– Эм-м… – Почему-то Джульетта не торопится с ответом.
За владыками следовал сброд, подгнивший и пустоглазый. Море порченых, подчиненных воле высококровок. Даже в свои серебряные дни я столько не видал. Среди них были и солдаты, облаченные в цвета императора, останки личного состава и когорт, убитых на войнах. Но я заметил и простой люд, мужчин и женщин, детей и стариков – всех их отняли от сияющих берегов рая, затащив обратно в этот ад на земле.
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!
Сотни и сотни.
– Теоретически – нет.
– Вот это армия… – прошептал кто-то.
– Теоретически? – Брови Блисс изумленно ползут вверх.
Дантон стоял под снегопадом, явив наконец свое величие. Он словно вырос: он был всего лишь одинокой тенью на границе света – и вот он уже в авангарде тьмы, что изготовилась этот свет проглотить. Пронзительным взглядом он медленно обвел стены, мужчин и женщин, что еще секунду назад смотрели на него свирепо и гордо, пока их капитан рычал, как лев. Но сейчас все, на кого он смотрел и в чей разум проникала его темная воля, дрожали от ужаса.
– Ну…
– Я вас всех вижу. Знаю, что у вас на душе. Знаю ваши грехи. – Дантон снова посмотрел на Аарона сверкающим и жестоким взглядом. – Но главное – я знаю, в чем ваша сила. Нет за этими стенами обороны, которая осталась бы мне неизвестна. Если встанешь у меня на пути, Аарон де Косте, падешь. Как пал город твоих предков. Как пал твой некогда благородный род. И в качестве отмщения за возлюбленную сестру мою я причиню тебе страдание той же меры. Вырежу твое стадо, всех до последнего, а детей заставлю смотреть, как отдаю их родных тем, кто идет за мной. Сынов кастрирую, стариков выпотрошу, точно хряков, а кости младенцев свалю в горы. Дочерей же…
– О нет. Нет-нет-нет! – Блисс переводит взгляд на меня и прижимает руку к груди. – Как ты позволила этому случиться?
Он снова посмотрел на стену, на дрожавших от холода солдат.
Теперь Джульетта тоже смотрит на меня. Кажется, вся ситуация ее смущает.
– Их я выпущу на мороз во тьму, одну за другой, и буду ловить. Агония каждой падет на твою голову. Я пущу кровь твоим дочерям, Авелин. Заставлю их страдать так, что отвернутся Господь и все его ангелы. Или же…
– Кто я такая, чтобы комментировать романтические увлечения моих друзей?
Тень вокруг Дантона поредела, и на его красных губах снова возникла коварная улыбка.
– Прости, но твой долг – забить тревогу, если подруга собирается встречаться с парнем, который даже слово «гей» без запинки произнести не может.
– Или же ты отдашь мне то, за чем я пришел. Ведь одна девочка – цена достаточно малая. Одна крохотная жизнь в обмен на всех мужчин, женщин и детей в этих стенах. Ибо, в конце концов, что для тебя Диор Лашанс, Авелин, как не петля на шее, которая уже затягивается?
Боюсь, Блисс права. Я поднимаю глаза на Джульетту.
На парапете взволнованно зашептались, и, обернувшись, я увидел на булыжной мостовой двора Диор. Горожане смотрели на нее, бледную и худую, выделяющуюся среди них. А она смотрела на врата, слушала голос за ними.
– Если честно, я тоже думаю, что он тот еще индюк.
– Я чувствую тебя! – взревел в темноте Дантон. – Вижу тебя в их умах, девочка! Неужели им расплачиваться за твое мужество? Неужели их кровь запятнает твои руки, как запятнала кровь твоей Сирши? Твоего Беллами? Твоего Рафы? Я все равно заберут тебя, девочка! Я же принц вечности и вечность смогу охотиться за тобой! Спроси своего дорогого Габриэля, что это значит?
Джульетта молчит, но выглядит почти преданной.
Я вынул из ножен Пьющую Пепел и, перекрикивая ветер, проорал:
– Упс, – вырывается у Блисс.
– Может, о чем-нибудь другом поговорим? – спрашивает Джульетта и принимается убирать со стола пустые чашки.
– Как можно что-то блеять о мужестве и вместе с тем пугать детей, трус! А если сделаешь хоть шаг в ворота этого города, я покажу тебе, какой короткой может быть вечность!
