Я годами только и делала, что слушала сплетни о школьном уборщике, который следит за ученицами, об уродливых усатых близняшках, которые всегда ходят вместе и встречаются с одним парнем, эмигрантом из Албании, о заправщике, который продает разбодяженный водой бензин – так получается сэкономить, – о девушке, которая изучала международное право где-то за границей, но которой не везет по жизни, поэтому она стала любовницей какого-то женатого мужчины, о парне, который обрюхатил нескольких малолеток и сбежал, теперь не знает даже, как зовут его детей, об официантке, которая довела себя до анорексии так, что скулы торчат, как у скелета, о двух подростках, которые катались на мопеде без шлемов и однажды разбились, потому что шел дождь, о том, как разжирела первая красавица в округе – вот женишься на них, и они тут же раздаются вширь, набирают десять кило, и все десять оседают на бедрах, – о моей мертвой подруге, которая удушила себя пакетом, задушилась, задушилась подружка твоя, подружка твоя – та, что померла и удушилась, надеюсь, я не следующая в очереди.

Я годами только и делала, что ждала, когда наступит революция, сойдет лавина, запустится цепная реакция – что-нибудь, что в конце концов поможет мне прорваться наверх, обрести невероятную, безграничную силу.

Я годами только и делала, что оставалась на своем месте, всегда там же, то же место, то же время, та же роль, то же лицо, ждала, когда мне стукнет восемнадцать, так ждут исполнения пророчества, ждут, когда обрушится гроза или падет какая-нибудь стена.

* * *

Передо мной человеческая фигура – ее нужно сжечь, – она из соломы, на этом чучеле – джинсовая рубашка и хлопковые штаны. Его вытащили из фургона, кто-то держит за голову, кто-то за ноги, это всего лишь два пучка соломы, которые запихнули в ботинки, говорят, костер приносит удачу, соломенный человек – это ушедший год, его нужно сжечь.

Я надела расшитое пайетками платье – взяла на время у Агаты, – оно мне коротко, во время ходьбы задирается чуть не до трусов, я шагаю по площади и постоянно одергиваю его, тяну вниз за подол по бокам, а оно опять задирается, я тяну вниз, оно ползет наверх, я – вниз, оно – вверх, куртка расстегнута, холод почти добрался до ушей, а парни уже принесли бензин.

Вся эта затея – моя вина, я сама захотела прийти, ведь две недели назад Агата спросила, какие у меня планы на Новый год, я ответила: да никакие, встретимся с Ирис, посидим вдвоем, – и тогда она позвала нас на вечеринку в пустующем здании, что принадлежит отцу ее парня; скоро там откроется магазин – у его семьи свое дело, – но пока там ничего не обустроили, поэтому мы можем там потусоваться.

Поначалу Ирис сомневалась, мы ведь никого не знаем, так она сказала. Но потом добавила: можно набрать Медведю и спросить, какие у них планы, – а я ответила, что мы уже несколько месяцев его не видели, эта дружба – на одно лето, пусть и искренняя, настоящая, но она закончилась, так всегда происходит с истинно ценными вещами, теперь мы чужие друг другу, по какой-то причине – без ссор и без особых раздоров – мы отдалились. Остались только мы, и я могу существовать только внутри нашей дружбы, наше пространство – это бункер, бомбоубежище, снаружи идут войны и завоевания, происходят наводнения и распространяются гамма-лучи и атомная энергия.

Поэтому я ее уговорила: мне стало тошно от одной мысли, что придется кому-то звонить, выпрашивать приглашение на другую вечеринку, убалтывать, чтобы получить чье-то внимание.

Кристиано уехал, они вместе с братьями и их друзьями сняли коттедж в Тоскане и всей оравой направились туда, затарились алкоголем, кучей пасты и готовым соусом, прихватили упаковку чечевицы, чтобы съесть по традиции после полуночи, и традиционные же для Нового года свиные колбаски – три штуки.

Нас они не позвали.

За три часа до праздника мы собрались дома у Агаты, в ее комнате-мансарде с горчично-желтыми стенами и полуторной кроватью, со шкафом во всю стену, под завязку набитым платьями, с зеркалом в полный рост около комода. Агата и Ирис виделись несколько раз, но близко не знакомы, пути двух моих подруг никогда не пересекались по-настоящему, они скорее параллельно тянулись в течение моей жизни – до сегодняшнего вечера. Я наблюдала, как они подбирали наряды: блузки, топы, шорты, юбки, – обменивались косметикой, копались в ярких баульчиках, плойкой укладывали друг другу локоны и с воодушевлением хвастались поддетыми под платья красными кружевными трусиками (тоже дань традиции), наносили на веки глиттер, слишком густо намазывали губы блеском, пританцовывали, прибавляя громкость на магнитофоне, болтали, как будто у них всегда было много общего.

Ирис обожает лошадей, три раза в неделю ездит на ипподром за городом, она не может позволить себе купить лошадь и оплачивать дорогие уроки с преподавателем, поэтому, чтобы тренироваться и держаться в седле, она помогает объезжать особенно норовистых жеребцов, чистит их скребком, расчесывает им гриву, следит, чтобы им давали правильный корм, а в вольерах не было грязи, дает уроки детям, организовывает для богатых американок конные прогулки и пикники в лесах Мартиньяно.

Агата из семьи фермеров, и как бы она ни старалась об этом забыть, как бы ни стремилась любой ценой отделиться от них и не иметь отношения к их простецким занятиям, их деревенский образ жизни слился с ней воедино, потому что все знают ее отца, прекрасно представляют, чем она займется в будущем: будет вести бухгалтерский учет, участвовать в семейном деле, перестанет прикидываться дамой из высшего общества, вернется к корням. Но сегодня у Агаты появился повод гордиться своим происхождением и семейным имуществом: по выходным они, как правило, тоже ездят на лошадях по полям, используют такие-то и акие-то седла, они в семье не любят дрессировку и прыжки через барьеры, предпочитают верховую езду в стиле вестерн, жить на ферме и разводить свиней, гусей и лошадей.

Я почти сразу сознательно выпала из разговора, отошла от их блестящих платьев, от лака, которым они красили ногти, я чувствовала себя незаметной, не имеющей никаких заслуг, своего рода посредником, что поспособствовал заключению этого, казалось, безупречного союза. Я весь вечер лелеяла в душе эту чужеродность, выломанное ребро, дыру в селезенке, неутолимое желание начать все сначала, с приглашения на вечеринку, поменять все, отказаться, предложить Ирис отпраздновать Новый год вдвоем у меня дома, с отцом, который по случаю праздника напивается ровно тридцать первого декабря, с матерью, которая надевает красный свитер и танцует с близнецами на кухне – кажется, что им весело, они живые, беззаботные, и я их за это ненавижу.

Уздечки, жокейские шапочки, специальные сапоги, сколько лошадей одновременно бывает в манеже, какой высоты препятствия ты берешь, как часто устраиваешь конные прогулки, ты когда-нибудь каталась без седла, а поехали вместе, да в следующую субботу, например.

Я тем временем продолжала подводить глаза, каждый раз подводка смазывается и выходит пятно, посмотреть на меня в зеркало – я какой-то второстепенный персонаж, надрываюсь, чтобы меня заметили, лицо уже просто не узнать: губы опухли оттого, что я постоянно возила по ним помадой, волосы спутанные, тоже как будто раздулись, как десна, когда воспаляется. Атомная война на лице, не иначе.

– Мы опоздаем, уже два часа прошло, а вы все никак не соберетесь, – злобно и с завистью в голосе сказала я; принялась собирать раскиданные по комнате вещи, которые не подошли для праздника, побросала их в черный рюкзак Мариано; я ничего не понимаю в животных, ни в кошках, ни в собаках, ни в утках, ни в журавлях или фламинго, ни в жирафах, ни в лошадях, они меня утомляют даже в книгах. – Ужасная фотка, – добавила я и показала на рамку, стоявшую на одной из полок.

Я, Агата, Карлотта сидим на скамейке на станции, снимок сделан на одноразовую камеру, и мы на нем выглядим так же: как будто нас один раз использовали и выбросили, помяли, износили – и сдали в переработку.

Две из трех девочек на фото уже мертвы: первая из них – я, точнее, моя двенадцатилетняя версия, ненавидящая свои уши, отказывающаяся плавать в бассейне, терпящая насмешки кудрявого пацана, я, чью ракетку еще не сломали, чей характер еще не испортился окончательно, мне за нее стыдно, она мне отвратительна, между нами сотни световых лет, расстояние, как от Земли до Сатурна.

– А мне нравится, хорошо вышли, – пытается оправдаться Агата, но быстро меняет тему, берет пять флакончиков с духами, встряхивает у нас под носом, предлагает выбрать, бутыльки постукивают, позванивают, а я смотрю на них как на склянки с токсичными удобрениями.

И вот я здесь, надушилась, пахну карамелью и сливками, а чучело из соломы горит, и вместе с ним наш 2005 год, конечно, следующий будет удачным, так говорят астрологи, а им нашептали звезды, год, полный любви и здоровья, шумный, прекрасный, незабываемый 2006-й.

Мы накрыли импровизированный стол, поужинали пиццей и картошкой фри, запили пивом «Перони», которое смешали с вином, украденным у родителей в погребе, мой вклад – картонная пачка самого дешевого «Тавернелло», все остальные пришли от него в ужас.

Парень Агаты – сын торговца цветами, у него квадратная челюсть, слишком широкое лицо, вечно загорелая кожа, он учится составлять букеты, правильно подрезать стебельки, выбирать упаковочную бумагу, убеждать клиента выбрать розы подороже.

Я оказалась за столом, где сидели еще человек десять, и каждого из них я знаю разве что в лицо, и все они из категории «не хочу иметь с вами дела»; трое из этих ребят пялились на меня весь вечер.

– Это ты, что ль, девушка Скерани?

