– Ноги моей никогда не было у Луизы.
Элен, похоже, говорила правду. Талин уже не знала, кому верить.
– В таком случае, почему ты просто не расскажешь мне, что произошло?
– Ничего не произошло. По крайней мере, ничего, что касалось бы тебя.
– Что ты несешь? Речь идет о тебе и о Ноне – конечно, это меня касается! Вы никогда ничего мне не рассказывали. Я хочу знать, почему растила меня она, а не ты. И главное, почему ты всегда меня терпеть не могла!
Талин трясло. Она со злостью вытерла слезы. На лице ее матери читалось напряжение.
– Тебе всегда нужны были драмы, – припечатала она. – Еще совсем маленькой ты пристрастилась к мизансценам. Рассказывала всем, что я тебя не люблю. У тебя были такие требования…
– Требования? – воскликнула Талин. – Я просила лишь немного внимания. Четверти того, что ты уделяла Араму, мне хватило бы с лихвой!
– Ты ревнуешь к брату, с тех пор как научилась ходить.
– Почему ты не скажешь прямо, что предпочитаешь его мне?
– Потому что это неправда.
– Правда, и ты это прекрасно знаешь. Все всегда было только для него. Я не в обиде на Арама, я его очень люблю. Я в обиде на тебя. Я не уйду, пока ты не скажешь мне правду.
Слова вылетали со всей яростью, которую она копила в себе с детства. Это была их первая настоящая стычка, Талин всю жизнь избегала конфронтации с матерью, и раньше ее всегда защищала Нона.
– Достаточно, чтобы ты просто призналась.
– Мне не в чем признаваться, я ни в чем не виновата.
– Нет. Ты виновата в недостатке любви. Почему ты не хочешь ничего мне сказать? Ты не понимаешь, что мне это нужно? Не можешь в кои-то веки подумать о ком-нибудь, кроме себя любимой?
Слезы текли по щекам Талин. Элен смотрела на нее, не шевелясь. Она пригладила волосы в нерешительности. Странное волнение на несколько мгновений изменило выражение ее лица.
– Ты в самом деле хочешь знать правду? – тихо сказала она.
Талин вдруг захотелось убежать. Может быть, вообще не стоило приходить. Вдруг она недостаточно сильна, чтобы услышать правду?
– Ты всегда считала Нону своей матерью, она заняла мое место. Но твоя драгоценная Нона, которая тебя вырастила, которую ты любишь и боготворишь, никогда не привозила меня к Луизе.
Горькие складки у рта Элен стали глубже.
– Но что же тогда произошло?
– Она меня бросила.
– Как это? – оторопела Талин.
– Нона постоянно путешествовала ради своего личного комфорта, и я ей мешала. Она привыкла оставлять меня там и сям, у друзей. Поначалу заезжала меня навестить, потом и вовсе перестала.
Боль Талин нарастала.
– Нона меня бросила. И что с того, что потом она вырастила тебя как свою дочь?
– Нет, этого не может быть.
– Она всегда считалась только с собой, – злобно продолжала мать. – Ты боготворишь ее с первого дня. Все эти годы я не хотела лишать тебя иллюзий. Я бы и словом ни о чем не обмолвилась, не приди ты умолять меня сказать правду.
Как могла Нона так поступить? В шоке Талин не знала, что сказать. Она чувствовала себя странно пустой, словно под анестезией, и ощущала в глубине души огромное горе, которое была не в состоянии выпустить на волю. Ей хотелось что-нибудь сказать матери, но язык не поворачивался. Элен не поощрила ее ни единым жестом, глядя куда-то вдаль, ей не терпелось, чтобы дочь ушла. Добавить было нечего. Молодая женщина поставила кофейную чашку на стол, встала и направилась к двери. Уходя, она обернулась и встретила взгляд матери. Она прочла боль в ее глазах. На миг ей захотелось броситься к ней, обнять, наверстать все упущенное время. Она порывалась сказать хоть что-то, но Элен вся подобралась.
– Пока, – с трудом выговорила Талин.
