– Может, вам тоже налить винца? – смеясь, спросила Анфиса. – Это Аринка сама делает, по специальному карельскому рецепту старинному.

Глафира неопределенно кивнула.

– Глафира Кузьминична, а вам можно выпить на ночь, вы как домой будете добираться? У нас места неспокойные, и, извините, у себя я оставить вас на ночь не смогу, да вы и сами откажетесь.

Действительно, Глаша не подумала об этом, но она так замерзла, что бокал вина точно не помешает, тем более по старинному рецепту.

– Я думаю, пара глотков не помешает! – с улыбкой ответила она.

– Ну конечно не помешает! – Арина Калашникова взяла бокал и долила его до краев, подвинула гостье, но чуть оступилась у стола, споткнулась и выронила бокал из рук, с хрустальным звоном он разбился на множество мелких осколков.

– Ох, Глафира Кузьминична, простите великодушно! Я вам сейчас другой бокал налью, минуточку, вот только здесь осколки уберу! – извинилась Калашникова.

– А у вас прислуги нет? – удивилась Глаша, ведь, судя по роскошной квартире, в деньгах семья Калашниковых не нуждалась.

– Нет, представьте себе, Арина никого постороннего к себе не пускает, не хочет, чтобы чужие люди по комнатам ее ходили или в зимний сад выходили, – со смехом ответила Анфиса.

– У вас зимний сад есть? Вы интересуетесь растениями? – из вежливости спросила Глафира.

– Зимний сад есть, но это забава больше моего мужа, чем моя. Вениамин Карлович любил гулять по вечерам там, цветочками любоваться, – резко ответила Арина Витальевна.

Раз уж вина ей больше не предлагали, Глафира с благосклонностью взяла из вазы спелую грушу и с аппетитом откусила от нее.

– Очень вкусно!

– Это из зимнего сада, там и деревья есть, представьте себе, и плодовые, – пьяным заплетающимся языком сказала Анфиса.

– Здорово! Я вам, кстати, Анфиса Семеновна, вашу одежду привезла. А то как вы на улицу выйдете в домашнем платье? Там студено нынче, – доедая грушу, сказала горничная детектива.

– Спасибо, Глашенька, спасибо. А то у меня действительно что-то часто голова болит, и шум бывает такой, но это из-за погоды плохой. Но в наших краях, откуда я родом, еще холоднее бывает, – закивала Савицкая.

– А откуда вы, не подскажете? – полюбопытствовала Глаша.

– Ой, из маленькой деревеньки в Олонецкой губернии, вы даже такого названия и не слыхали. А и я, и моя подруга сызмальства Арина, мы обе из одних краев, – сообщила Савицкая. – Так вот, у нас осенью частенько снег идет, я привычная к холодам.

– Из Олонецкой губернии? Вы, значит, карелы? – удивилась Глаша.

– Нет, Фиска исконно русская, а у меня в роду действительно карелы были, тока давно это было, – сказала Арина Калашникова, она, в отличие от подруги, была совершенно трезва.

– А как вы в Петербург попали?

– Дык замуж вышли и попали. Сначала Арина за инженера своего, а потом я, – снова отпивая вино, сказала Анфиса.

– За Остапа Савицкого?

– Нет, Остапка – это второй мой муж, а первый мой утонул еще тама, в Кенерме. Хороший был мужик Олексий, десять годочков я с ним провела, а потом он в речке утоп. А потом сразу же ко мне Остапка посватался. В отчий дом вернуться я не могла, не приняла меня семья. Потому за Остапку пошла, он сначала, вы не представляете, Глафира Кузьминична, какой хороший был, ласковый, слово плохого мне не говорил, не бранил меня, а потом вон как вышло… – всплеснула руками Анфиса. – Если бы не подруга моя, Арина, то точно руки на себя наложила бы, вот в Канаву бы сама спрыгнула. Только деток жалко, никого у них нет, сиротинушки, – зарыдала Савицкая.