Я говорю, нет, мы с Кристиано не встречаемся, даже не приятели, мы вообще друг для друга никто, он уехал в Тоскану, бросил меня здесь, на этой потрясающей вечеринке, где все обсуждают весенние цветы, скаковых лошадей и кокаин, который они планируют снюхать в туалете после полуночи.

Соломенного человека поставили, оперев о вязанку дров, он держится на честном слове и постоянно заваливается набок, ребята полчаса пытались найти удачное положение, после чего облили его бензином из серой канистры, скомандовали всем отойти подальше и начали обратный отсчет.

Ирис подходит ко мне, улыбается, от холода прячет руки под мышки, она хочет поздравить меня первой – так она сказала, а я отвечаю, что жду не дождусь, когда все закончится: и год, и этот парад придурков и клоунов.

Теперь она стоит поодаль, злобно и с укором смотрит на меня, от ее нежностей мне тошно, я первой отдаляюсь, грублю в ответ, хотя именно сейчас наша дружба в опасности и кто-то более соблазнительный пытается прельстить ее, я же не умею казаться милой, прикидываться святошей, я плююсь огнем и возвожу крепостные стены.

Слышатся хлопки фейерверков, их запускают в воздух над полями и над озером, соломенный человек загорается, и мы смотрим, как тлеют его рубашка и брюки, плавятся резиновые сапоги, как он постепенно исчезает. Кто-то скачет вокруг него в языческом танце, водит хороводы, как принято во время праздников перерождения; они упоролись марихуаной и таблетками и теперь прыгают, машут руками на фоне черного неба, с хлопком выбивают пробки из бутылок, просекко фонтаном вырывается из горлышка, девчонки разбегаются – не хотят, чтобы их облили вином, пищат, как морские свинки.

У меня намокли волосы с левой стороны, потому что я не убежала, стою, уставившись на огонь, на площади остались только мы, кто-то из парней повалился на землю, в одиночку хлещет вино из бутылки, пока его фотографируют на «мыльницу», Ирис рядом нет, они с Агатой и другими девчонками чокаются, поднимают бокалы, произносят тосты и целуются.

Я достаю телефон из кармана куртки, пришло поздравление от Кристиано, я читаю сообщение, но ничего не отвечаю, думаю: чтоб ты сдох, чтоб ты сдох, чтоб ты провалился.

Телефон снова вибрирует, появляется новое сообщение: «С праздником, думаю о тебе».

Номер незнакомый, это похоже на шутку, я пишу в ответ: «Кто это?»

Несколько минут телефон безмолвствует, потом на экране появляется: «Андреа».

Смотрю на написанное имя и хочу сбежать – от соломенного человека, от Ирис с Агатой и их смеха, от парней, которые зашли внутрь магазина, насыпают на стол, за которым мы недавно ели, кокаин, делают дорожки, по одной на человека, говорят, на удачу, приносит успех и богатство.

Пишу: «Мы на парковке, тусовка – отстой, не заедешь за мной?»

Он соглашается, появляется через десять минут; я бросаю взгляд на Ирис, смотрю на ее черные волосы, остроносые сапожки, пластиковый стаканчик в руке и чувствую, что она уже далеко от меня, ее очертания едва проступают через пелену тумана.

* * *

Мне предстоит переступить порог, перейти от несовершеннолетия ко взрослой жизни, и мать стремится завладеть даже моей будущей взрослой жизнью. Я неделями твержу ей: нет, не хочу никакого праздника по поводу совершеннолетия, не хочу наряжаться, готовиться к перерождению, не хочу, чтобы кто-то пытался запечатлеть на фото мое превращение.

Восемнадцатилетие Мариано мы не отмечали, поэтому Антония хочет искупить свой грех, заново вознестись на олимп хороших матерей – устроить пирушку против моей воли, точно в наказание.

Массимо все сильнее нервничает, наблюдая, как она осуществляет задуманное, ведь подразумевается, что и он станет частью ее коварного плана – приоденется, причешется по-человечески, перестанет харкать и кашлять каждую секунду, оставит на время на комоде мазь с оксидом цинка, которой обрабатывает пролежни и болячки, наденет ботинки, а не тапочки, станет главой семьи, которого насилу запихнули в лифт и выволокли на улицу, где на него может пролиться свет внешнего мира.

Первое время отец как можно медленнее перемещается по квартире, кажется, он нарочно скрипит колесами инвалидного кресла, со старческим усилием открывает двери, делает вид, что не знает, как дотянуться до раковины или пепельницы, ведет себя точно призрак.

Я уже всеми возможными способами пыталась донести, что нет ничего хуже вечеринки, которую организовала мать и на которую отец обязан явиться, но Антония пресекла мои увещевания колкими взглядами и загадочным энтузиазмом.

Она достала из шкафа старый, но еще приличный костюм и с недовольством и хрипотцой в голосе заметила, что он, оказывается, уже маловат ей в бедрах, и с этой секунды для нас обеих началась обреченная на поражение гонка за праздничными нарядами.

Я держалась безучастно, я не разбираюсь в тканях, обработке петель, цветах, размерах, вырезах на юбке, я окопалась в своей комнате, в спасительной тени розового медведя, хранителя моей юности, и упорно отметала все попытки вовлечь меня в дело. Однако моего участия и не понадобилось: на кровати вдруг обнаружилось платье, красное и короткое, из легкой и как будто огнеопасной ткани, из какого-то универмага; у него не нашлось лямок, но зато швы были отлично видны: на несколько тонов светлее, чем само платье, они выглядели нелепо.

Вот он, подарок Антонии: роскошное платье, в котором мне предстояло провести последний день детства, попрощаться со всем, что под запретом для тех, «кому еще нет восемнадцати».

– Ну разве не красота? – спрашивает мать, опираясь о дверной косяк.

Я отвечаю:

– Нет, рыжим не идут красные платья, я буду похожа на факел или на пожарную машину.

Но ее первобытная радость не стихает, она кружит около, потом берет платье и прикладывает его ко мне, как маску к лицу, издает довольные возгласы, зовет близнецов посмотреть, пусть поглядят, в кого меня обрядили.

Майкл и Роберто, ввиду своей покладистости и наивности, уверяют, что платье мне очень пойдет, они, как обычно, стоят рядом и подталкивают плечом один другого, первый говорит – красиво, второй – очень красиво, один смотрит на меня и улыбается, второй кивает и хлопает в ладоши: красный мне правда очень идет.

Мне омерзительна их привычка во всем соглашаться, готовность поддержать любую задумку матери, у обоих начали уже появляться прыщи на лице, оба одинаково воспитанные, оба безмятежны, как весенний день.

– Папе не обязательно смотреть, – говорю я, уставившись в стену, потому что в комнате нет зеркала и глаза близнецов и матери – мои единственные судьи.

– Конечно, он придет и посмотрит, – отвечает Антония и пытается уговорить меня примерить туфли; они лежат в коробке, у них небольшой каблук, такую обувь никто не покупает, только матери своим дочерям, с круглым носком, самое то плясать чарльстон, я печально смотрю на них и отпихиваю коробку ногой.

Мне хочется закричать: «Я хочу быть счастливой, хочу быть счастливой, черт возьми, просто дайте мне быть счастливой!» Но не решаюсь, не могу, поэтому просто выгоняю их из комнаты, надеваю платье и туфли, они жмут мне в носке на правой ноге, мне некуда деваться, ничто не сможет скрыть мой позор.

Мать возвращается, у нее до крайности довольный вид, говорит, я похожа на актрису, я огрызаюсь: она и в кино-то не ходит, откуда ей знать, как выглядят и как не выглядят кинозвезды?

Вечеринку решили устроить в спортзале, он принадлежит одному комплексу возле нашего дома, мать пару раз подменяла женщину, которая там убирается, и подружилась с хозяином, поэтому он разрешил занять на вечер одно из помещений бесплатно, если только она потом все приберет. Внутри зала пахнет по́том и грязными носками в рубчик, по углам мать развесила гирлянды, у стены поставили стол, на нем зеленые пластиковые стаканчики, мелкие тарелки, вилки, бутерброды, несколько бутылок вина, много «Фанты», ананасового сока, за диджейским пультом – какой-то лысый мужчина, отец одной из наших соседок, он решил начать праздник с латиноамериканской музыки для танцев.

Если бы я не знала, что все это в мою честь, нашла бы способ сбежать отсюда подальше.

Перед комплексом нет пандуса для инвалидов, поэтому затаскивать внутрь отца вместе с креслом и затем спускать его в зал пришлось в шесть рук, за это время у него дважды случилась паническая атака: сначала в лифте, потом – когда он наконец осознал, что снаружи есть целая вселенная, за стенами дома течет жизнь, люди там ходят и дышат.

Я так и не поняла, каким образом мать разослала всем приглашения, почти всех гостей я знаю, почти все они – мои ровесники.

Они говорят: привет-привет, поздравляю; целуют меня в щеку, хвалят платье и макияж, на выдохе шепчут на ухо, что теперь я стала взрослой и им от этого радостно.

У стола с едой стоят четыре женщины: парикмахерша с химзавивкой из далекого 1986 года, она разливает напитки; кассирша из любимого продуктового магазина Антонии, она раздает тарелки с едой; мать торговца рыбой предлагает гостям креветки с соусом из майонеза, кетчупа и горчицы; хозяйка привокзального кафе с прической, на которую она потратила три центнера лака для волос, сложила из салфеток оригами, маленьких журавликов, и теперь с гордым видом раздает всем свои творения.

Антония сияет и обнимает гостей, я вдруг замечаю, что она красивая, – теперь, когда она накрасилась и надела черное платье, подчеркивающее очертания груди; я думаю, что у нее тонкие, изящные лодыжки, она как будто рождается заново, а я увядаю.

Массимо отыскал укромный уголок, где можно затаиться, время от времени переговариваясь с теми из гостей, кто решит поприветствовать его, почтительно склонившись или присев на колени; он надеется, что никто не заметит утку, которую ему приходится держать поблизости весь вечер на случай, если захочется в туалет.