Бронированная дверь захлопнулась за ней. Молодая женщина поспешила покинуть дом и пошла по тенистым аллеям авеню Фош. Ее вынесло на скамейку, и она села, раздавленная словами матери. Та, кого она всегда обожала, предстала в мрачном свете. Нона стала матерью для нее и спасла ее от равнодушия Элен, но в то же время она была корнем ее несчастья. Разрываемая противоречивыми чувствами, Талин уже не знала, что думать. Почему солгала Луиза? Почему Нона не сказала ей правду? Грусть мало-помалу сменилась гневом. По мере того как она осознавала, что жизнь ее была построена на лжи, незнакомая доселе ярость овладевала ею.
Вернувшись в Бандоль, Талин бросилась к Теодору. Он спокойно дал ей излить свой гнев, что разозлило ее еще больше. Он был невозмутим, не защищал Нону, не сочувствовал. Просто смотрел на нее с нежностью, по мере того как она вытаскивала из своего сердца застрявшие в нем колючки.
– Ты знал, что Нона бросила мою мать, правда?
– Да, – ответил он.
Его спокойствие удесятеряло ее ярость.
– И ты так и не счел нужным проинформировать об этом меня?
– Это должна была сделать Нона, не я.
– Но ты же знал, что она мне ничего не говорила!
– У нее были свои резоны, я их уважал.
– Ты сделал выбор, ты щадил ее! – вышла из себя Талин. – Что чувствовала я, тебе было безразлично. Вы думали только о себе.
Теодор вздохнул. Он помнил свои споры с Ноной. Он уговаривал ее открыть внучке семейные тайны, но она всегда противилась. Должен ли он был настоять?
– Нона не хотела, чтобы ты знала, что она сделала, она боялась, что ты затаишь обиду и разлюбишь ее.
– Нона, Элен, ты… Вы все мне лгали.
– Были ошибки, согласен, но они совершены из любви. Это не потому, что от тебя хотели что-то скрыть. Ты можешь во многом упрекнуть Нону, только не в том, что она недостаточно любила тебя.
– Если бы она меня действительно любила, то сказала бы мне правду.
– Какую правду?
– Правду о моей матери. Она выдавала себя за любящую мать, а сама была неспособна любить даже собственную дочь.
Талин вжалась в спинку дивана и уткнулась головой в колени.
– Поэтому ты сказал мне, что Нона была чудесной, но я должна видеть в ней человека?
– Именно. Человеком она и была.
– Но почему Луиза солгала об этом в своем рассказе?
– Луиза выдала желаемое за действительное. Она чувствовала себя виноватой, что так и не сумела полюбить Нону, и осознала последствия, увы, слишком поздно. Ей хотелось, чтобы Нона привезла к ней свою дочь, так она надеялась исправить свои ошибки. Вот она и вообразила это в последней тетради.
Талин вздохнула. Нона была для нее образцом, она выстроила себя с оглядкой на нее. Она всегда ею восхищалась. Нона и она, против всего остального мира.
– Я уже не знаю, куда иду и куда это меня приведет…
– Ты идешь в единственно верном направлении.
Талин посмотрела на него вопросительно.
– Ты идешь к самой себе. Нона совсем не хотела ранить тебя, наоборот. У нее, правда, не хватило духу рассказать тебе все это, но, завещав эти тетради, она дарит тебе забытую память.
– Это тяжело для меня.
Теодор не удивился.
– Конечно! Мы говорим о геноциде, в котором погибло больше миллиона человек, о его последствиях для целых поколений и для тебя лично. Как может быть иначе?
– Наверно, у меня недостаточно сил. То, что произошло с Луизой и с другими… Все эти ужасы, а теперь еще Нона… Благодаря ей в этом мире можно было жить. Теперь, когда я узнала о ней правду, он снова невыносим.
– Нона не заслуживала твоего обожествления при жизни, не заслуживает и твоего осуждения теперь. Она была неоднозначна, как все мы. Наверно, надо самому пережить опыт любви, чтобы научиться любить. Нона никогда не была любима Луизой и, в свою очередь, не смогла полюбить дочь. Зато она любила тебя. Я знаю, что всего это не искупает, но это значит, что любовь возможна. Наверно, поэтому в мире можно жить, ты не находишь?
– Может быть… – пробормотала Талин.