Арина Калашникова совершенно трезвым взглядом наблюдала за притихшей Глашей, которая с интересом разглядывала комнату. По сравнению с бараком Савицких Калашниковы жили богато, даже роскошно, видно, инженер хорошо зарабатывал. И мебель, и обстановка свидетельствовали о достатке.

«Что же она с бедной подругой якшается? – про себя задумалась Глафира. – И неужели в районе Обводной Канавы есть и приличное жилье?»

– Глафира Кузьминична, вы у меня что-то хотели спросить? – внимательно взглянула ей в глаза хозяйка дома. В домашней обстановке без широкополой шляпы Арина Витальевна выглядела еще хуже, еще уродливее. Темные, близко посаженные глаза, хищный крючковатый нос, злой прищур… еще картину портила бородавка на губе. Рядом с красивой подругой она смотрелась еще страшнее.

– Да, если позволите, Арина Витальевна, – поклонилась Глафира. – Не подскажете, кто мог желать смерти супругу Анфисы? Вы их семью давно знаете, может быть, были у него враги, недоброжелатели?

– Ой, да вы что, у Остапа полгорода врагов, он такой был – в каждую драку совался, за словом в карман не лез, невзначай мог любого обидеть. Его вся Ямская слобода ненавидела, дрянь был, а не человек. Кто его на тот свет отправил, сделал благое дело и для Фиски, и для деток ее, и еще для многих, – ухмыльнулась Арина.

– А вам знаком лихач Мирон Ткачевский?

– Ой, Мирона тут все знают!

– А вы как к нему относитесь? Вы знали об их отношениях с Анфисой?

– Чтобы ответить на этот вопрос, я хочу вам кое-что рассказать. С Анфисой мы знакомы с раннего детства, наши дома в Китерме стояли рядом, мы были близкими соседями. Когда ее родители и сестра Фискина малолетняя скончались от тифа, мои родители, царство им небесное, взяли Анфису к нам в дом. Она была мне вместо младшей сестры, мы не просто подруги, мы самые близкие сестры. Я сызмальства за ней приглядывала, воспитывала, кормила, гуляла. Эх, Глафира, знали бы вы, сколько я плакала, умоляла ее не выходить замуж за этого проходимца, за Остапку. Но она же своенравная, меня не послушалась. Хотя я так и знала, что этот брак не принесет ей счастья. Вы посмотрите, какая Фиса красавица, какая мастерица, она достойна лучшего. А по Остапке сразу было видно, какой он дрянной человек.

При этих словах Анфиса Савицкая положила свою руку на плечо подруги и принялась гладить и успокаивать ее.

– Как она просила помочь ей… – продолжила Арина.

– Помочь в чем?

Глазки у Калашниковой забегали:

– Понимаете, Анфиса наша не умеет с мужчинами знакомиться, разговаривать, не умеет себя подать, Анфиса просила меня помочь охомутать Остапа, скажем так! – весело ответила Арина.

– Охомутать?! – засмеялась Анфиса. – Я просила, чтоб он меня полюбил и поженился!

– Ну, я так и сказала! Охомутать! Так он такой дряной человек оказался!

– Не надо, Аринка, не надо. Сейчас уж что говорить! Умер он! – приговаривала Анфиса.

– А то говорить, что ты меня никогда не слушаешь, а то бы в золоте ходила, на серебре ела. Детки твои были бы пристроены, а сейчас смотри! Я за такого человека вышла, и у тебя была возможность!

– Я не могу за старого и нелюбимого выходить, – потупилась Анфиса.

– Да при чем тут старость, если капитал есть. Эх, Глашенька, за ней такой человек солидный, купец, сватался, а эта босяка Остапа выбрала, теперь вон опять такой же прихвостень Мирон появился. Тьфу, Фиска. Мне он не нравится, тоже будет бить, а ты все страдать будешь.

– Аринка, не начинай, еще и при чужих людях. Я сама разберусь в своей жизни.

– Тьфу, дура какая! – Калашникова закатила глаза к потолку.

– А вам Мирон почему не нравится? Лихачи же не обычные извозчики, они при деньгах, от Невского меньше чем за целковый и не повезут никуда, – заметила Глаша.