Уже девять, наступила летняя ночь.

На Ирис желтое платье, то самое, в котором я впервые увидела ее, волосы собраны в высокий хвост, как и у Агаты, они вместе направляются ко мне, и я больше не могу отличить настоящее от прошлого, мне физически больно, как будто кто-то отвесил мне пощечину: блондинка и брюнетка, идеально сложенные, притягательные, они надели самые подходящие цвета, умеют ходить на каблуках – даже выше, чем у меня, – на губах одна и та же персиковая помада.

Вскоре выясняется, что именно они помогали Антонии: они позвали наших знакомых, все силы бросили на то, чтобы все пришли, составили меню, одобрили музыку, проинспектировали платье и туфли и сочли их подходящими, все вместе они испекли торт с заварным кремом, мой любимый, часами перемигивались и перешептывались у меня за спиной, сделали плакат и развернули его, когда мы вошли в зал: оранжевый фон, на нем приклеены фотографии, много тех, где я с Ирис, я с Агатой в разные годы, где-то только я, вот я в детстве, девчушка с огромными глазами и лицом, измазанным в соусе, вот я в футболке брата, стою на бетонной площадке во дворе нашего первого дома.

Мои мучительницы указывают на свои любимые фото, тыкают пальцем в надписи, которые сделали сами для меня, стихи о дружбе, крылатые фразы, затасканные цитаты, чужие слова, которые нашли в интернете и впихнули в этот лицемерный коллаж. У Ирис глаза на мокром месте, она перечисляет, за что именно меня любит, она сделала целый список, поместила его в правом нижнем углу, говорит, какая я умная, надежная, преданная, смелая. Именно это последнее слово оскорбляет меня – как плевок в лицо, оно обесценивает нашу историю, сводит на нет мою молчаливую исповедь. Я не хочу быть ни умной, ни надежной, ни смелой, мне не нужны никакие эпитеты, не нужны слезы, не нужны вечеринки и плакаты: в квадратных скобках рядом с моим именем пусто, у меня нет ни латинских, ни санскритских, ни французских корней, нет приставок и суффиксов, я – отсутствующая словарная статья.

Смотрю на них, не зная, что сказать, люди вокруг аплодируют, говорят, как это мило, как трогательно, я благодарю их, неловко обнимаю обеих, в желудке как будто кусок железа, суставы каменеют, я улыбаюсь с таким трудом, словно только что прошла пешком через весь город.

Я бы с удовольствием спалила этот плакат, смотрела бы, как он исчезнет, я жажду вернуться домой и искромсать его ножницами, порезать на мелкие кусочки, а затем проглотить.

Остальные гости подходят, вручают мне подарки и открытки, я оглядываюсь, пытаясь отыскать брата, я уверена, что он вот-вот появится, выключит музыку, оттаскает за уши всех присутствующих – пусть поймут, что делают мне больно, – но Мариано не появляется, люди приходят и уходят, у меня в руках растет стопка подарков.

– Мам, где Мариано? – спрашиваю, затравленно глядя на Антонию, она отвечает, что не пригласила его.

Гремит музыка, подруги уговаривают отложить подарки и пойти потанцевать, пришли Рамона, Марта, Дафна, приятельницы Ирис из клуба верховой езды, целая компания барабанщиц-мажореток, дети из семей, у которых работает моя мать, несколько одноклассников в льняных рубашках с коротким рукавом, сестра Карлотты, она подходит и чмокает меня в щеку, говорит, это от Карли, ведь она бы тоже хотела прийти, точно хотела бы, и готова расплакаться.

Нет, не хотела бы, да и не пришла, оглянись, думаешь, она где-то здесь? Думаешь, она здесь? Я хочу прокричать это ей в лицо, но меня гнетет и заставляет молчать понимание, что никто даже не старается понять, как стоит себя вести и как не стоит, никто не подумал о том, чего бы хотела я, на самом деле каждый сыграл отведенную ему роль, все идет по типичному сценарию вечеринки по случаю совершеннолетия: наилучшие пожелания, обещания, прощание с детством, обновленные обеты.

Ничего из происходящего вокруг не кажется мне допустимым и приемлемым.

Подруги визжат от радости, указывая на кого-то позади меня, я тяжело дышу, мечтая бухнуться на пол и закрыть глаза. Под влиянием их взглядов, чересчур широких улыбок и неестественно распахнутых от удивления ртов я оборачиваюсь – в зал заходит Андреа, на нем классические брюки и рубашка, в руках он несет букет роз. Он гладко выбрит, причесан, и мне кажется, что его красота вскоре доставит мне еще бо́льшую боль; он торжественно шагает вперед, элегантно держит в руках свежие розы, без капли смущения подходит ко мне и целует, я чувствую, как его влажные губы – воспоминание о прошлом – прикасаются к моим, сухим и потрескавшимся, кто-то продолжает хлопать в ладоши, а мать вздыхает от счастья: такой хороший мальчик, такой славный, такой правильный и подходящий.

Теперь я понимаю, почему не пришел Кристиано: его никто не позвал, более того, ему, скорее всего, ясно дали понять, чтобы не появлялся на празднике, ведь мать его не жалует, подруги тоже, они считают, что он не вписывается в мою новую, взрослую и куда более правильную жизнь, достойную святой.

Теперь их посыл становится все более очевидным: я должна переродиться, стать новой собой, теперь прежнюю девчонку с заскоками, ту, что бежит от себя, что дерется, закатывает сцены, пора отправить на покой, она – ошибка юности, с сегодняшнего дня я должна очиститься, натянуть на лицо самую красивую улыбку.

Я забираю у Андреа розы, прижимаю букет к груди, смотрю ему в лицо и внезапно понимаю, что никто из присутствующих даже не представляет себе, что я за человек.

Никто, кроме меня, не знает, что той ночью в последний день учебы именно я бросила камень в машину его отца, разбила лобовое стекло, как раз перед дискотекой, потому что хотела сказать: ничто не забыто, он еще должен заплатить за все.

Мне стоит сказать ему, что это он убил Карлотту, он и такие парни, как он; те, кто как будто очистил совесть, сходив на ее похороны, а на самом деле, когда Карлотта звала их гулять, поесть мороженого, им было стыдно пойти с ней; те, кто запирался с ней в кладовке, подглядывал в щелку, скрывался за кулисами, те, что говорили: приласкай меня, только сядь сзади, не хочу видеть твое лицо.

Андреа кладет руку мне на талию и просит на секунду отложить цветы: самое время потанцевать – теперь уже по-взрослому.

* * *

Учительница итальянского смотрит на меня снизу вверх, на ней леопардовое пальто-бушлат длиной почти до лодыжек, на голове каре с густой челкой, прическа не сбивается, даже когда она чихает, спрашивает, чем я планирую заняться после школы, видимо, пойду работать? Она обращается ко мне по фамилии, дважды, как будто не видит, что я стою прямо перед ней, и повторяет вопрос. Говорит, ты могла бы пройти курсы, получить новую квалификацию, что насчет дизайна или связей с общественностью, ты не думала пойти в армию, а может, поучишься еще три года и станешь медсестрой, в больницах зарплату не задерживают, а еще можно работать в салоне красоты или секретарем в какой-нибудь адвокатской конторе. Вряд ли у тебя получится стать спортсменкой, ты не особо сильна в легкой атлетике, плавании, беге, может, у тебя есть какой-то другой талант?

Она достает из кармана анисовый леденец, кладет в рот и с удовольствием рассасывает, конфета приклеивается к зубам, и она отковыривает ее ногтем.

Я отвечаю, что не знаю, мне нужно еще подумать об этом, она втягивает щеки, лицо ее как будто сжимается от недовольства.

До выпускных экзаменов остался месяц, я учусь, пока все остальные спят, днем я похожа на призрак, выпученными красными глазами пялюсь на доску, подчеркиваю что-то в книге так яростно, что того гляди продырявлю страницу.

Теперь даже Антония считает, что я переусердствовала, она стучит в дверь, когда я засыпаю, сидя в ванне с книгой на коленях, и грозится вызвать спасателей.

Она тоже бередит мне душу, заводит разговор о медицине, химии, астрофизике, говорит, что с такими мозгами, как у меня, можно в космос полететь или же работать с минералами.

Я составила календарь, в каждую клетку вписала то, что нужно повторить сегодня, все, что мы прошли с первого класса и до последнего урока, от вавилонян до Гитлера, от столицы региона Молизе до структуры ДНК, от аориста до Кардуччи, ничего нельзя упускать, нельзя оставлять пробелов, о чем бы меня ни спросили, я обязана дать ответ.

Я сижу в сумерках, как сова, часами заучиваю стихи на древнегреческом, стараясь соблюдать метрику – ямбический триметр, дактилический гекзаметр, анапест, – пытаюсь натренировать свою слабую и проницаемую память, хочу, чтобы она стала твердой, как сталь или алюминий, чтобы она надежно хранила даты, имена королей и королев, ритмы и мелодии, войны, эпидемии, алгебраические формулы, геометрические фигуры, ордера колонн и живописные полотна.

Иногда звонит Ирис, спрашивает, не злюсь ли я, не хочу ли поделиться своими переживаниями.

Отвечаю – нет, просто нужно учиться, учиться, учиться.

Она спрашивает, может ли чем-то помочь, есть вариант собраться втроем, позвать Агату, вместе обсудить рефераты, повторить что нужно, но я отказываюсь, я упрямая и непрошибаемая, как скала, я не сдаю назад, продолжаю рыть разделяющую нас траншею.

Андреа говорит, что на самом деле всем плевать на выпускные экзамены, а я просто извожу себя по пустякам, он уже на втором курсе экономического факультета, уже шесть экзаменов сдал, мои жалобы для него звучат как отчаянный писк голодного котенка.