Теодор встал, открыл ящик секретера и протянул ей бежевый крафтовый конверт.
– Нона просила меня передать тебе это.
– Что это?
– Открой.
Талин повиновалась. Внутри было деревянное сердечко, которое вырезал и подарил Луизе Жиль до трагедии. Молодая женщина сжала его в ладони, словно хотела выжать сок своей памяти. Оно было с Луизой всю ее жизнь. Подаренное Жилем в Хагиаре в счастливые дни, оно висело у нее на шее, когда палачи выплескивали на нее свою ненависть… Талин держала в руке талисман, заряженный историей. Как будто Нона и Луиза доверили ей бьющееся сердце жизни, которую надо защитить, выкормить, передать дальше. Незнакомая доселе жизненная сила захлестнула ее. Впервые в жизни Талин подумала, что хочет жить. И ей больше не нужно для этого ничье разрешение. Она освободилась от родительского авторитета, за который всегда держалась, от своих иллюзий и комплекса вины. Настало время ей писать свою собственную историю. Она вдруг осознала, что находится в конце цепочки женщин, которые не смогли стать матерями. Впервые в жизни она подумала об Элен без грусти. Сейчас она видела в ней не свою мать, но нелюбимую и отвергнутую дочь. В сердце шевельнулась даже нежность к ней. В последней тетради Луиза вообразила то, что хотела бы совершить. Восстановить оборванную связь с Ноной, залечить их раны, связать узы родства, примирить поколения. Талин поняла, что должна отдать дань этой памяти. Что ужас, пережитый Луизой, продолжается в иных формах и ее долг сегодня положить этому конец.
Предвечернее солнце потягивалось в небе Бандоля в пятнышках розового света. Давящая жара мало-помалу смягчалась. Может быть, наконец пойдет дождь? Талин с утра работала в мастерской. Несколько раз она готова была бросить все, но чувствовала, что должна продолжать поиски. Духи Ноны были почти готовы. Маленький белый цветок из Афин все изменил, придав композиции воздушную живость, которой ей не хватало. И все же Талин не была удовлетворена. Нона научила ее раздвигать границы, не идти легкими путями, искать совершенства снова и снова. Все ее чувства обострились. Она постепенно вошла в состояние чувственного транса и синестезии, которое предшествовало ее лучшим творениям. Образы всплывали в ее памяти: мать Луизы целует дочку в лоб перед сном, две девочки, дрожащие от холода и страха в пустыне, флакончик, купленный Инес Батанян на базаре в Алеппо, запах счастливых дней на запястье Луизы сквозь решетку, маленькая Мария, такая хрупкая и чистая, облачко, нарисованное на стене квартиры в Бейруте… Она лихорадочно искала в своем наборе ароматов. Ну почему она не подумала об этом раньше? Взяв склянку, она вдохнула аромат, свежий, камфарный и сильный аромат лаванды. Добавив его к композиции, она поняла, что ее поиск наконец завершен. Аромат, над которым она работала со дня смерти Ноны, раскрылся, далеко превзойдя все, что она себе представляла. Густой, глубокий, таинственный, теплый, пьянящий, меланхоличный, воздушный… в нем один за другим всплывали оттенки жизни. Уходящий корнями в землю, с открытым и щедрым сердцем, с душой, улетевшей выше неба.
Она позвонила Антону, чтобы разделить с ним свое открытие. В трубке долго звучали протяжные гудки, и она уже хотела отключиться, как вдруг услышала его теплый голос.
– Я нашла! – воскликнула она.
– Что нашла?
– Аромат Ноны.
– Неужели? Тебе удалось?
– Кажется, да.
– Браво, Талин! Чем же он пахнет?
– Он пахнет жизнью.
– И только?
Она рассмеялась.
– Опиши мне его, – добавил он.
– Закрой глаза и постарайся почувствовать каждый компонент в отдельности. Потом смешай их и представь себе аромат. Ты готов?
– Да.
– Эссенция абсента, абсолют ладана, лимон, шафран и роза. Есть?
– Пытаюсь, да.
– Амбра, ночной цеструм и лаванда. Получается?
– Я не такой способный, как ты, но что-то чувствую.
– Ну и как?