Блисс поднимает брови и многозначительно смотрит на меня.
Дантон оглядел стены, печально покачивая головой.
•
– О, де Леон. Мне и не придется входить.
Когда Мак возвращается, я ненавязчиво увожу его в коридор и в красках расписываю, как тяжело у Джульетты на сердце после событий сегодняшнего утра – и как быстро ей полегчает, если кто-нибудь принесет молочный коктейль. Я даже не успеваю закончить предложение, а Мак уже вызывается добровольцем. Не уверена, хочет ли он впечатлить Джульетту – или убраться подальше от Блисс, которая вполне может довести его до слез своей прямолинейностью.
Перекрикивая кусачий ветер, он сказал:
Мак уходит, а мы рассаживаемся на ковре в гостиной. Перед нами – упаковка маленьких брауни.
– Даю тебе ночь, Авелин! И пусть потом не говорят, что Дантон Восс не знает жалости. Я вернусь завтра и обрушу на тебя всю ярость преисподней! Если же вновь не отдашь мне мою добычу, я вас забью, как скот! А те, кто после еще восстанет, обернутся шавками! Кормить вас станут лишь останками сгнивших трупов. Будете ниже червей, до конца вечности!
Сложив пальцы, как деревенский старейшина, Блисс умудряется смотреть на нас с Джульеттой сверху вниз, хотя я куда выше нее.
Затем он посмотрел на меня глазами, похожими на два зияющих колодца.
– Итак, каково это – встречаться с Роуэном Омонди? – Вопрос витает в воздухе, и я буквально ничего не могу с собой поделать.
– А пока узрите, что бывает с теми, кто мне перечит.
– Пожалуйста, давайте не будем об этом? – морщится Блисс.
Вперед вышел верзила-северянин с густыми черными волосами. На плече он кого-то нес. Тело было завернуто в домотканый саван и перетянуто цепью, все в пятнах крови и грязное. Я понял, кто это, до того, как с его головы сдернули мешок, до того, как его швырнули в снег, не освободив от цепей. Мертвяк со стоном раззявил истлевший рот, вывалив черный язык и сверкая клыками.
Я бросаю взгляд на Джульетту, но она снова замыкается в себе, совсем как недавно на кухне.
– Рафа… – еле слышно произнес я.
– Прости, – смущенно бормочу я.
Старый священник бормотал какую-то несуразицу, елозя на сером снегу, а Дантон наступил ему на затылок.
– Да все в порядке, просто… – Блисс досадливо трет лоб. – Не знаю. У меня такое чувство, будто вся моя жизнь вращается вокруг Роуэна. И не то чтобы меня это радовало.
– Завтра я вернусь, Авелин. Так что подумай основательно: доведется ли тебе еще увидеть следующие ночи.
– О.
Он отступил в тень на границе трепещущего света. Чернота будто расширилась и накрыла его, проглотив. Прочие высококровки, не сводя голодных глаз со стен, отступили следом. Слышно было, как за хозяевами уходит и орда порченых, оставив позади лишь одного: обмотанный цепью, он смотрел бездушными глазами на людей на парапете и, голодный, вопил.
– Но, наверное, прямо сейчас я ничего не могу с этим поделать. Раз уж он мой парень… – Блисс произносит слово «парень» так, будто это грязное ругательство.
– О Боже…
Я молчу. Тем временем Джульетта внимательно разглядывает Блисс.
Обернувшись, я увидел Диор. Она в ужасе смотрела на падшего священника.
– У меня были планы. Планы на мою жизнь. А теперь… – Блисс смеется, хотя по глазам видно, что ей ни капельки не весело. – Что теперь со мной будет? Неужели я так и останусь для всех подружкой парня из бойз-бенда?
– О, Рафа…
– Все утихнет, – пытаюсь успокоить ее я. – Пара недель, и в новостях про вас забудут.
– Мы говорим о «Ковчеге», – с горечью напоминает Блисс. – Ты же в фандоме, ты должна знать, чем это грозит.
Она права. Пара недель – слишком оптимистичный прогноз. В фандоме эту новость будут обсуждать еще года три минимум. Люди станут следить за каждым шагом Блисс. Если она переедет, поступит в университет, отправится куда-нибудь в отпуск – вообще куда-нибудь отправится, – об этом обязательно напишут в интернете.