Он дает мне воспользоваться своим компьютером, я хожу к нему домой, чтобы дописать реферат, но не рассказываю ему, какую тему выбрала, бешусь, если он ошивается поблизости в той же комнате, пока я работаю: болтается из угла в угол, играет в телефон, читает, слушает музыку в наушниках; одно его дыхание отвлекает меня и раздражает, поэтому я отсылаю его в гостиную и запираюсь на ключ, на два оборота.

Если ему нужно попасть в комнату, он стучит в дверь, я открываю, Андреа принес хлеб с ветчиной и стакан грушевого сока, он садится со мной рядом на кровать, говорит: успокойся; повторяет это раз за разом и наматывает мой локон себе на палец, я говорю, что уже забыла, что читала, из памяти стерлись три четверти выученного и я совсем не понимаю, что значит «конец истории» по Гегелю, не понимаю, не понимаю даже, что именно у него там закончилось.

Андреа говорит, что мне очень идет белый цвет.

Я краснею и разглядываю платье, которое сегодня надела: тонкие лямки, пышная юбка, из всех моих оно мне нравится меньше всего, но одно из немногих, которые еще чистые и висят в шкафу, – я постоянно учусь, постоянно потею, постоянно переодеваюсь, и мать ненавидит меня за это.

– Это сейчас не к месту, при чем здесь мое платье? – бросаю я и прячу складки юбки между коленями.

– Надо бы сходить на танцы, а тебе надо бы причесаться, – заявляет Андреа, он обеими руками собирает мне волосы наверх и аккуратно завязывает высокий хвост, говорит, так лучше видно лицо.

У меня загораются щеки и уши, теперь их ничто не прикрывает, весь мир их видит, они неестественно огромные, я тут же пытаюсь прикрыть их ладонями, прошу Андреа остановиться.

– Почему? – спрашивает он. – Тебе же идет, и мне нравится.

Я застываю на месте, его руки по-прежнему поглаживают волосы в хвосте, мои пытаются скрыть уши, я вижу, что он смотрит на меня и улыбается с таким видом, как будто любуется идеально ровным кругом.

Мне кажется, будто я оказалась где-то, в какой-то комнате или кладовке, и перед моими глазами снова встает тот день, когда мы катались на автодроме: он не смотрел на меня, а у меня ноги холодели от переизбытка чувств, все кружилось, все вертелось вокруг него, и вот я чувствую, как он подходит сзади, я поднимаю пистолет и стреляю, раз за разом попадаю в цель, побеждаю, больше нет никакого до и после, есть только это место – коридор, балкон, подземный переход, – и мы там одни.

– Хорошо, если хочешь, пойдем на танцы, – отвечаю я и наконец убираю ладони от своих ушей-локаторов, он сооружает у меня на голове пучок, держит в ладонях завитки моих волос, словно букет тюльпанов.

У Андреа поджарое тело, и когда остаемся вдвоем, мы лежим под одеялом в его кровати, я перестаю отличать север от юга, навязчивые, удушающие мысли отступают, а вместе с ними и все мои заморочки – чудовища, с которыми я сражаюсь и о которых не рассказываю; вижу лишь зубы, колени, пупок – есть в Андреа что-то осязаемое, материальное, что притягивает внимание, я больше не слышу шорохов в коридоре, не слышу, как ветки стучатся в оконное стекло, не замечаю гула машин, проезжающих по улице. Когда мы вдвоем, Андреа говорит шепотом, я не могу различить, что он говорит, но чувствую, будто знаю это – будто я сама вспоминаю и воспроизвожу его мелодичный голос.

В понедельник начинаются выпускные экзамены, письменная часть, но сейчас еще суббота, и я поддаюсь на уговоры – мы идем на танцы. Андреа настаивает, чтобы я не переодевалась и осталась в белом платье, которое так ему нравится, я закрываю тетрадь, выключаю компьютер, откладываю реферат, расчесываюсь, собираю волосы в хвост; у Андреа довольный вид, я же похожа на какого-то другого человека, которого никогда не существовало.

Мы ужинаем в машине, взяв пиццу навынос. Андреа включает радио, перескакивает с волны на волну, до меня долетают обрывки, фрагменты песен, а я тыльной стороной ладони вытираю с губ остатки соуса.

Место, куда мы едем танцевать, называется «Мовида», клуб недалеко от замка Браччано, как и многие другие заведения на береговой линии, работает оно только летом, рядом небольшой пляж со всем необходимым для отдыха, поле для игры в пляжный волейбол, залитая бетоном площадка для танцев, небольшой железный пирс.

Когда мы подъезжаем, то видим, что публика прибывает, но толпы пока еще нет, сегодня вечеринка в гавайском стиле, и кто-то на входе вручает нам гирлянды из искусственных цветов, я надеваю свою на белое платье и прячу под ней пятно от томатного соуса где-то в районе груди.

Я иду следом за Андреа, его друзья расположились за столиками возле танцпола, музыка гремит, создавая ощущение какофонии: популярные мелодии из восьмидесятых и девяностых смешиваются в неумелых ремиксах и спорят друг с другом, диджеи орут в микрофон, нелепо пытаясь расшевелить публику, – у них явно недостает воображения и таланта, и хотя они играют в разных кафе, ставят всегда одни и те же песни, месяцами, месяцами, годами, столетиями, и эти звуки как будто определяют нашу жизнь, они – своего рода провинциальный саундтрек.

Я здороваюсь с теми, кого знаю, жду, пока Андреа принесет мне выпить, я заказала клубничную «Кайпироску», он – «Голубого ангела», вокруг нас водоворот лиц, жители всех возможных окрестностей озера, они собираются здесь каждый вечер, так как выбирать особо не из чего, клубы даже не стараются быть лучше конкурентов, их всего три: в первом отдыхают по четвергам, во втором – по пятницам, в третьем – по субботам. Мы, люди, крутимся вокруг них, как спутники, они же неподвижны, как планеты или сама Вселенная.

Ирис видит меня в толпе, подходит, обнимает – она удивлена, как так, я все-таки решила выбраться, спрашивает, почему я ей не сказала, что приду, ведь можно было бы пойти вместе, у меня вид окуня, попавшегося на крючок, на ногах сланцы, на лбу отпечатались формулы, синус, косинус, тангенс; у Ирис пушистые ресницы, обильно накрашенные тушью, на губах красная помада, которая ей идет, она надела платье короче обычного, смотрю и опознаю в нем платье Агаты. А вот и она, подруги похожи как две капли воды – одежда, одинаковый макияж, – лишь немного различаются оттенками и парой деталей, аксессуаров. Как будто их отлили по одной форме, сделали на серийном производстве, как вещицы, которые продают на рынках и в супермаркетах в ярких коробках с выпуклыми буквами.

Я отвечаю, что мы решили рвануть в последний момент, Андреа хотел хотя бы ненадолго отвлечь меня от учебы, они говорят – это так мило с его стороны, а еще – мне идут зачесанные наверх волосы. Ирис особенно активно напирает на это – пять минут крутится вокруг меня, расписывает, какая у меня длинная шея, какой аккуратный затылок, так и говорит:

– У тебя красивый затылок!

– Ты сдала реферат в пятницу? – спрашивает Агата, поглаживая пальцами кончики волос; она распрямила их плойкой, и теперь они сияют как золото, как бриллианты.

– Ага, а ты?

– Нет, сдам в понедельник, учительница разрешила.

– А какую тему ты взяла? – встревает Ирис, хотя я никогда не обсуждала с ней свою учебу.

– Амур и Психея – про сам миф, про скульптуры… и еще много всякого, – небрежно бросаю я, не вдаваясь в детали.

Но она продолжает допытываться: на какие книги я ссылалась, какие цитаты приводила, как строила план, как развивала свои мысли, как будто то лето с чтением, Бэтменом и прыжками с мола еще не закончилось. Но это не так: сейчас совсем другое лето, Ирис взирает на меня с высоты блестящих туфель на каблуках, у меня гудит голова от мыслей про Шопенгауэра, Апулея, Канову, от звука, с которым учительница итальянского разгрызает леденцы, о том, что она предложила, – может, мне стоит отправить резюме директору супермаркета, да, оценки у меня, конечно, хорошие, но надо смотреть правде в глаза, зная мою семью, лучше начать работать, да, так будет лучше всего, как можно скорее начать работать, работать, работать.

Возвращается Андреа, здоровается с девочками, я за пару глотков выпиваю свой коктейль, людей становится все больше, Ирис и Агата принимаются танцевать, почти приклеившись друг к другу, обтираются одна об другую, бросают пылкие взгляды на окружающих парней. С тех пор как Агата рассталась с сыном цветочника, они взяли моду ходить парой – намарафетятся, строят глазки, играют с одеждой, – однако не терпят, когда к ним подходят слишком близко, они сами по себе, извиваются в самом центре танцпола, ловят чужие взгляды, точно золотых рыбок, но не отвечают взаимностью на попытки поухаживать за ними.

Я так не умею – ни соблазнять, ни очаровывать, я так и не научилась подавать себя, да и никогда не умела, я смотрю, как подруги танцуют, улыбаются друг другу, пьют, они несколько раз зовут меня присоединиться, будто делают вид, что я одна из них, говорят: ты отлично впишешься, мы тебе рады, – но я читаю в их глазах ложь, ведь для меня нигде и никогда не было места, я никогда никуда не вписываюсь.

Андреа тоже говорит, что мне надо развеяться, иначе зачем мы пришли, он тянет меня за руку, танцует, неумело притопывая ногами и выкидывая их вперед, не попадает в ритм, смеется над собой, кричит: раз даже я решил попробовать, то и тебе тоже нужно.

Чувствую, как на шее затягивается петля: сад, разбитый рядом с клубом, свежий, влажный воздух, что поднимается от озера, шепот мелких волн, когда они разбиваются о берег, – все вызывает у меня ощущение клаустрофобии, словно я заперта в железной банке, где нет ни одного отверстия для дыхания, а сверху давит строительный пресс.