– Мирон, конечно, красавец, Фиска всегда падка была на смазливых, но все деньги он пропивает подчистую. Ну зачем ей такой мужик?! – закусывая фруктами, сообщила Арина.

– Ой, а кто у нас тут не пропивает? – философски заметила Анфиса. – Так Мирон и не предлагал замуж!

– Так и не предложит, если будешь так себя вести! – грозно заметила Калашникова.

Анфиса пьяно улыбнулась.

– Посмотрим!

– Какая свадьба, окстись, полоумная, тебе каторга из-за смерти мужа грозит, а она уже другому глазки строит! Тьфу ты!

Анфиса как будто вспомнила о печальной участи, которая ей грозит, прижала руки к пылающим щекам и заголосила:

– Ой, Глашенька, скажи своему хозяину, скажи ты своему Свистунову, пусть найдет настоящего убивцу, пусть меня и деток спасет! Глашенька, скажи ему обязательно! Я не убивала! Я не делала бесчинства такие!

– Вы не убивали, а ваш Мирон мог это сделать? Убить вашего мужа, чтобы к вам доступ получить! Вдова всегда лучше, чем замужняя жинка, – спросила Глафира.

– Нехороший человек Мирон этот, он по пьяни вполне убить может, – закивала Арина.

– У тебя, Аринка, все нехорошие, никто мне якобы не подходит. Как дракон охраняет! – пьяно икнула Фиска. – Только если бы Мирон и убил, он бы никогда на куски Остапку не порезал. Зачем ему это? Набил бы морду, скинул в речку – этот может, а зачем резать человека-то? Мироше бы точно нечего!

– Не знаешь ты хорошо своего Мирошу! – зло фыркнула Арина. – А кто ж, окромя его, мог?

– Хороший вопрос, дамы! Хороший вопрос! – тоже задумалась Глаша. – Я, наверное, пойду уже, ночь на дворе. Мне еще с Аристархом Венедиктовичем объясниться следует.

Женщины встали, чтобы проводить ее.

Уже в дверях Глаша обернулась и спросила Калашникову:

– Арина Витальевна, и последний вопрос – у вас такие духи интересные, не подскажете, откуда такие! Очень уж запах понравился!

– Да, действительно, духи у меня уникальные – наш аптекарь Афанасий Никич из лавки на Морской такие делает. Сказал, что только мне такие сделал, большие ни у кого таких нет, – хвасталась жена инженера. – Бешеных денег стоят, никому их не даю.

– Мне даже не дает пользоваться, жалеет все, – вполголоса заметила Анфиса.

Глафира попрощалась и вышла из комнаты.

Петроград. Октябрь 1923 г.

Сказать, что Глеб Васильевич Латынин удивился визиту молодого милиционера и симпатичной барышни в разгар рабочего дня, это не сказать ничего. Вид бравого младшего сержанта вообще поверг его в трепет.

– Добрый день, товарищи! – пролепетал он в дверях.

– Добрый день, вы Глеб Васильевич Латынин? Археолог?

Историк три раза неопределенно кивнул.

– А вы, собственно говоря, кто такие? Вы за мной приехали? Меня увозите? Вещи собрать? – Ученый побледнел.

– Нет, мы просто хотели бы с вами поговорить, не волнуйтесь вы так, Глеб Васильевич, – попыталась успокоить пожилого мужчину Любочка.

– Меня зовут Александр Гаврилович Ильин, вот мои документы. Мы хотим поговорить с вами об археологической находке возле Боровского моста. Вас вызывали, когда рабочие что-то там откопали при строительстве теплотрассы.

– Вы помните ту находку? – спросила Люба.

– Еще как помню, проходите в комнату. Я вам, конечно, все расскажу. Заходите на кухню, я чаю поставлю. – Заметив, что забирать его никто не собирается, Глеб Васильевич заметно повеселел.

На маленькой кухоньке археолог разлил крепкий чай в большие красные чашки, придвинул вазочку с печеньем гостям и спросил, что же, собственно, привело их к нему домой.