– Чудесно. Это жизнь, как ты и говорила! – воскликнул Антон.
Повисла пауза.
– Я хочу тебя увидеть, – сказала Талин.
– Впервые ты мне это говоришь.
– Я знаю.
– Мне очень приятно, я уж думал, что ты никогда не скажешь.
Они встретились в Бандоле на следующей неделе, и она показала ему свой мир. Он был покорен домом Ноны, цветочным орга́ном и особенно Теодором, с которым у него, несмотря на разницу в возрасте, нашлось много общего. Впервые в жизни Талин чувствовала, что может быть собой с мужчиной. Антон, не в пример Матиасу, ничего от нее не требовал. Он радостно принимал ее, когда она шла навстречу, и не возражал, если она отдалялась или уходила в себя. Рядом с ним Талин была готова дочитать две последние главы третьей тетради.
34
В день, когда Эстрелле исполнилось четырнадцать лет, я устроила праздник. Она позвала в гости всех своих подруг. Еще я пригласила Нахеля, который был уже мужчиной, верного друга Валида, Рим с ее вечными тревогами, Шерин с памятью о Лейле, Наилю и ее сына Гассама, давно помирившихся и близких, как никогда, и других людей, которых любила. Вечер удался на славу. Я наблюдала за Эстреллой. Она шутила, непринужденно держась со всеми. Я вспоминала маленькую девочку с замкнутым лицом, которую оставили однажды утром у моей двери, и была счастлива, что помогла ей расцвести. Потом, когда все ушли, она помогла мне навести порядок. Ее звонкий смех разливался по квартире, петляя между открытыми дверями, отталкиваясь от стен и вдруг улетая в распахнутые в мир окна. Когда в квартире стало чисто, она села рядом со мной.
– Спасибо за все, Луиза.
Она крепко обняла меня. Мы сидели, окутанные бесконечным покоем. Дверной звонок вырвал нас из сладких грез. Она пошла открывать.
– Луиза, там какая-то дама…
Я медленно поднялась. Я всегда знала, что этот момент однажды настанет. Я направилась к двери и вдруг увидела ее. Мое сердце отчаянно заколотилось. Мне пришлось нырнуть в самые глубины, чтобы нащупать ниточку голоса.
– Луна, это Эстрелла… Эстрелла, это твоя мать.
Я закуталась в шаль и подошла к дочери.
– Я счастлива тебя видеть.
И я вышла, чтобы дать им познакомиться. Моя история – их история. Я не справилась и теперь наверстываю. Я сшиваю наши жизни нитью прощения.
Я нашла Луну, когда Эстрелла легла спать. Она сидела за столом в кухне, на том самом месте, где мы завтракали в последний раз, много лет назад.
– Спасибо за все, что ты сделала, Луиза.
– Это я должна тебя благодарить. Ты преподнесла мне самый чудесный подарок, о каком я только могла мечтать. Я наконец стала матерью благодаря тебе.
В кухне повисло молчание. Я украдкой наблюдала за ней. Ей было тридцать три года. Ее лицо утратило детскую округлость. Тело сохранило постоянную напряженность, словно она всегда готовилась принять удар. Я снова почувствовала невозможность контакта с ней. Ее взгляд был острым, словно нож, и я, как обычно, съежилась, когда он устремился на меня. Это был взгляд разочарованного детства, взгляд обделенного. Мне надо было выговориться, но я старательно избегала смотреть на нее.
– Прости, Луна.
Я почувствовала в ней злость и отчаянное желание убежать, лишь бы не слышать того, что я хотела ей сказать.
– Прости за все, чего я не сделала, прости за все, чего не сказала. Это не по твоей вине, Луна. Ничто и никогда не было по твоей вине. Это я была разбита вдребезги и не могла ничего дать.
– Ты же дала Амбре.
– Но с ней я тоже не была матерью, ты сама мне это написала.
– Луиза, я ничего у тебя не прошу. Я не за этим приехала.
– Я только хотела тебе сказать то, чего сказать так и не сумела. Сказать, что я люблю тебя.