Люди крутят запястьями и щиколотками, толкаются плечами, передают друг другу пластиковые стаканчики, доверху заполненные льдом, роняют на пол черные соломинки, кто-то недружелюбно смотрит на соседа, одни парочки отходят в сторону, держась за руки, а другие целуются прямо в толпе, демонстрируя всем свою открытую, бесстыжую любовь.

– Не стоило мне приходить, – говорю я Андреа, но он не слышит, продолжает улыбаться.

Подруги поют, пытаясь перекрыть грохот музыки, кричат, смотрят друг другу в глаза, между ними словно пробегает электрический импульс. Мне никак не удается настроиться на их частоту, оказаться на одной волне с теми, кто празднует окончание школы, не страшится будущего, кто думает, что может выбирать, кому не нужно платить кредит за квартиру, у кого есть отец в галстуке или без него, мать, что печет пироги и смотрит телевикторины, братья, которые не рискуют оказаться за решеткой и которых приглашают на дни рождения.

Время идет, людей все больше и больше, они кажутся мне одним-единственным жирным телом, кожа влажная от пота, волосы пахнут гелем для укладки, обувь испачкана травой, ребята передают соседям сигареты, бросают на землю окурки и пустые пачки, на поверхности озера плавает оставленный ими мусор, произведенные ими отходы, как будто есть надежда, что они исчезнут сами по себе, пойдут ко дну.

Однажды Андреа сказал, что любит меня, мы сидели на пляже, хотели посоревноваться, кто насчитает больше упавших звезд, хотя в ту ночь они не падали, и, естественно, мы не насчитали ни одной, оба набрали ноль очков, ни одного загаданного желания, Андреа прикончил бутылку красного вина и разговорился, я закашлялась, как отец во время приема пищи, когда ему не нравится гарнир, я попыталась прочистить горло, изобразила хрипоту, лишь бы скрыть то, что казалось мне ошибкой, неверно решенным уравнением.

Я говорю, что хочу домой, но Андреа настаивает, что веселье только началось, но если мне что-то не нравится, я всегда могу с ним поделиться, однако я не признаю2сь, не каюсь – и не получу отпущения грехов, молчу и дальше, из-за пучка на голове я чувствую, как зудит кожа, я хватаю воздух ртом, бросаю свой стаканчик в ведро, уже переполненное чужими отходами, чужими жизнями и мыслями, – я не могу поверить ему свои страхи, я уверена, что он не поймет, без вариантов, я точно покажусь ему чудаковатой и злой. Как рассказать о ревности, о страхе, о потере, о планах на будущее, которым не суждено стать реальностью?

Когда он переключается на кого-то из друзей и заводит разговор, я отхожу в сторону, пролезаю между их телами, чувствуя влагу, чувствуя их надежды.

Отсюда никак не уехать: набережная озера Браччано отрезана от жилых домов, и нет ни маршруток, ни автобусов, не поймать попутку, можно добраться только на машине и на мопеде и точно так же потом вернуться домой; ну и ладно, я бреду по обочине, прохожу мимо машин, припаркованных вторым рядом, мимо разговоров ребят, которые пытаются решить, заходить в клуб или нет, мимо тех, кого тошнит остатками ужина на ствол настоящего тополя или искусственной пальмы, тех, кто распаковывает презервативы на пляже.

Я продолжаю путь, прохожу мимо закрытых ресторанов, пабов с заколоченными дверями, деревянных киосков, где днем продают напитки и фруктовый лед, слышу только шум озера, этот звук совсем не похож на гул моря, озеро шумит не всегда, лишь изредка его можно услышать, его гладь, как правило, безмолвна, она стоячая, неподвижная, блестящая и похожа на поверхность зеркала, лишь ветер иногда заставляет ее петь.

Чувствую себя белой точкой посреди кромешной ночи, ей неведомы сочетания цветов и композиция, на голове пучок, на мне платье с конфирмации, гирлянда из искусственных цветов на шее, томатный соус, пот под мышками, смачно шлепающие сланцы.

Передо мной останавливается мопед, Кристиано снимает закрытый шлем, говорит, что я сошла с ума, ночь на дворе, нельзя же бродить в одиночестве, что за дурная привычка.

Отвечаю, что это не его дело и не нужно за мной следить.

Он говорит, что ни за кем не следил, просто ехал забрать подругу из города и тут заметил меня – длинные ноги, странная прическа, я сама на себя не похожа.

Я разглядываю его: новая рубашка, но уже с помятым воротником, приторный запах одеколона бьет в нос, слишком сильный и резкий, глаза красные, как будто он обкурился, шнурки развязались, – но я ему рада, думаю, так происходит со всеми неправильными людьми: приятно встретить кого-то похожего на тебя.

– Помнишь парня, с которым я встречалась, Лучано? Вы еще его дом обнесли. Он мне сегодня сообщение отправил, хотел пожелать удачи на экзамене в понедельник. Написал на телефон, который мне достался за его счет, – говорю я, подходя поближе.

Кристиано хохочет, и меня тоже пробирает на смех.

– А я знал, что он тот еще имбецил, мы у него в шкафу нашли белого плюшевого медвежонка и трусы, которые он еще в садике носил.

Кристиано двигается вперед, ближе к рулю мопеда, и передает мне шлем.

Я сажусь на сиденье, расправляя порядком надоевшую неудобную юбку, мопед срывается с места, Кристиано, как всегда, гонит, точно изголодался по скорости, выезжает обратно на главную дорогу, не освещенную фонарями, она идет вдоль озера, мимо леса и полей, здесь пахнет зеленью, хвоей, что падает на землю с сосен.

Дорога нашей жизни, дорога, которую мы знаем как свои пять пальцев, с которой озеро видно лишь вдали, но целиком, от одного берега до другого, самое темное пятно в окружающей его тьме; дорога, ведущая к Музею авиации, к закрытому в семидесятых годах свинг-клубу, к питомнику с растениями и статуями ангелов, к виллам на скалах, к лисицам, которые могут броситься под колеса, если не заметить их вовремя.

Я покрепче обхватываю Кристиано за талию: во-первых, я замерзла, во-вторых, так правильно.

Немного погодя он спрашивает:

– Готова?

Я понимаю, к чему нужно быть готовой, а к чему нет, и отвечаю:

– Да.

Кристиано жмет на газ и выключает фары.

Мы ныряем в темноту.

Пожар

1. То, насколько ты изменилась, мимикрировала, превратилась в копию Агаты, хотя, я думаю, тебе никогда не стать такой же, как она.

2. Твои раздражающие попытки вытащить меня гулять втроем, вовлечь в разговор, несмотря на то что мне явно неинтересно.

3. Чрезмерные усилия, которые ты приложила к организации моего дня рождения, а точнее восемнадцатилетия, хотя праздник в итоге был совсем не похож на то, чего хотела я.

4. Безразличие, которое ты неоднократно продемонстрировала по отношению к нашей дружбе – дружбе, принадлежащей только нам, в которой нет места для третьих и четвертых лиц.

5. Ваш несчастный плакат: я сложила его и засунула в шкаф к другим вещам, которые не хочу видеть каждый день; прилагательное «смелая», хоть я и объясняла, что мне оно не подходит.

6. Дискотеки, во время которых вы сторонились меня, потому что я встречаюсь с Андреа и не желаю тереться о других представителей мужского пола, которые случайно окажутся рядом.

7. Звонки домой, которые стали все реже, а потом прекратились, неотвеченные вызовы, наш секретный код, наша тайна… вот в чем моя главная претензия – у нас не осталось секретов.

8. Сообщения, в которых полно беспокойства и заботы, хотя в жизни мы стали общаться холодно и отстраненно.

9. Выпускной экзамен: ты не пришла поддержать меня, да, я сама просила тебя этого не делать, но это запрет, который следовало нарушить, а ты этого не поняла, а потом твой выпускной экзамен, на который ты пригласила и Агату тоже, а в конце выразила благодарность «моим подругам», это отвратительное множественное число, куда ты впихнула и меня.

10. То, что ты, зная о моем прошлом, решилась отойти в сторону, поставить точку и начертить новый разносторонний треугольник. Я ненавижу треугольники, я за прямые линии, соединяющие две точки и никуда не отклоняющиеся.

Как и просили, для Ирис я составила список, отметила каждый проступок, которым она задела меня за последние несколько лет. После того как я отдала ей этот список – я написала его на бумаге и сама отвезла ей домой на велосипеде, – на несколько недель между нами повисло молчание.

Я сижу дома у Андреа, время к вечеру, уже стемнело, вокруг тесно жмутся друг к другу домики, оранжевые и желтые картины на стенах, автоматические ворота, живые изгороди похожи на тени, а мы с Андреа голышом лежим под простыней в его постели, прячемся, он говорит:

– Давай притворимся, будто мы исчезли, что никому нас не найти, нас обоих.

Наше дыхание под хлопковой тканью кажется горячим, тела мягкие и влажные, мои рыжие волосы повсюду, забиваются в рот, залезают под мышки, падают на глаза и ослепляют. Но я все равно думаю, что это жалкое, тесное пространство кровати, эта близость тел – лобок, ключицы, пальцы ног – нравятся любой версии меня, задире и драчунье, пугливой и дерзкой, отчаянной и невоспитанной.

Я смотрю на Андреа вблизи, осознаю, что мне хочется рассматривать недостатки в его внешности, я приглядываюсь, чтобы отыскать их: родинка на крыле носа, шрам на губе, острые кончики ушей, крупный кадык, что становится еще более заметным, когда он сглатывает слюну, кости местами слишком сильно выпирают, не особо заметные мускулы – он явно не уделяет им должного внимания, – бледная кожа, даже летом, руки с длинными, как будто женскими пальцами, коротко остриженные ногти, то, что он не повышает голос, даже когда злится, черные точки на спине, сухая кожа на коленях.