– Неужели советская милиция заинтересовалась тем случаем? Я тогда писал самому товарищу Жданову, в ЦК партии, что не дело это – исторические реликвии на поребрики распиливать, не говоря уже о том, что захоронение все испортили, истоптали, надругались над древностями, – вздохнул ученый. – Только потом вышла та самая статья в «Красной газете», и от меня все отвернулись, как от прокаженного. Хорошо, что хоть не посадили за саботаж, – сообщил он, нервно поглядывая на младшего сержанта.

– А вы считаете, что саботажа не было? – поинтересовалась Любочка, закусывая вкусным печеньем.

– Ой, барышня, да какой саботаж?! Меня затем и пригласили, чтобы я сказал рабочим, что именно они откопали. Но им правда не понравилась, – задумался археолог.

– А что именно они откопали? – спросил Александр Ильин.

– В том-то и дело, что тогда я дал маху – я датировал захоронение как одиннадцатого – двенадцатого века и имеющее скандинавское происхождение, но дома я еще раз подумал, почитал источники и теперь могу сделать вывод, что это было ритуальное капище. И дата немного другая – отдельные из высеченных на плитах каббалистических символов появились в Европе не ранее конца тринадцатого – начала четырнадцатого веков, – принялся эмоционально рассказывать археолог, во все стороны размахивая руками.

– А вам удалось узнать, что было написано на этих плитах? – спросила Люба.

– Посидите здесь две минутки, я вам кое-что интересное покажу, – пообещал Глеб Васильевич и вышел из кухни.

Саша иронично переглянулся с Любой, мол, что же историк задумал?

Гости занялись печеньем, но хозяин дома вернулся действительно быстро.

– Вот, молодые люди, полюбуйтесь – я по памяти зарисовал эти плиты и таинственные знаки, на них изображенные. Да, вот здесь и здесь. – Латынин смел со стола все чашки и водрузил лист ватмана, на котором были изображены непонятные каракули.

– И что все эти иероглифы означают? – разглядывая лист, спросил Ильин.

– Расшифровать надписи мне не удалось, так как язык, на котором они были выполнены, является дикой смесью древнееврейского, латыни и, как ни странно, славянских букв и символов, – ответил Глеб Васильевич.

– Но у вас есть какое-нибудь предположение, что здесь могло быть написано? Вы сказали, что это было ритуальное капище, так вот, в таких местах что обычно писали? – спросила Люба.

Глеб Латынин замолчал, снял очки, протер их носовым платком, а потом как-то смутился и ответил:

– По моему мнению, эти надписи могли быть каким-то пророчеством или заклятием, на что указывало как наличие символов, так и расположение плит.

– Что вы говорите? Заклятием? Это что, магический артефакт? – младший сержант был поражен.

Археолог молча кивнул:

– Это не просто магический артефакт, это проклятый артефакт. Я думаю, на этих плитах было выгравировано не просто заклятие магическое, а именно проклятие. И это проклятие вполне могло просочиться в наш мир, – понизил голос Латынин.

– Да вы что, товарищ, вы же научный работник, а верите в такую чушь?! – хмыкнула Люба, но осеклась, встретив настороженный взгляд Ильина.

– Это уже совершенно не важно, во что я верю, а во что – нет! Вы знаете, еще до революции, – сказал Латынин, – мне пришлось вести раскопки в Причерноморье. Мы копали древние скифские могильники, которые считались проклятыми среди местного населения, это место считалось нехорошим, и нам сложно было даже найти рабочих для раскопок среди местных. Все жители окрестных деревень категорически отказывались там работать, а когда мы все-таки вскрыли захоронение, то на следующее утро неизвестная болезнь поразила многих рабочих. Они считали это признаком проклятия и в слезах убегали подальше от гробницы. Поэтому ученым приходится с большими предосторожностями относиться к местному фольклору Так что я ничуть не удивлюсь, если и с этим капищем не все так просто. Тем более что кости и черепа скинули в Обводный.

– Что вы сказали? – чуть ли не подпрыгнул на месте младший сержант.