Я посмотрела ей в лицо, но она отвернулась. Я обошла стол и обняла ее – за все те годы, когда она молила моей любви, и за все те годы, когда я ей в любви отказывала. За все те годы, когда она протягивала мне руку, и за все те годы, когда я ее отталкивала. За младенца, которому я не могла дать имя, за мои пустые дни, за мою историю, которой я ее обременила, и за мои бездны, в которые я ее увлекла. Она боролась с собой, чтобы не растрогаться, и вдруг припала ко мне, расслабившись в моих объятиях, которые были наконец материнскими тридцать три года спустя.
Она пробыла в Бейруте несколько дней, за которые успела приручить Эстреллу. Мы колесили по Ливану на машине Валида. Я смотрела, как проносится мимо пейзаж моей жизни. Ветер, врываясь в открытые окна, уносил остатки нашей горечи. Я берегла тонкую ниточку, связавшую нас друг с другом, ведь любой пустяк мог порвать ее вновь.
Когда настало время им уезжать, меня лишь слегка царапнуло. Луна, вернувшись за дочерью, в очередной раз показала мне, что у меня ничего нет. Я вспомнила слова, произнесенные дедушкой много лет назад, когда пропала Пия: «Птица тебе не принадлежит. Никто не должен ставить решетки в своем сердце».
Эстрелла обняла меня. Луна подошла и стояла передо мной, не зная, как себя вести. Я крепко прижала ее к себе. Они сели в белую машину Валида. Я провожала их взглядом, пока они не скрылись вдали.
Мать и дочь наконец-то соединились на дороге жизни…
Они поселились в Париже. Я регулярно получала от них весточки. Мне стало легче жить, потому что Луна больше не бежала от меня. Поначалу она приписывала лишь несколько слов, в спешке нацарапанных на письмах Эстреллы. Но мало-помалу я стала получать письма и от нее, коротенькие, немногословные, но настоящие. Я отвечала на них с легкостью, как приближаются к птице, боясь, что она улетит. Когда я давала волю своей любви, она не отвечала мне неделями. И я терпеливо ждала ее возвращения.
Эстрелла непременно хотела, чтобы я переехала к ним в Париж, и забрасывала меня умоляющими письмами.
Луиза,
Я уже украсила твою комнату. Я выкрасила стены в голубой цвет и нарисовала облачко для тех, кого ты любишь. Я ужасно по тебе скучаю. Я не понимаю, почему мне нельзя жить с тобой и с мамой. Здесь я скучаю по тебе, а если вернусь в Бейрут, буду скучать по ней. Ну что за головоломка? Я дочь вам обеим и почему-то всегда должна быть в разлуке с одной из моих матерей…
Эстрелла,
Спасибо тебе за облачко и за всю голубизну неба, но я не могу покинуть Бейрут. Я слишком много раз ступала на путь изгнания, и теперь моя жизнь здесь. Я не могу снова оторваться от своих корней. Ты должна радоваться, что у тебя две матери, которые тебя любят и заботятся о тебе. Не жалей о разлуке со мной, я ближе, чем кажется. Очень часто я мысленно переношусь в Париж. Будь ты внимательнее, почувствовала бы мое присутствие. Закрой глаза, и ты поймешь, что я совсем рядом. Не теряй времени, мучаясь разлукой, потому что я с тобой.
Луиза
Я продолжала быть поэтессой для всех, распутывала клубки жизней, ткала вечные узы, исправляла ошибки, объяснялась в горячей любви. И снова Жиль был прав. Я писала для памяти. Я больше не пыталась бежать от своей жизни, прячась в чужие.
Однажды Эстрелла сообщила мне о рождении дочери.
У нее чудесные светлые глаза, Луиза. Ты наверняка сказала бы, что небо хранит ее и подарило ей немного своего цвета, чтобы веселее были ее ночи. По вечерам я читаю ей сказку про разноцветную бабочку и дарю лавандовые поцелуи. Как бы ты полюбила ее!..
Луна, нам удалось разорвать генетическую цепь несчастий. Чтобы мы жили нашей настоящей жизнью, чтобы наша история была нашей историей, чтобы наши горести были нашими горестями, наши слезы нашими слезами, и чтобы наш смех уносил их с собой.