В его комнате стоит двуспальная кровать, есть выход на небольшой балкон, на краю стола сложены отглаженные матерью рубашки, стены плотные, покрашены в голубой цвет, оттенок сентябрьского неба, я тайком подглядываю за его миром, тяжело дыша и прижимаясь к его телу, пытаюсь слиться с ним, раствориться в этом теле, как шов после операции, такой, которым латают глубокие раны, организм должен поглотить его, сделать своей частью.

Телефон вибрирует, приходят какие-то сообщения, но я их не читаю: сейчас меня нет, мы исчезли, как говорил Андреа, и пусть кричат, пусть зовут по имени, все равно нас не найдут.

Когда я выхожу на улицу, у меня припухшие губы, в ногах ощущение жара, я смотрю на экран и вижу, что пишет Ирис: она прочитала список и теперь хочет извиниться, потому что поняла, сколько боли мне причинила, говорит, оставила в моем почтовом ящике свой список – десять пунктов, которые помогут начать все сначала.

Я неподвижно стою рядом с велосипедом в мерцающем свете фонаря, ощущаю, что теперь они оба, Андреа и Ирис, снова принадлежат мне, я отвоевала их, сохранила, несмотря на нападки и вторжения третьих лиц, которые всеми силами пытались нас разлучить.

Мое нутро где-то в районе живота полнится этой уверенностью, гордостью, я вскакиваю в седло и кручу педали, убрав руки с руля, напеваю под нос песню Джанны Наннини, недавно услышанную по радио:

Я возвращаюсь в исходную точку,Погашу свет – и ты исчезнешь,Пара мгновений,За этим туманом,За бурей —Ясная, долгая ночь,Она подойдет к концу,Но именно нежность —Вот что нас пугает.

* * *

Я поступаю на философский факультет, назло, из вредности, в наказание, бросив вызов, я и мой аттестат с отличными оценками, я и мои неприлично длинные волосы, мои выгоревшие на летнем солнце ресницы, мои худеющие бедра, моя усыхающая грудь. Меня привела туда та часть моего характера, что вечно стремится доказать всем: я тоже чего-то стою. Они твердят: курсы переподготовки, медицина, хирургия, работа в офисе, – а я отвечаю: Мартин Хайдеггер.

Поступить на факультет иностранных языков казалось слишком просто, как и на филологический или на политологию, мне необходимо найти бедствие на свою голову, хватить через край, вытащить из морской воды самую костлявую рыбу и разом проглотить ее. Во рту чувствуется металлический привкус от слишком усердного жевания, болтаются остатки неудачной трапезы, и я не знаю, сплюнуть их в траву или проглотить, запив литром апельсинового лимонада.

Я позвонила Мариано и сказала ему:

– Теперь я буду изучать Маркса и наконец пойму, что такое капитализм.

Брат смеется.

Вся моя учеба похожа на тесный контейнер без окон, плотный параллелепипед, хозяйственную постройку, которой никогда не стать полноценным зданием, мне пришлось с нуля и в режиме чрезвычайного положения создавать новое пространство, чтобы вместить свою интеллектуальную деятельность. Для этого я изобрела ритуалы, установила сроки и скорость работы, составила календарь.

Часто я занимаюсь у себя в комнате, она никак не изменилась в лучшую сторону, наоборот, с годами становится менее яркой и более безликой, она похожа на комнату детей, которые уехали на каникулы, бросили в углу баскетбольный мяч, оставили на кровати смятое постельное белье с медузами и морскими звездами.

На стену у шкафа я повесила расписание занятий, список книг, которые нужно прочесть, список книг для углубленного изучения отдельных тем, список книг, которые нужно отксерить, список книг, которые я уже отксерила, список книг, которые я нашла, список книг, которые я не нашла, список книг, которые я успела возненавидеть, список слишком больших книг, чтобы их можно было полностью отксерить, и поэтому придется читать в библиотеке, список книг, которые невозможно прочитать, список книг, на которых я выместила всю свою злость, список книг, в которых не хватало страниц, список недостающих страниц.

Чтобы учить, запоминать и понимать, мне нужно писать, другого способа нет, поэтому я исписываю страницы блокнотов и тетрадей заметками, вопросительными знаками, многоточиями, незаконченными фразами, фамилиями известных людей, написанными с ошибками, рисую стрелочки, соединяющие даты и события в схему, записываю названия книг в кавычках, неточные и записанные в спешке цитаты, чтобы как-то связать между собой понятия, мне нужно сосредоточиться, очистить пространство вокруг себя, выжать и выдоить каждую клетку мозга.

Я раздваиваюсь: одна сидит в поезде, вторая сидит на скамейке, идет дождь, вода извергается потоком, и вторая я пытается укрыться под навесом, с которого капает и течет, первая я как раз проезжает мимо, поезд не останавливается, машинист решил пропустить эту остановку, вторая я не сходит со своего места, она не знает, как вернуться домой, первая я рассеянно разглядывает вторую из окна, отвлекается на капли, что дорожками сбегают по стеклу, сверкают молнии, одна попадает в голову, вторая – в хвост состава, и вторая я, та, что все еще сидит на перроне, замечает, что молнии касаются поезда одновременно, а что я, которая находится в поезде? Что она видит? Она всю жизнь видит только мир, проносящийся за стеклом поезда, не видит смысла в другом, видит лишь череду знакомых мест, где она никогда не бывала, но узнаёт их, когда они появляются и исчезают.

Пока я думаю об этом, в гостиной слышится гул голосов: мать и близнецы о чем-то ропщут, а отец прерывистыми звуками, напоминающими кряканье, пытается их перекричать, – я не могу понять, ссорятся они или безмерно рады чему-то, думаю, что скорее первое, безграничное счастье никогда не поднималось на наш этаж.

Я на взводе, выхожу из комнаты, они мне мешают, да и вообще изучать физику на философском факультете – это издевательство какое-то, я туда поступила не для того, чтобы тратить время на физику, тем более на облегченную программу, выжимку, методичку из серии «физика для чайников», для слабоумных, я появляюсь на пороге и кричу:

– Я тут учу теорию относительности Эйнштейна, можно, пожалуйста…

И вдруг замолкаю: на кухонном столе стоит какой-то черный предмет с гладким экраном, разъемами для проводов, антенной, кнопкой «Вкл/выкл».

– Синьора Феста хотела его выбросить, – говорит мать, словно оправдывая присутствие в доме этого чудища, своего рода уступку привычному порядку вещей, которой уж точно никто не ожидал.

Отец катается на кресле взад-вперед, ударяется им об стол, его исхудавшие ноги вздрагивают от каждого столкновения, он весь мечется от нетерпения: то, что сейчас происходит на нашей кухне, – шумный праздник его жизни, великие перемены, он даже просить о таком не смел, а тут явилось благословение, которого ранее не посылал ему ни один святой.

Близнецы уже завладели пультом, они внимательно разглядывают его, изучают функции; телевизор старый, ему уже, наверное, больше пяти лет, для других это мусор, для нас – манна небесная.

Я ничего не говорю, стою поодаль от стола – я все-таки не в первый раз вижу телевизор, в чужих домах мне доводилось видеть разные аппараты, на другие я заглядывалась в витринах магазинов электроники, на экраны третьих – тех, что вешают на стену под потолок, – глядела в пабах и в барах любовалась ими, ненавидела, восхищалась, забывала, но все-таки хотела иметь такой же.

Жизнь без телевизора была нашим проклятьем и нашей причудой, мы могли говорить об этом во всеуслышание и дерзко заявлять: у меня нет этой штуки, ничего не знаю, понятия не имею, о чем речь.

Долгое время мы находились в стороне от разговоров, с трудом пытались уловить смысл чужих бесед, темой которых становилось нечто непостижимое, – да, так мы узнали, что значит «невозможное», столкнулись с ним, потому что вещь или принадлежит тебе, или не принадлежит, ты или можешь ее потрогать, лизнуть, стереть с нее пыль, сломать, или не можешь; именно состояние неимения стало моим кордоном, на охране которого я стояла.

Легкость, с какой мать сообщает нам о том, что нарушила свое же собственное правило, встреча с тем, что представлялось нам избыточным, неоправданным, выбивают меня из колеи, я, точно кукла с кудрявыми локонами и кружевами на юбке, молча сажусь за стол, а они продолжают суетиться, отцовское кресло со стуком врезается в деревянную ножку, кухня похожа на черную дыру, которая засасывает нас, ее гравитационное поле не позволяет нам двигаться.

Потребовалось немного работы руками, череда проклятий, перестановка мебели в поисках отверстия, в которое можно просунуть провод от антенны, пересмотр наших потребностей, возведение импровизированного алтаря – и вот телевизор находит себе место в гостиной у стены, на двух ящиках из-под фруктов, в которых мать обычно хранит лук и картошку; она взяла проволоку, связала их между собой ловкими быстрыми движениями, в ее воображении они уже обрели декор и пестрят цветами, посаженными на клей.

Близнецы, вытаращив глаза от волнения, устраиваются на диване, отец наконец отклеивается от стола, подъезжает к нужному месту, описав полукруг, мать садится на подлокотник, диван у нас маленький, никто не предполагал, что нам понадобится уместиться на нем всем семейством, незачем одновременно занимать одно и то же место, потому что раньше у стены не на что было смотреть, а нам не о чем было говорить.

Телевизор включается, и мы как будто настраиваемся на одну волну, ослабляем нашу внутреннюю оборону – иммунитет против нормальности, я все еще сижу за кухонным столом и вижу в дверном проеме их покачивающиеся затылки, вытянутые напряженные шеи, слышу их реплики, слышу, как они начинают ссориться, потому что не смогли договориться еще раньше, и, словно волею печального совпадения, их перепалка воспроизводится на экране.

За короткое время они успевают поспорить из-за чужого спора, поспорить о том, есть ли толк в спорах, поспорить из-за того, что стоило только полчаса посмотреть телевизор – и уже начался спор, поспорить о наличии телевизора, об отсутствии телевизора, о собственной неспособности молча и воспитанно посмотреть программу передач на государственном канале.