– А то сказал, я сам лично видел, как прораб Дубинин зафутболил в канал череп, что лежал в центре круга из плит. Я думаю, это было главное захоронение – этот череп, а остальные, скорее всего, красивые наложницы его или жены, там еще было несколько женских черепов. В те времена обычно жены должны были идти в могилу вслед за супругом. Древние времена, кровавые нравы, – пожал плечами историк.

– То есть вы считаете, что все останки из этого захоронения были сброшены в Обводный канал? – переспросил Ильин.

– Да, скорее всего, так оно и было. А почему вы именно про Обводный канал спрашиваете? – Глеб Васильевич не на шутку заинтересовался.

– Дело в том, что после этой находки на Обводном канале, именно в районе Боровского моста, начали твориться странные события. Чертовщина, одним словом. Люди повально спрыгивают с Боровского моста, как будто кто их ведет к пропасти, многие видят на том самом месте зеленоватый туман и девушек в воде с зеленоватой кожей, – попыталась объяснить Любочка.

– Зеленоватый, говорите? – Историк на мгновение побледнел. – Так ведь сами плиты тоже имели зеленоватый оттенок. Неужели все из-за этого? – поразился археолог.

– Мы и пытаемся установить истину. Из-за чего это все происходит, – пожал плечами младший сержант.

– Истина, к сожалению, уничтожена вместе с камнями, – пояснил Латынин. – И тут уж милиция не может помочь!

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Глаша закоулками, прячась в тени домов, спешила в свои милые, любимые меблированные комнаты на реке Мойке, где ее уже ждал-дожидался голодный хозяин, а то, что Аристарх Венедиктович Свистунов был голоден – это было ясно-понятно, и к гадалке не ходи.

Через несколько минут Глафира заметила, что не одна она крадется по темным улицам Ямских переулков. По следам горничной двигался невысокий человек в сером плаще и низко надвинутой на глаза шляпе. Он старался двигаться как тень, но именно необычайная Глашина наблюдательность и обостренные до крайности инстинкты позволили девушке обнаружить преследователя.

Глафира припустила во всю прыть, перепрыгивая через зловонные лужи перед собой, юля по переулку, как заяц, забегая в каждый двор, кружа по черным дворам, пытаясь запутать преследователя.

Мужчина в сером плаще перестал играть в прятки, уже не скрываясь, он быстрее зверя побежал за Глафирой, пытаясь догнать беглянку в темноте Ямских дворов.

Глафира неслась быстрее лани, но силы уже оставляли девушку, а мужчина останавливаться и не собирался. Оружия у Глаши при себе не было, только острая шпилька в волосах, которая уже показала свою актуальность в борьбе со всяким сбродом.

Только вспомнив о хулиганах, Глаша выругалась про себя. В одном из темных дворов дорогу ей преградили упомянутые всуе Якорь и Лешай. Они тоже узнали Глашу и довольно ухмылялись. Весь их видок говорил о том, что они жаждут реванша и в этот раз справиться с ними будет посложнее.

Глаша остановилась успокоиться и передохнуть от быстрого бега.

– Ага, кралечка, добрый вечерочек! А куда толстяка своего дела? Съела, что ли? – заржал, показывая гнилые зубы, Лешай.

– В этот раз ни толстяк, ни кто-то другой тебе не поможет! – грозно нахмурился Якорь, потирая раненую руку.

Глаша обернулась назад – в подворотню, куда она так неосторожно влетела к хулиганам, направлялась фигура в сером плаще, преследующая ее.

Путь назад тоже был перекрыт! Что же делать?!

Пока Глаша в испуге оглядывалась, Якорь решил познакомиться поближе и уже протягивал к ней свои грязные волосатые руки.

Глафира прислонилась к стене барака и решила про себя бороться до последнего, защищая свою жизнь и честь любыми средствами, в кармане она крепко сжимала небольшой камешек, который успела поднять по дороге. Сначала надо зарядить в глаз Якорю и, используя эффект неожиданности, постараться унести отсюда ноги, но сзади уже приближался мужчина в плаще. Явно, что и у него намерения не дружеские, а то не стал бы он преследовать девушку в ночи.