35
В 1975-м началась война, и в очередной раз рухнули мои мечты о спокойной жизни. Бомбежки разрывали ливанскую ночь, сметая безмятежность. Она расцветала, когда наступала тишина, и я слушала ее, потому что не спала; мне нужно было все меньше сна. От непрестанных конфликтов и нехватки свободы я снова споткнулась о жизнь, и печаль овладела моей душой. Ко мне приехал Жиль. Мне нравились наши морщины. Мы не могли состариться – мы, прошедшие через вечность.
– Луиза, я на год старше тебя, и я прошу тебя поехать со мной в Армению. Мы с женой позаботимся о тебе, – уговаривал он меня.
– Жиль, я на год младше тебя, и я останусь здесь!
Он больше ничего не сказал, понимая мое решение, хотя все рвалось вокруг и война производила на свет новое сломленное поколение.
– Я хочу покинуть Ашрафию, – призналась я.
Он повез меня в горы, в то самое место, куда возил Жорж, когда мы приехали в Ливан. Увидев тот маленький домик в долине Кадиши, я поняла, что мое изгнание подошло к концу. Фотография кедра, потерянная во время бегства из Мараша, и все чудеса моего детства были теперь передо мной. Это был настоящий кедровый лес с достаточно густой зеленью, чтобы развесить сушиться на солнце мою жизнь с ее радостями и ее вопиющими воспоминаниями. Жиль, Валид, Нахель и все остальные, для кого я писала столько лет, помогли мне устроиться, невзирая на людское безумие, бушевавшее вокруг.
Валид приезжал ко мне каждую неделю, несмотря на бомбежки, и привозил с собой множество просьб. Я садилась за стол, доставала красный пенал и занималась привычным делом. Писала письма, стихи и признания в любви, бросая вызов страху.
В тот год мне сообщили о кончине сестры Марии.
Маленькая Мария, разве выжила бы я без тебя? Разве могла бы продолжать дышать, если бы не была ослеплена все это время памятью о твоей прелести? Прескотт ждет тебя на облаке, в тени солнца, озарившего наши жизни. Все, кого мы любили, ждут тебя… Там, на облаке, дедушка, папа, мама, Пьер, Жорж и Амбра. На облаке все, кого я люблю. На облаке все, кого мы однажды потеряли. На облаке нет смерти. На облаке только вечность…
Когда закончилась война, в 1991-м, я поняла, что прожила девяносто лет. Я была очень старой женщиной… Я сумела пересадить в клочок земли то, что осталось от моего сердца, и оно стало плодоносящим деревом. Я любила свое лицо, на котором запечатлелась история моей жизни. 1991-й был еще и годом независимости Армении.
В прошлом году Луна приехала в Ливан с Эстреллой и ее дочерью. Четыре поколения смотрят в лицо истории. К тебе, дорогое мое дитя, к тебе, дочитавшей эти тетради, я обращаюсь. К тебе и твоим пылким мечтам, чтобы они не погасли в равнодушии мира. Вращайся с этой землей, держи ритм ее движения, а когда она медлит, подтолкни ее слегка, чтобы она не забывала никого из своих детей.
Мы прожили эту реальность бойцами, борясь за жизнь. Мы бились с тьмой и чиркали спичками под проливным дождем, чтобы осветить ледяные ночи. Быть может, мне сохранили жизнь для того, чтобы я могла свидетельствовать о нас, какими мы были. До такой ли степени отличается жертва от своего палача? Разве все мы не совершали в повседневной жизни мелких преступлений против человечности, не сохранив даже памяти о них? Разве то, что присутствует в каждом из нас в ничтожно малых дозах, не должно однажды выплеснуться в том или ином месте, дабы утолить поток наших мелких бытовых ненавистей?
Однажды утром Йорайя, дочь моих соседей, принесла мне письмо от Жиля, чье сердце все еще билось так же сильно, как и мое. Он присутствовал в моей жизни больше, чем многие люди, которых я встречала ежедневно все эти годы.