И – к чему лукавить? – они уже ее ненавидят. Фанатки, влюбленные в Роуэна, – а таких немало.
– Все будет хорошо, – нагло вру я.
– Ты милая, – грустно улыбается Блисс.
– Может, тебе стоит с ним поговорить? – тихо предлагает Джульетта.
– И что я скажу?
– Не знаю. Например, что тебя расстраивает вся эта ситуация? – Джульетта нервно накручивает на палец прядь волос. – Вдруг он придумает, как все исправить?
– Мне не нужна его помощь, – в который раз повторяет Блисс.
– Но он же твой парень! А ты ведешь себя так, будто вы даже не друзья, – резонно замечает Джульетта.
Блисс хмурится.
– Это другое. Мы редко видимся, потому что он вечно занят.
Джульетта отводит взгляд; судя по выражению лица, ответ Блисс ее не удовлетворил.
– Хорошо, – тем не менее бормочет она.
Но Блисс еще не закончила.
– Я понимаю, что ты настроена скептически, потому что неровно дышишь к Роуэну.
– Что?! – вскидывается Джульетта.
– Мне Ангел вчера сказала.
Теперь обе смотрят на меня. Хотя Джульетта скорее не смотрит, а прямо-таки сверлит взглядом.
– Так, погодите, – пытаюсь я остудить их пыл. – Вы же не собираетесь ссориться из-за парня? Потому что сами понимаете, ни к чему хорошему это не приведет. А еще это, честно говоря, довольно жалко.
Джульетта тяжело вздыхает и поворачивается к Блисс.
– Нет. Я не влюблена в Роуэна. То есть он, конечно, секси, но я шипперю его с Джимми. И теперь из-за всех этих новостей я ужасно расстроена. – Последние слова Джульетта произносит едва слышно. – Эта неделя – те еще американские горки.
Блисс хмыкает и качает головой.
– Точно, я и забыла. Роуэн, кстати, ненавидит всю эту чушь про Джоуэн.
Джульетта подтягивает колени к груди и опускает голову.
– Не хочу больше говорить о мальчиках.
Блисс кивает.
– Я вообще о них больше никогда не хочу говорить.
Я перевожу взгляд с одной на другую и, если честно, радуюсь, что все это случилось не со мной.
– Хотя Роуэн и Джимми правда любят друг друга. – Слова Блисс звучат как гром среди ясного неба. Мое сердце замирает. Однако Блисс торопится спустить меня на землю: – Не в том смысле. Они очень близкие друзья. Не думаю, что это делает их чувства менее особенными.
Хм, это мне в голову не приходило. Джульетта кивает – и вдруг улыбается.
– А ты клевая, – говорит она Блисс.
Та ухмыляется.
– И ты. Будем друзьями.
– Ага. И нахрен парней.
– Правильно. Там им самое место.
– Точняк.
Блисс поднимает руку с растопыренной пятерней, и Джульетта хлопает по ней ладонью. Они смеются и смотрят на меня. Перед глазами возникает лицо Джимми. Я чувствую себя предательницей, но тоже хлопаю по ладони Блисс.
•
Блисс остается у нас до вечера. Всякий раз, когда мы предлагаем позвонить Роуэну или ее маме или вызвать такси, она решительно отказывается.
Как будто решила делать вид, что все в порядке.
Когда приходит время послеполуденной молитвы, меня осеняет, что не просто так мне выпала возможность помочь Блисс. Это знак.
Сама судьба свела нас вместе.
К тому же Блисс практически полностью завладела вниманием Джульетты, оставив Мака тосковать в одиночестве. А мы втроем засели смотреть фан-видео с Джоуэном на ютьюбе, старательно отбирая самые трагичные – например, нарезки из взглядов парней друг на друга в замедленной съемке под грустные композиции Хозиера
[13]. Блисс они приводят в абсолютный восторг, она смеется, как сумасшедшая. Потом мы болтаем, и Блисс рассказывает Джульетте то, что я уже слышала вчера, – об учебе в школе и желании спасать природу, а еще о дурацкой работе. Джульетта делится своей мечтой о работе театральным художником и рассказывает о розыгрышах, которые устраивала в частной школе.