Но реализовать свои планы Глафира не успела. Как только Якорь двинулся в ее сторону, в темноте раздался грозный крик:

– А ну отошли от девушки! Живо! – Мужчина в сером плаще выбежал из подворотни.

– А ты кто еще такой? Тебе чаво надо? Мужик, давай вали отсюдава, пока не накостыляли! – сплюнул в дорожную пыль Лешай.

– Чаво мне надо – не ваша забота! Оставьте девушку в покое, я вам сказал! – угрожающе повторил он.

– Не хочешь по-хорошему, пеняй на себя! – Якорь поднял кулак в воздух, намереваясь врезать незнакомцу.

Но не успел!

В долю секунды мужчина в плаще вытащил из плаща револьвер и выстрелил в бандита.

Якорь сдавленно вскрикнул и схватился за кисть руки, с которой капала кровь.

«Теперь точно инвалидом будет! Сначала я одну руку ранила шпилькой, теперь левую ему прострелили!» – подумала Глафира, но хулигана ей совсем не было жаль.

– Теперь вам все понятно? А ну быстро свалили отсюда, чтобы я больше вас тут никогда не видел! Или еще хотите? – помахивая оружием, поинтересовался незнакомец.

Выматерившись от души, Лешай подхватил своего раненого товарища, и, угрожающе скалясь на Глафиру, они наконец-то скрылись в темноте Ямских переулков.

– А теперь с вами, барышня, побеседуем! Чего это вы от меня так быстро бегаете?! Еле догнал вас! Видите, как опасно тут по ночам приличным дамам гулять? – обратился он к Глафире.

Та с любопытством глянула на мужчину, который при ближайшем рассмотрении оказался не таким уж и страшным.

– А потому и убегала, что не знала о ваших намерениях защитить меня! Тем более что у вас оружие имеется! – ответила девушка, косясь на револьвер.

– В этом райончике без оружия никуда, да и по работе он мне надобен! – ответил мужчина.

– По работе?! А кто вы такой?

– Капитан сыскной полиции Семен Гаврилович Железнов собственной персоной. А с вами, барышня, я очень хотел переговорить об Анфисе Савицкой и Арине Калашниковой и о том, что вы у них делали в такое позднее время! Пройдемте со мной в отделение.

Петроград. Октябрь 1923 г.

– Добрый день, вы отец Федор? Зоя Филимоновна сказала, что вы согласились со мной поговорить. – Александр Ильин с интересом рассматривал внутреннее убранство старой церкви. Особой роскошью она похвастаться не могла, так как золотую и серебряную посуду, кресты с драгоценностями, роскошные оклады икон и прочую атрибутику уже реквизировали в пользу народа, сейчас с обшарпанных стен, откуда содрали драпировки и золотые панели, удивленно и немного растерянно смотрели старинные фрески. Лица у святых были расстроены и печальны, Александру даже показалось, что они осуждают его – атеиста-милиционера, как будто случайно здесь оказавшегося.

Худой мужчина с усталыми глазами оказался отцом Федором, который, однако, смотрел на молодого милиционера без тени страха, хотя сейчас абсолютно всем было понятно, что церковь доживает свои последние деньки.

– Да, я отец Федор. Зоя Филимовновна очень хорошо о вас отзывалась! Давайте здесь присядем, и вы мне расскажете, что вас сюда привело. – Священник отвел Александра в дальний притвор церкви, усадил на деревянную скамью.

– Понимаете, мне нужна, наверное, ваша консультация, – неуверенно промямлил Ильин, сам себя не узнавая, ему было неуютно под взглядом темных глаз отца Федора, лучившихся светом и добротой.

– Хорошо, вы не смущайтесь, ко мне часто приходят за советом, и в большинстве своем люди, далекие от церкви, – кивнул священник.

– Тут вопрос деликатный, я расследую дело о самоубийствах на Обводном мосту, – начал младший сержант, – и появились данные, что место там действительно нехорошее, проклятое место. И люди не сами расстаются с жизнью, их как бы духи убивают. – Сам Ильин понимал, как глупо и неправдоподобно это звучит.