Луиза,
Еще одно твое стихотворение в журнале «Базмавеп», и твои слова потрясают нас! Что будем мы делать с нашей независимостью? Станет ли человек наконец человеком? Этого человека после человека мы так долго ждем…
Да, Жиль, будет человек после человека, предвестник лучезарной зари. Мы станем архитекторами бессмертия. Я пишу для моего народа, я пишу для всех народов, для всех, кого пытали, били, унижали. Я пишу для каждого из нас. Я пишу, чтобы палач в нас был изгнан и мы построили лучший мир.
Я открыла журнал «Базмавеп» на странице с моими стихами.
АрменияПочему я жива, когда все наши мертвы?Живая и брошенная, как стихи в мореПадучая звезда над потоками яростного ветраОни отрицали нашу жизньСегодня они отрицают нашу смертьОни стерли наши следы на пескеИ высушили листья на наших деревьяхОни убили нашу смертьСделав ее невидимой в глазах живыхКак вы можете знать, что мы были?Доносит ли ветер до вас наш былой смех?Если вы уничтожите останки наших отцовОткуда у нас останется память?Я хочу сохранить их души во мнеЧтобы они не исчезли сноваЯ хочу положить букеты ушедших в память временНо как я могу подарить, не получив?Сколько теней в темной комнате наших жизнейЗабвение шумно, оно вопит в пустынеБиение наших сердец зарыли в землюВернемся ли мы однажды к жизни?Кому принадлежит воспоминание?Куда они сложили наши сияющие мечты?Сможем ли мы однажды пристать к берегу надежды?Доколе время будет молоть наши надежды в пыль?Сможет ли наконец высохнуть наша кровь?Никто никогда не отправит в изгнание наши мыслиЯ брошу белые цветы в красные воды ЕфратаПусть искупаются в нем ангелы и воскресят наш звонкий смехПусть расцветут в свете зари все лилии надеждыИ пусть никто никогда не забудет нашу историю.
Мы должны записать наши жизни на небе, чтобы те, кто придет за нами, прочли на нем кровь наших битв, соль на наших ранах. Мы должны записать наши жизни на небе, чтобы те, кто придет за нами, прочли на нем наше вечное возрождение.
Моим домом стала Земля.
36
Талин с волнением закрыла третью тетрадь. Луиза была еще жива, когда ей было четырнадцать лет, и вообразила их встречу, обращаясь к ней письменно, чтобы оставить ей это потрясающее свидетельство. Она невольно пожалела, что Нона не оставила ей выбора и не дала узнать ее. Перед ней лежал конверт, полученный сегодня утром. Внутри был контракт на издание, который молодая женщина только что подписала. Талин последовала советам Антона, и три тетради Луизы скоро будут опубликованы, а духи, которые она создавала все эти месяцы в память Ноны, выпущены в продажу.
Пусть расцветут в свете зари все лилии надежды
И пусть никто никогда не забудет нашу историю.
Талин встала и посмотрела на Антона и Теодора, оживленно беседующих на террасе. Дом Ноны она увидела в новом свете. Она впервые в жизни почувствовала себя дома. До сих пор она держала свои корни в руках, не зная, куда их высадить, не понимая, как это сделать. Эти убитые корни, выкорчеванные четыре поколения назад, просились в землю, ибо таково естественное движение жизни. Одно за другим сменяющие друг друга поколения должны выполнять работу, убирать и чистить. Талин представляла себе эту человеческую цепь, и у нее кружилась голова, потому что она была ее звеном. Она понимала, что каждому, поколение за поколением, выпадает на долю своя работа. Если ее не выполнить, следующие поколения унаследуют это бремя. Подозвав Прескотта, она побежала в сад и подошла к матери, которую уговорила провести несколько дней в этом доме, куда та всегда отказывалась приезжать. Талин взяла ее за руку и не ощутила электрического разряда, который чувствовала всегда, стоило им соприкоснуться. Рука матери была теплой, ласковой. Талин повела ее вниз от дома, к кустам жасмина, где нашла первую тетрадь в кожаной обложке. Предвечернее солнце выписывало розовые арабески в облаках, под теплым ветром танцевала листва на деревьях. В этот миг Талин поняла, что наконец освободилась от бремени своих предков. Она еще не была уверена, что решит произвести на свет ребенка, но знала, что, если не захочет быть матерью, это будет ее собственный выбор, а не последствия драмы безмолвных и сломленных женщин, ее предшественниц. Она сама себя произвела на свет. Вернув голос безгласным, она могла наконец жить своей жизнью и больше не платить своей плотью и своей душой тяжкую дань целых поколений, которые хотели уничтожить. Слова Луизы зазвучали в ней:
«Нам удалось разорвать генетическую цепь несчастий. Чтобы мы жили нашей настоящей жизнью, чтобы наша история была нашей историей, чтобы наши горести были нашими горестями, наши слезы нашими слезами, и чтобы наш смех уносил их с собой».