Немного погодя мы решаем поиграть в «Карты против человечества», и я с блеском выигрываю, когда соединяю карту «Сейчас лучшее время моей жизни. Я молода, красива и передо мной» с картой «Бездна неудачных выборов». Джульетта благополучно забывает про молочный коктейль, принесенный Маком. Никому не нужный, он сиротливо стоит на кухне.
•
– Господи, – восклицает Дороти, когда мы всё ей объясняем.
– Это точно, – поддакивает Блисс и смеется, хотя, кажется, ей куда больше хочется плакать.
– Ты можешь оставаться здесь столько, сколько потребуется, – торопится заверить ее Дороти, сплетая пальцы над кухонным столом. Бо́льшую часть дня она провела в «клубе здоровья». Понятия не имею, что это за место, но очень надеюсь, что в старости тоже буду там зависать. – Люблю, когда дома много народу.
Блисс благодарно улыбается.
– Спасибо, но я лучше вернусь к себе. Мама только что написала, она волнуется. Да и журналисты вроде начинают расходиться.
– Что ж, раз ты считаешь, что так будет лучше… Но если понадобится убежище, двери моего дома для тебя открыты.
– Еще раз спасибо, я очень это ценю.
Такси приезжает за Блисс ближе к ужину. Мы с Джульеттой машем ей на прощание, как солдату, уходящему на войну. Машина скрывается за углом, и мы остаемся одни под дождем. Рубашка Джульетты быстро покрывается мокрыми пятнами.
– А ведь многие мечтают оказаться на ее месте, – задумчиво произносит Джульетта и поворачивается ко мне. – Ты же понимаешь, о чем я?
Еще как понимаю. Блисс заполучила парня, о котором грезят миллионы девушек по всему миру. И все же она несчастна.
– А то, – отвечаю я.
– У меня такое чувство, будто моя мечта… «Ковчег»… мне больше не помогает, – вдруг говорит Джульетта. Это так неожиданно, что я даже не решаюсь спросить, что она имеет в виду. Джульетта смотрит на меня, словно ждет каких-то слов. Но что я должна сказать? Неужели я что-то сделала не так? Почему неделя, которую мы ждали весь последний год, с самого начала пошла наперекосяк?
– Сегодня был просто кошмарный день, – выдыхает Джульетта.
Я внимательно смотрю на нее и вдруг холодею от ужаса. Она выглядит раздавленной. Конечно, этот день нас всех потрепал, но я в жизни не видела ее такой несчастной.
– Ага. Вся эта история Роуэна и Блисс всплыла просто из ниоткуда.
Джульетта поднимает на меня глаза. На лице ее написано разочарование.
– Точно. История Роуэна и Блисс.
Я молчу, и она, не дождавшись ответа, заходит внутрь, оставляя меня под дождем.
ДЖИММИ КАГА-РИЧЧИ
Наверное, стоит пойти и извиниться перед Листером, но я не знаю, что ему сказать. Как бы я хотел, чтобы этот день закончился и жизнь снова потекла своим чередом.
Даже если это означает подъем в пять утра, час в кресле у стилиста, который приводит в порядок мои волосы и накладывает макияж, бесконечные интервью и общение с фанатами, репетиции, саундчек и концерт перед двадцатью тысячами зрителей.
Уж лучше все это, чем дом, полный тишины.
Девять вечера. Листер и Роуэн целый день просидели в своих комнатах, вылезая оттуда только в случае крайней необходимости – то есть в туалет или на кухню в поисках еды. Я валялся в кровати, периодически задремывая под «Бруклин 9–9», но уснуть так и не смог.
Я и забыл, как давят на меня стены этой квартиры. На самом деле это ужасно неблагодарно с моей стороны. В нашем доме могут с удобством разместиться человек двадцать. А я мечтаю о том, чтобы отсюда свалить.
Наконец я скатываюсь с кровати и встаю. От резкого подъема в глазах темнеет, висок простреливает боль. Восхитительно. Как раз то, что нужно.
Пойти, что ли, попросить прощения у Листера?
Но нет. Я не сделал ничего плохого. Ведь не сделал?
Лучше пойду к Роуэну.
Хотя с ним разговаривать тоже не тянет.
Хочу выкинуть из головы тот бардак, в который превратилась наша жизнь.
И ни о чем больше не думать.