Но, к его удивлению, отец Федор не рассмеялся, а только внимательно взглянул на парня.

– Конечно, самоубийство – это грех, и любая религия этот грех порицает, негоже расставаться с главным сокровищем человека – с жизнью, Богом она дана, Бог один и может ее забрать!

– А как же свобода воли? – Саше действительно был интересен этот философский вопрос.

– Понимаете, молодой человек, добровольное лишение себя жизни, даже если оно представляет собой бегство от страданий, всегда воспринималось как тягчайший грех, который церковь на земле уже не может отпустить, ибо всякий грех отпускается только при покаянии, – покачал головой батюшка.

– А если эти самоубийства на самом деле не самоубийства? – спросил Ильин.

– Извините, я не понял вашего вопроса, что вы имеете в виду? – удивился отец Федор.

– Я имею в виду, что тех людей, которые якобы сами прыгнули с Боровского моста, на самом деле толкали туда злые силы, бесовщина. Что вы об этом думаете? Существуют ли злые духи? Проклятые места?

Отец Федор внимательно посмотрел на парня, пригладил седую бороду и ответил:

– В Евангелии по этому поводу сказано Господом однозначно: «А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». То есть как избавиться от проклятия – нас проклинают, а мы должны благословлять, так как Бог есть Любовь, только так мы исполним Его Закон. Проклятие – злое слово, летящее в наш адрес, просто отсекается нашей верой в Господа и исполнением Его совета, Его слов.

– Но ведь молитва не всегда помогает от древних бесов и русалок, – покачал головой Саша.

– Вам стоит, молодой человек, твердо и навсегда запомнить, что ни бесы, ни люди, ни звери человеку ничего не могут сделать без попущения на то со стороны Господа.

– Так вы не понимаете, – Саша схватился за голову, – я сам своими глазами их видел.

– Почему не понимаю – я все понимаю, – серьезно кивнул отец Федор. – Но вы поймите сами, что если бы бесы могли сами, без попущения Бога, вредить, то человечества уже бы не было: такова их злоба ко всему творению Божьему.

– Вы мне главное скажите – как их остановить можно, обезвредить!

– Давайте я вам расскажу одну притчу. В своей беседе с купцом Мотовиловым святой Серафим Саровский говорил, что любой бес одним когтем может легко перевернуть землю, такова их сила, ведь они – падшие ангелы – изначально имеют такую мощь от Бога. Однако Господь не позволяет этого сделать и навредить людям. Поэтому единственное средство от проклятий, порчи, колдовства, бесов – горячая вера, молитва к Господу и святым, – мягко ответил священник.

– Так, все понятно, у вас одно средство – молитва, и все наладится! – вскипел от гнева Саша.

– Да так и есть! Молитва поможет вам от всех бед! – кивнул Федор.

– То есть те, на кого духи накинулись, они не молились – поэтому и погибли! – блеснул глазами Ильин.

– Тут надо разбираться в каждом конкретном случае. Может, из ваших псевдосамоубийц были и настоящие самоубийцы, вы об этом не думали?

– Хорошо, с вами все ясно, я, пожалуй, пойду. – Саша встал со скамейки.

– Я вас прошу – будьте осторожны, борьба с бесами начинается с борьбы в своей душе. – Батюшка торопливо перекрестил парня и поклонился.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

– Глафира Кузьминична Сумарокова, барышня двадцати трех лет, одна прогуливается по бандитскому району Ямского переулка. Не находите это странным, Глафира Кузьминична? Не потрудитесь ответить, что вы делали у Арины Витальевны Калашниковой? О чем с ней разговаривали? Наши люди сообщили, что ранее утром вы также навещали ее близкую подругу Анфису Савицкую, которая, на минуточку, обвиняется в страшном преступлении! Убить и расчленить собственного мужа – дикость какая, и это в наш прогрессивный век. Конец девятнадцатого века – люди научились паровозы и пароходы строить, а тут мужика на кусочки покрошили и в Обводный канал скинули – и все дела! – напустился на Глафиру капитан Железнов. – Вы, барышня, так на меня глазками не стреляйте, я воробей стреляный. Скажите спасибо, что я вас там от разбойников спас, а то тоже утром ваш труп осматривала бы сыскная полиция!