Она сжала руку Элен в своей.
Мать и дочь наконец-то соединились на дороге жизни.
Наш дом – Земля.
Благодарности
Эта книга самая личная из всех, что я написала, и дороже всех она мне далась. Сейчас, когда я дописываю эти строки, мне кажется, будто я вернулась из очень долгого путешествия. Сочиняя ее, я чувствовала, как никогда прежде, до какой степени мы – человеческая цепочка, и часто меня посещало ощущение, что я пишу не одна. В этой книге частично рассказа история моей семьи, но главное – история армянского народа. Нет исцеления без признания, и это касается нас всех. Я хочу верить, как сказал мне Кристиан Бобен не так давно, что смогла «вернуть голос безгласным». Мой отец армянин и ливанец, моя мать француженка. Я родилась на перекрестке дорог и купалась в разных культурах. Я часто ощущала бремя наследия моих предков, порой слишком тяжкое бремя. Написать эту книгу было для меня необходимостью.
Я хочу сказать спасибо моей бабушке Мадлен Керлакян, которую мы звали Мамита. Эта книга для меня – дань твоей памяти и, через тебя, памяти многих поколений женщин.
Спасибо Жозефу Хайяту, моему голубоглазому деду.
Спасибо моей тете Лили. Не проходит дня, чтобы я не думала о тебе. Мне бы хотелось, чтобы ты видела, как я расту, но я чувствую, что ты со мной, где бы ты ни была.
Спасибо моей тете Пупи, покинувшей нас в 2018-м. Я искренне верила, что смерть тебя боится, и у меня до сих пор в голове не укладывается, что тебя больше нет на Земле.
Спасибо моим дядям Пьеро и Клоду.
Отдельное горячее спасибо моему отцу Доминику, который так поддерживал меня, когда я писала эту книгу. Это часть твоей истории, нашей истории я попыталась рассказать. Почтить память очень важно для меня. Я старалась как могла сложить пазл наших жизней, чтобы все это было не так тягостно для следующих поколений, Нур, Альмы, Исмаэля и других…
Спасибо моей матери Элизабет, вписанной в эту цепочку мужественных женщин.
Спасибо издателю Роберу Лаффону, поддержавшему меня в желании стать писателем.
Кристиану Бобену за слова, сказанные однажды по телефону, которые мне так помогли.
Фредерику Коскасу за то, что всегда поддерживал меня в работе, и за весь пройденный путь.
Спасибо, Эрве Капп, за твое спокойствие, твою доброжелательность и твою человечность.
Спасибо, Ариана Молху, за твою дружбу и слова ободрения.
Спасибо Калипсо Хатцианнакидис, открывшей мне другое лицо Афин.
Спасибо Анн-Шарлотт Саньям за то, что была со мной на всем протяжении редактирования этой книги.
Спасибо Данае Турран-Висиана за ее доверие, а также всем командам «Чарльстон» и особенно Алис Беркер за ее дельные советы.
Спасибо Татьяне де Роне за то, что прочла, полюбила и поддержала эту книгу.
Спасибо моим пациентам за преподанные мне уроки мужества и за их доверие.
Спасибо всем тем, кто ищет смысл своей жизни и делает все от них зависящее.
И спасибо читателям и читательницам этой книги, потому что, как пишет Луиза, слова всегда куда-то идут, это несомненно. Так память не будет забыта.
Об авторе
Ондин Хайят – француженка армянского и ливанского происхождения. Автор семи книг, действующий психотерапевт, соучредитель и посол благотворительного фонда «За лучший мир», объединяющего 15 общественных организаций по всему миру.
Живет и работает в Париже.
Фото: Céline Nieszawer