Я иду на кухню, по пути бросив взгляд на комнату Листера. Дверь закрыта, изнутри не доносится ни звука. В гостиной темно, хотя солнце только клонится к закату. На кухонном столе белеет новый контракт, открытый на той странице, где я бросил его читать. Неужели это наше будущее? Мое будущее? До подписания осталось два дня.
Нет, об этом я тоже не хочу думать.
Я наливаю стакан воды, залпом выпиваю, наливаю еще один и иду к окну. Даже дождь, вопреки обыкновению, ничуть не успокаивает. Меня не покидает чувство, будто он скребет прозрачными пальцами по стеклу и пытается забраться в дом, чтобы его затопить.
Сглотнув, я смотрю на улицу внизу. Хотя мы живем в респектабельном районе, безлюдным его не назовешь. Если бы я мог выбирать, то поселился бы в Озерном крае, и чтобы на пятьдесят миль окрест не было ни души.
Желание вырваться из четырех стен буквально сводит с ума.
Год назад Сесили строго-настрого запретила нам появляться на улице без телохранителей. В тот раз мы решили пойти в кино после собрания в «Форт Рекордс» – кинотеатр был прямо за углом. Идея оказалась так себе: на выходе из здания нас поджидала толпа фанатов и журналистов. Людей было так много, что я запаниковал; Роуэн грубо распихивал напиравших, а Листера кто-то схватил за руку.
Больше мы одни не гуляли.
Я открываю окно, чтобы собрать в ладонь дождь. Холодный ветер врывается внутрь. Я глубоко вдыхаю. Надо же, я и не замечал, как у нас душно.
А что, если я… просто выйду из дома?
Всего на минутку. Надену толстовку с капюшоном или бейсболку. Никто и внимания не обратит. Просто постою у крыльца. Подышу свежим воздухом.
Не оставив себе времени на раздумья, я бегу в комнату, хватаю толстовку и мчусь к лифту. Пока кабина мягко скользит вниз, желудок совершает кульбит, словно я на американских горках. Забытый вкус свободы.
Двери лифта разъезжаются, и я пускаюсь бежать. Прочь, прочь от этих стен. Перескакивая через ступени, выбегаю на тротуар. Свежий воздух и свет, как же здесь светло! А дождь такой прохладный и чистый! Он не причинит мне вреда.
– Мистер Кага-Риччи!
Сердце пропускает удар. Я оборачиваюсь и понимаю, что меня окликнул Эрнест, наш швейцар. Какое облегчение. Он спешит ко мне так быстро, как может, то есть довольно-таки медленно. Все-таки ему восемьдесят два года.
– Мистер Кага-Риччи, а вам можно выходить одному?
– Что? – Я медленно моргаю, не совсем понимая вопрос.
Эрнест тем временем раскрывает зонт у меня над головой.
– Лучше зайдите внутрь, сэр, ливень-то какой! – качает головой Эрнест, стараясь не слишком пыхтеть после пробежки. – Да и не дело вам стоять тут одному.
Ненавижу, когда он называет меня «сэром». Он в четыре раза старше и застал еще Вторую мировую.
– Все в порядке, сэр? – озабоченно хмурится Эрнест. – У вас, кажется, кровь на шортах.
Я бросаю взгляд вниз. Так и есть. Все шорты в крови.
– Я… порезал руку. Чашкой, – бормочу я и неловко машу забинтованной кистью.
– Да? А выглядит так, будто вы с кем-то крепко повздорили, – хмыкает Эрнест. – Вы же не деретесь с друзьями, сэр?
– Нет, – отвечаю я, прекрасно понимая, что всей правды рассказать не могу.
Эрнест тяжело вздыхает, чем живо напоминает мне дедушку. И Дэвида Аттенборо
[14]. Собственно, потому я с ним и подружился, когда мы сюда въехали.
Старик выл, мечась в цепях. Судя по всему, обратился он через день или два после гибели: рассудок, ум, воля умерли, как умирает плоть. Оставался лишь голод. Голод да ненависть горели в его взгляде, которым он водил по стенам, и вот он остановился на нас с Диор. Рафа снова взревел, но сил разорвать путы ему не хватило. Но оба мы знали: не будь этих цепей, не разделяй нас стены и сталь, он и ее, и меня осушил бы до смерти.
– А что вы здесь делаете, позвольте спросить?
– Да вот, решил прогуляться.
– Нельзя его так бросать, – прошептала Диор.
– Под проливным дождем?
– Ну да.