Я встаю, но меня никто не замечает, мне хочется есть, но неизвестно, когда будет готов ужин, я возвращаюсь в комнату и разглядываю лист бумаги, на котором нарисован поезд, смотрю на точку А – место, куда ударил первый разряд молнии, в точку В, куда ударил второй, на стрелку, которая обозначает движение поезда, на точку М – это я, та я, что сидит в вагоне, и та, что осталась на скамейке, точно знает: та я, что в поезде, обречена, потому что, если в поезд во время движения дважды ударит молния, до пункта назначения ему не доехать.

* * *

Однажды июньским днем я иду к озеру, прихватив с собой учебники, герменевтический круг, скептицизм Монтеня, процесс над Галилеем, – я готовлюсь сразу к трем или четырем экзаменам; автоматы, консультации, рефераты, которые нужно дописать, озерный бриз, не имеющий вкуса и запаха, я опускаю ноги в воду.

Прошли месяцы школьных каникул и веселых брызг, долгие дни, ленивые жаркие полуденные часы, я снова попалась в клетку, заперла себя в очередном летнем отпуске, таком кратком и незначительном, что он проносится мимо, как луч света. Лето стало короче, озеро в лучах заката похоже на тигра: свет распадается на полосы – желтые и черные – там, куда солнце еще дотягивается, а с другой стороны уже надвигается ночь. Когда я беру с собой книги и устраиваюсь на пляже возле старого города, то всегда смотрю на небо, наблюдаю, как зарево понемногу исчезает с домов и, даже если нет ни облака, дымка сгущается и покрывает все вокруг.

Я разворачиваюсь спиной к закату и иду назад – туда, где оставила свое полотенце, – вижу стоящую в паре метров девушку, она тоже разглядывает меня, держит на поводке маленькую собачку. Поводок голубой, девочка желтая, она подходит, широко улыбается и представляется:

– Я Элена.

Я уже видела ее в Ангвилларе, но только издали, казалось, она всегда и везде к месту, осторожна и окружена подругами. Хоть нас так никто и не представил, я кое-что знала о ней: в какую школу она ходила раньше, с кем встречалась, знала о той ночи, когда она перепила и поехала в «Лебедей» – так называется дискотека в Витербо, – и пока она танцевала, черное платье сползло, обнажив ее большую грудь, многие потом клялись, что видели ее левый сосок.

Я вполголоса называю свое имя, мне совершенно не хочется поддерживать разговор, все мысли заняты учебой, поездка на озеро задумывалась как сопровождение к занятиям, а не способ отвлечься, сегодня только среда, поэтому купальщиков мало, даже летом и даже там, где мы сейчас находимся, под скалой, рядом с местом, где дорога круто поворачивает в сторону, его еще называют «кружевной каймой».

Элена отвечает, что знает, кто я, что видела меня в окрестностях с подругой, похожей на актрису, и я говорю, что ее зовут Ирис. Элена устраивается на моем полотенце, отпускает собаку, и та бежит к воде, обнюхивая камни, а сама она принимается рассказывать много разных вещей о себе: где живет, как так вышло, что никто не удосужился нас познакомить, кажется, что траектории наших жизней до этой минуты лишь слегка соприкасались; она перечисляет, где и как мы могли столкнуться, она учится на модного журналиста и не уверена, что у нее когда-нибудь будут хорошие оценки, читает приключенческие романы, любит путешествовать, в детстве занималась балетом, но ноги у нее кривые и не получается держать равновесие.

То, о чем она рассказывает, мне неинтересно, хочется вытащить из сумки книги и возобновить чтение с того места, на котором оборвалась нить моих размышлений, я проклинаю себя за то, что вообще вышла из дома, лучше бы закрылась на ключ в комнате, придвинув к столу вентилятор.

Элена радуется нашей случайной встрече, а мне непонятен ее энтузиазм, я не могу никак его объяснить, она кажется дружелюбной, непринужденной, совсем не скованной, отлично шутит, и я думаю, что она красивая: у нее загорелые, пусть и не слишком длинные ноги, пышная грудь, тонкая талия; присмотревшись получше, я замечаю, что волосы у нее крашеные, и тут же узнаю, что ее мать действительно работает в парикмахерской, может, я тоже хочу туда сходить, салон недалеко от церкви Святого Франциска, я же отвечаю, что меня тоже стрижет мать, не потому, что это ее работа, а потому, что в этом есть необходимость.

Элена все равно предлагает пройтись до салона, хотя бы сделать маникюр гель-лаком – черным, серебристым, серым, – кажется, мне как раз лучше всего пойдет серый, бесплатно, в подарок, а потом можно будет вместе выпить чего-нибудь.

Говорю, даже не знаю, посмотрим, я не особо много внимания уделяю лаку на ногтях и игристому вину, что пьют в качестве аперитива.

Мы все равно обмениваемся номерами, и она оставляет меня в покое, чтобы я могла позаниматься, встает, отряхивает свое платьице в горошек, подзывает пса – его зовут Джин, – улыбается и поясняет, что это в честь напитка, как джин-тоник, я же смотрю, как она удаляется, покачивая бедрами, Джин снова бежит на поводке, он снова голубого цвета, а Элена – снова желтого.

С тех пор она часто пишет мне, но не наседает, она не назойливая, но с завидным постоянством заезжает за мной на новой белоснежной машине, похожей на городские такси, говорит, как славно было бы доехать до пляжа во Фреджене, на озере есть частный яхт-клуб, туда никто не ходит, поэтому вода чистая, рядом стоят лодки, лужайка всегда аккуратно пострижена, а еще она нашла в интернете рецепт домашнего кетчупа, хочет приготовить и макать в него начос и картошку фри.

После стольких лет безразличия Ирис знаки внимания со стороны Элены вызывают у меня чувство, что я ей важна, поэтому я без особых колебаний вовлекаюсь в придуманные ею авантюры, на время откладываю книги и ухожу на пляж, потягиваю «Маргариту», делаю вид, что умею готовить, пытаюсь приготовить соус гуакамоле, смотрю телевизор с отцом Элены, он адвокат и культурист, и ее младшим братом, который обожает горы и фотографирует диких коз и альпийских козлов.

Мы вместе смотрим ее любимые фильмы с Одри Хепберн – «Завтрак у Тиффани» и «Сабрину», – засыпаем в одной кровати, нас словно охраняют стены ее комнаты, увешанные черно-белыми модными плакатами и вырезками с Синди Кроуфорд, Наоми Кэмпбелл и нью-йоркскими небоскребами; заветная мечта Элены – поселиться на Манхэттене, но можно и в Калифорнии или в Голливуде – словом, везде, где есть вода, она говорит, что в Штатах причалы называют пирсами, они длинные и совсем не похожи на наш, маленький, скользкий, ни на что не годный, рядом с американскими пирсами есть луна-парки, а пляжи такие огромные, что там можно играть в теннис.

Мы лежим на полосатых шезлонгах в яхт-клубе и пьем апельсиновый лимонад, я рассказываю Элене кое-что о себе, о своем душном, губительном доме, который пожирает людей и вещи, доме-убийце, об отце и матери, о том, что тоскую по брату, о розовом медведе в моей комнате – Ирис нарекла его Баббл, в честь жвачки из нашего детства, – о близнецах и об их неисправимом великодушии.

Мне удается составлять осмысленные фразы и как-то определить, кто для меня Андреа, в общих чертах пожаловаться на наше прошлое и воспеть настоящее, впервые пытаюсь облечь в слова то, что мне довелось пережить, не рассказываю о ночах с выключенными фарами, проведенных с Кристиано, намеренно не касаюсь отдельных событий, стараясь казаться привлекательной, загадочной, часто говорю: «Эх, знала бы ты! Чего со мной только не случалось, впрочем, ладно, забей, иногда я теряю голову, натурально теряю эту дурную башку». Внезапно то, что я слегка с гнильцой, становится понятным и уместным: я становлюсь девушкой, в глазах которой таится нечто необъяснимое, и это в ней завораживает.

В конце концов я заявляю, что хотела бы жить где-нибудь далеко, в Конго, Японии, Полинезии, что я бы, как и она, не отказалась каждое утро завтракать, сидя напротив витрины ювелирного магазина, замирать, разглядывая колье и серьги, которые не могу купить.

Наше времяпрепровождение с Эленой выглядит таким естественным, мы становимся близки, как будто познакомились еще в детстве и она сопровождала меня всю жизнь, а вместе с ней приходят и вещи, о которых я раньше и помыслить не могла. Элена находит тысячи способов платить как можно меньше, но при этом веселиться по полной, не дуется, если я беру с собой книги и занимаюсь, она придумала несколько своеобразных ритуалов для нас, например ездить на машине смотреть закат на озере, когда мы возвращаемся с моря; закат знаменует собой конец дня, солнце не может окунуться в воду, та лишь отражает его тускнеющие лучи.

Мы говорим:

– Пока, солнце, прощай, солнце, – и смеемся.

Ирис не рада моему новому знакомству, при встрече она постоянно твердит, что не нужно доверять Элене, я же думаю, все дело в ревности и угрызениях совести: теперь, когда я больше не одна, когда перестала быть третьей лишней, она опасается, что я могу предпочесть ей кого-нибудь другого; то, что я могу ей досадить, лишить ее надежды, буквально заводит меня, и я упиваюсь своим злорадством – жизнь идет, и ты получаешь то, что взрастил, пожинаешь плоды своих ошибок.

У Элены нет парня, она недавно вышла из долгих отношений – почти шесть лет! – и старается рассказать все возможное об Алессио, ее былой любви, от его цвета волос до того, как он вытирал пододеяльником живот, закончив свое постельное представление, поэтому я тоже говорю о телах, расставаниях, любовных перипетиях, и моя речь льется с какой-то необычайной, невероятной легкостью, сама собой, стоит мне только открыть рот.

