? — спросил он, увидев Херувимского. — Иди куда шел, видишь — человек работает.

И он снова изо всех сил жахнул молотком. Каблук отвалился.

Херувимский перешел дорогу в неположенном месте, за что огреб парочку нелестных слов от девицы из красной «Ауди», и, в довершение ко всем неприятностям, не обнаружил свою машину на стоянке. Что за черт, угнали, что ли?

Тут же «добрый самаритянин», который видел все из окна, сообщил, что машину увез эвакуатор. Оказалось, Херувимский на нервах поставил ее на инвалидное место. Ну все одно к одному!

И Аркадий Херувимский уныло побрел по улице.

Что делать? Как найти заветный медальон? Ему дали всего неделю, а он и представления не имеет, где его искать…

Вдруг на него налетела невысокая женщина средних лет в черном пальто с капюшоном.

— Смотреть надо, куда идете! — проворчал Херувимский и попытался ее обойти.

Но не тут-то было! Женщина вцепилась в его рукав и забормотала, доверительно приглушив голос:

— Иди к Людвиге Юлиановне! К ней иди, к ней! Она тебе непременно поможет!

— Что?! — Херувимский удивленно взглянул на женщину, разглядел неестественно бледное лицо и горящие глаза. Явно ненормальная… дурдом по ней плачет…

— Пропустите меня! — проговорил он раздраженно. — Да отцепитесь же от меня, наконец!

Но женщина не выпускала его рукав и продолжала бормотать:

— Иди, иди к ней! Она тебе обязательно поможет! Без нее тебе никак, ведь тебе всего неделю дали…

Херувимский похолодел.

Откуда эта сумасшедшая знает, что ему дали всего неделю на поиски медальона?

Да нет, не может быть, ему это наверняка послышалось! А если и не послышалось, то это просто совпадение, случайность!

— Отпустите же меня! — воскликнул он и сильно дернул руку…

И странная женщина наконец отпустила его, только в последний момент что-то вложила в руку, какой-то листок или буклет.

Херувимский перевел дыхание, оглянулся…

Странная женщина пропала, как будто ее и не было, как будто она ему привиделась.

Однако в руке у него остался сложенный вдвое листок глянцевой бумаги, листовка, на которой затейливыми готическими буквами было написано:

«Людвига Юлиановна Люциус. Потомственная гадалка и предсказательница. Предсказание будущего. Исправление кармы. Снятие венца безбрачия. Поиск потерянных или украденных вещей».

Ниже был напечатан номер телефона.

Первым побуждением Херувимского было тут же выбросить дурацкую листовку в мусорную урну.

Но потом он снова перечитал ее, задержавшись на последней фразе.

Поиск потерянных или украденных вещей…

А вдруг она поможет ему найти медальон?

Да нет, чушь собачья! Мракобесие! Кто в наше время верит в такую ерунду?

А ведь кто-то наверняка верит! Иначе такие гадалки и знахарки остались бы без работы!

И потом — откуда та женщина знала, что ему дали всего неделю на поиски медальона?

Да просто так, сказала первое, что пришло на ум…

Нет, не так это просто…

Херувимский еще какое-то время разрывался между желанием выбросить злополучную листовку или позвонить по напечатанному на ней номеру…

Но потом вспомнил, какой маленький срок ему отвели на поиски медальона, обреченно вздохнул, достал телефон и набрал напечатанный на листовке номер.

В конце концов, он ничем не рискует.

Если поймет, что это мошенница, всегда сможет уйти…

В трубке послышались сначала длинные гудки, затем щелчок, и потом гнусавый голос проговорил нараспев:

— Слу-ушаю!

— Мне дали листовку, — торопливо пробормотал Херувимский. — Тут напечатано, что вы можете найти пропавшую вещь…

— Зайди в бу-улочную! — перебил его гнусавый голос.

— Что? — удивленно переспросил Херувимский.

— Зайди в булочную «Колобок»! — нетерпеливо повторила его собеседница. — Что непонятно? Она прямо перед тобой! Покажи там листовку. Да, и заодно купи эклеров. У них очень вкусные эклеры.

На этом разговор закончился, и из трубки снова понеслись длинные гудки.

— Чушь какая! — пробормотал Херувимский, глядя на замолкший телефон. — Наверняка какая-то сумасшедшая…

Он даже почувствовал какое-то облегчение — ему ничего не придется предпринимать, как он и думал, эта листовка — пустышка, чей-то розыгрыш. Правда, остается вопрос — как найти медальон?

Он поднял глаза, огляделся…

И увидел в двух шагах вывеску:

«Пекарня «Колобок».

И над этой надписью висел румяный, веселый колобок с круглыми глазами.

У Херувимского резко заболела голова.

Гнусавый голос по телефону только что говорил ему именно об этой пекарне! «Зайди в пекарню «Колобок», она прямо перед тобой». Откуда его обладательница знала, где он находится?