Она посмотрела на старика, который с воем извивался на снегу, потом посмотрела на меня – со слезами, с мольбой. И я, не в силах его выдержать, схватил у часового рядом лук, поджег просмоленную стрелу в жаровне и натянул тетиву. Бедняга Рафа глядел на меня полными безумия и жажды крови глазами, и в тот момент мне хотелось верить: то, что еще оставалось в нем от старого Рафы, кивнуло бы мне, умоляло бы покончить с ним, покончить скорее.
– Боюсь, гулять без телохранителя – так себе затея, сэр.
– Лучше уж быть сволочью, чем дураком, – шепнул я.
– Я знаю. – Я поднимаю глаза на Эрнеста и читаю в его взгляде понимание и сочувствие. Хотел бы я его обнять. – А вы можете пойти со мной?
Стрела попала в цель. Пламя охватило пропитанные кровью тряпки и неживую плоть под ними. Вернув лук владельцу, я взял Диор за руку и увел ее со стены, чтобы не смотрела. Но она пересилила себя и осталась: следила, вдыхая дым, как окончил свой путь Рафа. А потом, когда все завершилось, когда остался лишь пепел, она оглядела людей: мужчины и женщины смотрели теперь на нее с сомнением. Они ничего не знали и о том, кто она, кем может быть. Знали только, что это мы привели к их порогу беду.
Эрнест снова хмыкает.
Аарон поймал мой взгляд и обернулся на холм.
– Во время дежурства мне запрещено покидать здание.
– Возможно, брат, вам двоим лучше дождаться нас в замке.
– О. – Я запихиваю руки в карманы. – Тогда пойду один.
Я кивнул.
– Сэр, я правда не думаю, что…
– Идем, Диор. – Я взял ее за руку, а она подняла на меня взгляд: в ее глазах еще стояли слезы по бедному Рафе.
– Я только обойду парк. Вернусь минут через десять.
Вместе с девицей мы прошли сквозь ропщущую толпу к старому шато, укрытию, какое он мог нам предложить. Позади еще тлели в снегу останки священника: их дым медленно поднимался к небу, а оно, как всегда, хранило молчание.
– Но если вас кто-нибудь узнает…
Я же сквозь запах угля и пепла уловил другой.
Но я уже вышел из-под зонта и шлепаю по лужам.
Совсем легкий, но от него мое сердце понеслось галопом.
– Со мной все будет в порядке, – бросаю я через плечо.
Запах смерти.
А если и нет, меня это не волнует. Эрнест что-то кричит мне в спину, но дождь заглушает его слова.
Смерти и ландыша.
•
На самом деле парка в нашем районе нет – лишь длинная полоса травы, деревьев и цветов, стиснутая со всех сторон жилыми зданиями. Попасть туда могут только местные, поэтому я не жду подвоха. Тем более что на улице быстро темнеет: последние лучи закатного солнца даже не пытаются пробиться сквозь вязкие серые тучи.
XVII. Плечо поплакаться
В парке никого.
– Ты так сильно спрятал башку в жопу, что ком у тебя горле – это, должно быть, нос.
Я сажусь на скамейку, скидываю капюшон и снимаю бейсболку. Капли дождя легко жалят щеки, лоб и голые колени. Похоже на сеанс иглоукалывания. Я растираю лицо, умываясь дождем и прогоняя сон. Потом пробегаюсь рукой по волосам, мокрым и мягким. Смотрю на пальцы. Наконец я снова чувствую, что мое тело принадлежит мне, а не кому-то еще.
– Тебе нельзя уходить, Диор.
В траве у ног мелькает белка. Секунду спустя она рыжей молнией взлетает на дерево и бесследно исчезает среди темных ветвей.
– Ну, оставаться тоже нельзя, Габриэль!
Я с улыбкой наблюдаю за ней, а потом замечаю, что кто-то приближается.
Мы стояли у меня в спальне и зло смотрели друг на друга. В очаге горел огонь, а шторы были открыты: в ночи за окном я видел часовенку во дворе, в которой когда-то венчался, и дальше, на стенах – людей в свете жаровен. Кто-нибудь из них то и дело оборачивался на замок, мрачно хмурясь и что-то бормоча товарищу рядом. Я знал, о чем они шепчутся. Знал, с каким страхом борются. Но мне было плевать.