Заканчивается сессия, и у меня получается хорошо сдать все экзамены: на двух я получила максимум – тридцать баллов, на остальных – двадцать восемь и двадцать пять, – эта последняя оценка довела меня до слез, я порвала две тетради и подумывала сожрать четыре пачки распечаток, я старалась, училась, ночами – как сова, как куница, – я стала зверем, что показывается только в темноте и просто хочет выжить.

Элена сдала всего один экзамен, но выглядит беззаботной, кажется, она рада, что может развлекаться еще пару-тройку месяцев и не думать ни о чем, она уговаривает меня отпраздновать, просит привести Андреа и пару его друзей, я сдаюсь, я полна решимости как минимум на месяц забыть об учебе и тетрадях с заметками, – так рождается новая летняя компания, возникает из ниоткуда, и неизвестно, как скоро она исчезнет, будто очередная комета.

Желая похвастаться новообретенной дружбой, на вечеринку я зову Ирис, мы все собираемся перед платным пляжем, на котором уже закрыли все зонтики и сложили шезлонги, у нас с собой три бутылки теплого белого вина и музыка, доносящаяся из колонок автомобиля с опущенными стеклами, я пью, пью, пью, смеюсь и жеманно опираюсь на плечо Элены, повторяю ее нежные движения в танце, а потом беру ее за руку и тащу к воде. Андреа ныряет вслед за нами, остальные – за ним. Ирис остается на берегу, у нее сухие волосы, вытянувшееся лицо, она похожа на черного ворона.

Ее печаль вызывает у меня безудержную радость, я скачу среди волн, распускаю волосы и трясу головой, у меня крепкие бедра, тонкие икры, я бледная, моя рыжая грива на фоне неба кажется кровавым пятном, у меня по венам как будто разливается это неожиданное ощущение собственной красоты, ощущение счастья: я получила то, чего желала, мне не пришлось изворачиваться, не пришлось никого бить, толкаться и распихивать локтями, теперь я обрела то, чем можно гордиться, уверенность, что я могу нравиться всякому, кто на меня взглянет.

Снова смеюсь – счастливая, опьяневшая, – запрыгиваю на руки к Андреа и целую его, кругом вода, он напоминает змею, а я – осьминога, музыку еле слышно, но она звенит в воздухе, и кто-то, проезжая на мопеде по шоссе, нажимает на клаксон, как будто хочет сказать нам, что мы все делаем правильно, мы смелые, свободные, взрослые.

Сейчас я и правда чувствую, как будто выросла, взошла, как тесто, накрытое полотенцем, я поднялась, напиталась воздухом, хвалюсь и надуваюсь от гордости за свои успехи: экзамены сданы, Андреа меня любит – конечно, любит, – Ирис поплатилась за свои слова о том, что я «смелая», за десять пунктов, которые дают мне право ее ненавидеть, Элена – как шальная пуля, как прыжок в будущее, стало ясно, что я теперь могу делать что хочу и быть кем хочу.

Я издаю низкий гортанный звук, похожий на крик озерной птицы, подражаю какому-то животному из Красной книги, извиваюсь, как уж, представляю, что у меня вместо ног перепончатые лапы, как у чаек, задержав дыхание, делаю кувырок под водой, мне пришлось тяжко, пришлось многое разрушить, но теперь я здесь – мне тоже доступно безграничное счастье.

Я сглатываю озерную воду, и у меня вырывается смешок: она пресная, нет, сладкая, приторная, у этой воды, у этого болота вкус как у черешни, как у мандаринового варенья, как у зефира, я кричу во весь голос: озерная вода всегда была сладкой!

И повторяю:

– Озерная вода сладкая!..

Я кричу во весь голос.

* * *

– Кристиано, окажи услугу. Подъезжай к моему дому, захвати с собой два закрытых шлема, две канистры бензина и прикрой чем-нибудь номер мопеда.

Я вешаю трубку, моя рука дрожит, ходит ходуном, если бы я сейчас держала в ней чашку кофе, то непременно разлила бы его на пол. Я стою в одних трусах, часто дышу, рассматриваю свои ступни, они тоже дрожат, будто вибрируют, я хватаю черный кружевной бюстгальтер, застегиваю его, сначала спереди, потом переворачиваю крючками назад, поправляю чашечки, уместив в них грудь, надеваю лямки на плечи, натягиваю черные джинсы, до того лежавшие на стуле, надеваю кроссовки, ищу толстовку, но вокруг все двоится, троится.

Прошло уже пять часов, а я так и не обрела покоя, не могу ни присесть, ни опереться о стену, я помочилась уже десять раз и потеряла больше жидкости, чем было нужно, я как будто таю.

Телефон зазвонил, когда я еще в пижаме жевала яблоко, я старательно почистила его, держала нож так, чтобы не пораниться, снимала кожуру, не отрывая взгляда от плода.

В трубке кто-то смеялся, но я не смогла распознать, кому принадлежал этот смех и этот голос; звонивший сказал, что Андреа кое-что натворил, может, я хочу узнать, что именно?

Я ответила, что не хочу, бросила трубку, номер был незнакомый, пару минут спустя пришло сообщение от самого Андреа: «Пожалуйста, прости меня, ничего не было, клянусь, я просто зашел выпить кофе».

Я снова и снова смотрела на экран «Моторолы» – старой, верной, неубиваемой – и надеялась, что она взорвется, со всеми сообщениями и контактами, отпечатками дней и месяцев.

Незнакомец позвонил снова, на этот раз со скрытого номера, на этот раз я решила выслушать его.

– Твой парень замутил с твоей подругой, мы около ее дома, он там с ней, мы уже трижды звонили в домофон, а он все не выходит.

Я помотала головой из стороны в сторону, как будто пытаясь стряхнуть с себя невыносимую правду, потом снова услышала смех в трубке – смеялись надо мной, – а потом звонок прервался.

Я позвонила Андреа, он не ответил, позвонила снова, он опять не ответил, позвонила три-четыре-пять раз, он так и не ответил; тогда, пробежавшись по сохраненным номерам, я набрала Ирис.

– Андреа с тобой? – спросила я, даже не здороваясь.

– Со мной? Нет, я у бабушки в Монтерози, а что? Что-то случилось?

– Говорят, Андреа дома у кого-то из моих подруг.

– Не у меня.

На заднем плане слышались звуки, доносящиеся с кухни, включенный телевизор, шел выпуск новостей на местном канале, звон тарелок в мойке, я повесила трубку.

Я почувствовала, как будто меня начали душить, всадили в горло гарпун, я почти потеряла сознание, лишилась чувств, начала бродить взад-вперед по комнате, туда-сюда, вверх-вниз, открыла окно, на улице ездили автомобили, хозяева выводили собак на поводке на вечернюю прогулку, виднелось дерево – то самое, от которого мы с Медведем отпилили ветку на Рождество.

Я снова попыталась позвонить Андреа, он ответил, говорил нервно, что-то неясно бормотал, каялся, пересказывал какие-то события, запоздалые сведения, заявил, что все вышло случайно, да, они общались, но как друзья, и в тот вечер какие-то ребята непонятно как и зачем проследили за ним, а он просто зашел поболтать.

Я сказала:

– Не понимаю, о чем ты.

Он повторил, что сегодня у Элены дома никого не было, они просто хотели поговорить, а потом что-то пошло не так, но он хотел во всем мне признаться, знал, что это неправильно, и теперь он просто в отчаянии, именно так и сказал: «В отчаянии», – и только тогда я очнулась, широко раскрыла глаза, увидела комнату, увидела саму себя и отключила телефон.

Теперь я открываю дверцу шкафа и залезаю рукой туда, где в беспорядке перемешаны мои вещи: непарные носки, рваная одежда, линейки, угольники, засаленные тетради, ракетка, оставшаяся со средней школы, плакат, подаренный на восемнадцатилетие, – и наконец нахожу то, что нужно, хватаю и вытаскиваю наружу.

Я несколько раз встряхиваю футболку с буквой S – один, два, три, – надеваю ее через голову, просовываю руки в рукава, поверх надеваю черную толстовку, которую тоже нашла, застегиваю молнию до подбородка, набрасываю капюшон, прячу волосы.

Говорю матери, что хочу прогуляться, она отвечает, что я и так слишком много гуляю и сегодня никуда не пойду, но я уже на лестнице, выхожу на улицу.

Она больше не знает, как заставить меня что-то делать, лишив той или иной вещи, она больше ничего не может у меня отобрать, не может связать мне руки за спиной, если я делаю ими что-то не то, не может оставить без ужина, если я не слушаюсь, не может нарочно не постирать мои трусы, если я поздно возвращаюсь домой, чтобы я сделала так, как она просит: осталась с ней дома и училась, училась до потери пульса. Мне хочется крикнуть ей:

– Все, ма, прошло то время, когда ты могла отпустить меня или запереть дома, когда ты сидела у входной двери, а мы с Мариано бегали по бетонной площадке, где уже не было шприцев, где ты уничтожила всех тараканов и все болезни.

Я, как змея на солнце, сбрасываю с себя невинность, словно старую кожу, я меняюсь, а она будто всегда остается собой, она как статуя материнства, высеченная из куска мрамора.

Кристиано несет шлем, просунув руку под ремешок, на подножке мопеда балансируют две канистры, вот я уже рядом, беру второй шлем, надеваю его и опускаю стекло.

Ему не нужно задавать вопросов: пяти часов достаточно, чтобы все в округе узнали обо всем, о чем следовало. Кристиано не ставит под сомнение мой поступок, он считает, что месть вполне заслуженна, поэтому я позвонила именно ему: он знает, что такое справедливость.

Я поднимаю одну из наполненных бензином канистр и, усевшись позади Кристиано, зажимаю ее между нами, мы придерживаем их, как детей, руками и ногами и трогаемся с места.