Херувимский огляделся по сторонам и зашел в пекарню.

В конце концов, чем это ему грозит?

Его очередь быстро подошла.

— Слушаю вас! — приветливо проговорила румяная девушка за прилавком.

— Мне… — неуверенно начал Херувимский, — мне… четыре… или лучше даже шесть эклеров… и еще вот это! — И он протянул девушке странную листовку.

Он думал, что девушка удивится, вернет ему листовку — но ничуть не бывало.

Она протянула ему коробку с эклерами и показала на неприметную дверь слева от прилавка:

— Вам сюда.

Херувимский нерешительно толкнул дверь, вошел в нее — и оказался на крутой полутемной лестнице.

Стертые ступени уходили вверх — и Херувимский пошел по ним, потому что другого варианта просто не было.

Он поднялся на два лестничных марша и оказался перед дверью, обитой коричневым дерматином. Сбоку от этой двери висело несколько звонков, около каждого из них была табличка.

«А. Я. Булкина»

«Б. Ю. Коробочка»

«В. Э. Полумесяц»

И наконец — «Л. Ю. Люциус».

Херувимский нажал на последнюю кнопку.

Он думал, что услышит где-то далеко за дверью звонок, но вместо этого над его головой прозвучал механический голос:

— Клиент за номером А-38, вас ждут у окна номер четыре!

Херувимский удивленно поднял голову. В это время замок щелкнул, дверь открылась.

— Чего стоишь? — проговорил тот же механический голос. — Проходи, не задерживай очередь!

Херувимский оглянулся.

Никакой очереди в ближайших окрестностях не наблюдалось, он был один перед этой дверью. Но голос прозвучал так требовательно, так настоятельно, что он шагнул вперед.

Дверь за ним тут же захлопнулась, и Херувимский оказался в полной темноте.

Он замер в растерянности.

В темноте рядом с ним прозвучали чьи-то шаркающие шаги — и тут же стихли. Потом из той же темноты на него уставились зеленые светящиеся глаза.

— Мама… — пролепетал Аркадий Викторович и попятился.

Он обернулся, пытаясь найти дверь… но ничего не нашел, вокруг была не только темнота, но и пустота.

— Мама… — повторил Херувимский.

— Чего ты кричишь! — раздался прежний голос… и тут над головой Херувимского зажегся свет.

Херувимский стоял в прихожей большой старой квартиры. Над головой у него светилась слабая лампочка в самодельном абажуре, а перед ним сидел огромный угольно-черный кот.

Херувимский перевел дыхание. Так вот чьи зеленые глаза светились в темноте! Всего лишь кот. Просто кот, правда, очень большой, просто огромный.

И что теперь делать?

— Иди за котом! — приказал тот же невидимый голос.

Кот поднялся на лапы, развернулся и пошел по коридору в глубину квартиры.

Херувимский последовал за ним, чувствуя себя сумасшедшим.

Вслед за котом он прошел по коридору. На стене слева висел детский велосипед, справа — оцинкованное корыто.

Херувимский опасливо прошел между тазом и велосипедом, как между Сциллой и Харибдой, и оказался перед неплотно прикрытой дверью, из-за которой пробивался тускло-желтый свет и доносилась приглушенная музыка.

Кот остановился перед дверью, громко мяукнул и протиснулся внутрь.

Херувимский замялся.

Тут у него над головой прозвучал прежний механический и явно неодобрительный голос:

— Что стоишь? Тебе нужно отдельное приглашение?

Херувимский вздохнул, открыл дверь и вошел.

За дверью обнаружилась большая полутемная комната, заставленная старой мебелью. Здесь были два дивана в пестрой обивке, несколько мягких кресел и стульев, старомодная этажерка, забитый посудой полированный сервант, несколько тумбочек. И всюду — на диванах, на креслах, на тумбочках — лежали многочисленные вышитые накидки, салфетки и салфеточки.

На одной из тумбочек стоял старинный граммофон с большой трубой, расписанной аляповатыми розами. Это он издавал ту музыку, которую Херувимский услышал из коридора — надтреснутый, дребезжащий мужской голос под аккомпанемент фортепьяно пел романс «Татьяна, помнишь дни золотые…»

А в глубине комнаты стоял массивный письменный стол.

На этом столе стояла старинная бронзовая лампа под зеленым абажуром, а за столом сидела пожилая дама в шелковом халате, расписанном золотыми драконами, с тщательно завитыми рыжеватыми волосами, с крупным попугайским носом, украшенным выдающейся бородавкой.

На этом носу у дамы было пенсне в золотой оправе.

Романс закончился.

Граммофон замолчал, только еще долго слышалось шарканье звукоснимателя по пластинке.

— Ну-ну, — проговорила дама, поправив пенсне и уставившись на Херувимского. — Пришел-таки! А эклеры принес?