Вот черт. Что делать? Бежать? Или прятаться? Вдруг меня узнают. Ну конечно, узнают. Нет, нельзя, чтобы меня застали в таком виде. Люди сразу догадаются, что я живу поблизости. Поползут слухи и…
– Если покинешь эти стены, то отдашь этому сукину сыну именно то, чего он хочет. С тем же успехом можешь бантом повязаться и преподнести себя Вечному Королю.
– Молодой человек, вы видели рудбекию?
– Я не стану просить этих людей умирать за меня, Габи!
Я вскидываю голову и с ужасом осознаю, что слишком долго паниковал и сбежать уже не успею. Передо мной стоит женщина с ходунками. Она выглядит даже старше Эрнеста и дедушки. Увядшая кожа покрыта сетью глубоких морщин; выбеленные временем волосы трепещут на ветру, как нити паутины. На женщине фиолетовый дождевик, а глаза за толстыми линзами очков напоминают совиные. Ходит она раза в четыре медленнее Эрнеста.
– Ты и не просишь! Аарон им приказывает! Они же солдаты, им положено!
Губы старушки изгибаются в кривой усмешке.
– Они не солдаты! – прокричала Диор. – Они отцы и матери! Сыновья и дочери! Ты же слышал, что Дантон сотворит с ними, если они будут противостоять ему!
– Они прекрасны. – Дрожащий палец указывает на усаженную желтыми цветами клумбу в дальнем конце парка. – После дождя на них слетятся пчелы и бабочки.
– Он говорит так, чтобы влезть к ним в головы. Зверь не станет рисковать своей шкурой и сражаться, если ему тебя могут отдать просто так! Я вампиров убиваю полжизни и могу сказать, что никто так не боится смерти, как твари, живущие вечно!
Я молчу, а старушка заливается счастливым смехом.
– Скажи это тем, кто умрет на стенах!
– Они прекрасны, – повторяет она. – В каком чудесном мире мы живем!
– Богу твою душу мать! Ты меня слушаешь? Ты же видела, какую защиту выстроили тут Аарон с Батистом. Им придется переть на эти стены, и от этих мыслей каждый из бессмертных подонков срет кровью. Дантон хочет, чтобы ты закрыла глаза! Он ждет, когда кто-нибудь сломается!
А потом бредет прочь, медленно переставляя ходунки.
– Как будто никто не сломается! Думаешь, я для этих людей значу больше, чем их родные дети? Думаешь, никто из них прямо сейчас не прикидывает, как бы выдать меня?
– Пусть только попробует, – прорычал я, кладя руку на эфес Пьющей Пепел. – Пусть только, сука, попробует.
Небо темнеет; я понимаю, что близится ночь. Телефон я оставил в комнате и потому не знаю, сколько сейчас времени. Сквозь ветви деревьев просвечивают уличные фонари, наполняя парк приглушенным желтым сиянием. Дождь скрадывает очертания предметов, капли поблескивают, и, когда я открываю глаза, все вокруг кажется нереальным, мир будто тает, расплывается золотистым мерцанием. Я встаю – колени слегка побаливают от долгого сидения – и иду через парк. Под ногами хлюпает грязь. Я больше не наслаждаюсь прохладой, нет, я замерз и хочу туда, где сухо и тепло, где никто не будет со мной разговаривать, где…
– Я не стану отсиживаться тут, как кролик в норке, пока чужие люди рискуют за меня жизнью!
– Господи, да это же…
– Ну и куда же ты тогда денешься? – накинулся я на нее. – Пешком в метель? До Сан-Мишона отсюда две сотни миль вверх по течению Мер. Но ты и двадцати не пройдешь, как тебя схватят!
Фак. Не оборачивайся, Джимми. Притворись, что ничего не слышал.
– Не знаю, я же не жила убийством этих тварей!
– Джимми! Джимми Кага-Риччи!
– Вот именно, а я жил! И я тебе говорю, что только здесь ты в безопасности!
Я бросаю взгляд на другую сторону улицы, откуда доносятся крики. Так и есть, там стоят девочки. Наши девочки. Вот они уже бегут ко мне, не замолкая ни на миг.
– Я так не могу! Из-за меня и так много крови пролито! Сирша, Хлоя, Бэл, Рафа. – Ее голос надломился, и она отвернулась к огню. – Благая Дева-Матерь… ты разве не видел, ч-что они с ним сотворили?
– Джимми! Боже! Боже мой!
Тут и у меня голос дрогнул, весь пыл улетучился.
Трудно понять, кто из них говорит. Кажется, все четверо разом. Одну трясет от волнения. Вторая только и может, что попискивать от избытка чувств.
– Еще как видел…
– Привет, – хрипло говорю я.
Глянув в окно, я заметил в темноте бледную тень. В воздухе послышался аромат розовой воды и ландыша, а я прошептал:
– Я так тебя люблю! – восклицает одна. – Без тебя я бы не дожила до конца школы!
– Это в их духе, Диор. Они ранят тебя через дорогих тебе людей.
Как же, любит она меня. Как будто она меня знает.
Она ждала меня снаружи, будто погруженная в черную воду. Широко разведя руки, царапала стекло ногтями. Бледная, как лунный свет. Холодная, как смерть. На стекле, когда она подплыла ближе, не осталось ни следа дыхания.
– Можно сделать с тобой селфи? – спрашивает другая.
– Мой лев.
– Может, лучше… – Я хочу сказать, что лучше не надо, но она не слушает и уже щелкает телефоном.
Я отвернулся и посмотрел на девчонку у камина.
– Господи, что с твоей рукой? – ахает третья.
– Мне больше кровь на руках не нужна, Габриэль, – твердо сказала она. – Я не могу просить этих людей умирать за меня. И не стану.
– Случайно разбил кружку и порезался, – коротко отвечаю я.
– Идет война, Диор. Крестьяне голодают, чтобы прокормить солдат. Солдаты льют кровь, чтобы генералы могли победить. Генералы гибнут, чтобы императоры могли удержат трон. Так было всегда.
Девочки принимаются сочувственно охать.
– Я не солдат, не генерал и не император.
– Ладно, мне пора, – говорю я, надеясь, что это прозвучало не слишком грубо. В груди медленно поднимается волна паники, дыхание учащается. Но так просто меня не отпустят.
– Ты священный Грааль святой Мишон.
– Подожди, подожди! Я только хочу, чтобы ты знал, как сильно изменил мою жизнь. Я очень, очень тебя люблю! Ты помог мне пройти через многое. Спасибо тебе.
– Ты же сам не веришь! Дело даже не в этом, Габи, и ты это знаешь!
Я моргаю, чувствуя, как усталость наваливается свинцовым грузом.
– Зато я, сука, знаю, что тебе надо повзрослеть! – заорал я. – Если Хлоя была права в своей вере, то это лишь начало! Может, это несправедливо, неправильно, но одни фигуры на доске значат больше прочих! Неважно, сколько пешек мы потеряли, когда партия сыграна! Важно, сука, кто победил!
– Как ты можешь меня любить, если совсем не знаешь? – вдруг спрашиваю я.
Диор жестко посмотрела на меня. В ее глазах отражалось пламя.
Девочки замолкают.
– Так себе утешение для жены пешки. Или мужа.
– Мы… мы тебя знаем, – запинаясь, произносит одна, а остальные ей вторят. – Мы любим тебя!
Она опустила взгляд на татуировки у меня на руках и тяжело сглотнула.
– Но это не настоящая любовь, – возражаю я.
– …или отца.
– Настоящая! – Девочки срываются на крик.
Я рассердился:
– Как вы можете любить кого-то, с кем даже ни разу не разговаривали? Вы не знаете меня в реальной жизни.
– Ты что это…
– Но сейчас-то мы разговариваем. Это и есть реальная жизнь.
– Я подслушала вас с Аароном в часовне. – Он перестала мерить комнату шагами и остановилась у очага, словно травленный рисунок на фоне пламени. – И я знаю, о чем Дантон пытался сказать, когда узнал, что я девушка… – Она покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы. – «О, Габриэль, неужели тебе суждено потерять еще одну?»
– А до этого? Я же был для вас только фотографией на экране.
– Яд нежити со словами втечет тебе в уши, – прорычал я.
Девочки молчат.
– Ты сказал Аарону, что они дома. Астрид с Пейшенс.
– Я рад, что помог тебе, – бросаю я и ухожу, прежде чем они успеют что-то сказать или схватить меня, прежде чем они начнут звонить друзьям, прежде чем опомнятся и побегут за мной, чтобы выразить свою «любовь».