– Спасибо вам огромное, Семен Гаврилович. Действительно спасибо, но я вам уже все объяснила. Ночь на дворе, меня дома хозяин Аристарх Венедиктович заждался, что я ему расскажу, где я ночью пропадаю? – всплеснула руками Глаша.

– Ваш Аристарх Венедиктович подождет, не мамзель же малолетняя, ей-богу! – усмехнулся капитан. – А вы, если будете упорствовать и не сотрудничать со следствием, тут в арестантской на неделю задержитесь, а не только на одну ночь!

– Вы не имеете права, я ничего не сделала! За что меня задержали? Где это сказано, что нельзя поздно вечером подруг навещать? – с вызовом взглянула в лицо капитану смелая горничная.

– Навещать можно подруг, а не подозреваемых в убийствах. А вы, Глафира Кузьминична, значит, такая умная и разумная, все знаете, кого и как задерживать! – кипятился Железнов. – А зачем тогда вы, барышня, от меня убегали? Еле поймал вас!

– Потому и убегала, что там, в районе, много лихих людей, а у вас, пардоньте, на ро… на лице не написано, что вы имеете отношение к столичному сыску! – отчеканила девушка.

Она безумно устала за этот долгий выматывающий день, полный приключений и злоключений, а тут еще капитан сыска домой не отпускает, ждет каких-то признаний и оправданий.

– Утром прибудет ротмистр Казимир Евграфьевич Жилин и с вами разберется! – злобно пообещал капитан.

– Ну и замечательно! Сообщите мне, к какому часу мне надлежит явиться в Управление, я подойду! – Глафира встала со стула, решив наконец-то отправиться восвояси.

Семен Гаврилович громко расхохотался, так что чуть не свалился со стула, вытирая слезы.

– Вот вы, барышня, даете, – еле отдышался от смеха он. – Кто же вас отпускает? Здесь в арестантской ночь пересидите, а утром Казимир Евграфьевич с вами переговорит.

– Я должна буду здесь всю ночь сидеть? – Глаза Глаши округлились от удивления. – Да вы что? На каком основании? Вы не имеете права!

– Снова здорово! Вы уже повторяетесь, Глафира Кузьминична. Я вас вынужден задержать, так как вы слишком уж близко дружите с Анфисой Савицкой – подозреваемой в жестоком убийстве.

– Анфиса Семеновна – клиентка моего хозяина, сыщика Аристарха Свистунова. Неужели вы о нем не слыхали? Самый лучший сыщик всего Санкт-Петербурга и окрестностей, – гордо произнесла Глаша.

– Самый лучший сыщик Санкт-Петербурга – наш ротмистр Казимир Евграфьевич Жилин. И какая наглость – прославлять своего хозяина в кабинете капитана сыскных дел, – зло заявил Железнов.

– Вы просто завидуете Аристарху Венедиктовичу, ведь вы не можете похвастаться таким же детективным успехом.

– Барышня, а вы не считаете, что в вашем положении дерзить не стоит! – с усмешкой произнес Железнов. – И вы думаете, у нас в отделении нет детективных успехов? Никаких? Совсем нет?

– Нет, я так совсем не считаю. Успехи у вас, разумеется, есть, потому вы тут и работаете, но, извините, в деле об убийстве Остапа Савицкого вы не правы – Анфиса Семеновна его не убивала!

– Да что вы говорите, барышня? А кто же его убил? У вас, наверное, уже и подозреваемые есть? – потешался над девушкой капитан.

– Да, у меня есть подозреваемые, но вам я их, в силу понятных причин, не открою! – серьезно сказала Глафира.

– У своего хозяина небось глупостей набрались? Жинка Остапа убила, она – ведьма, больше некому!

– Ах, некому! А вы проверили полюбовничка Анфисы Семеновны, некого лихача Мирона Ткачевского? У него был и мотив, и возможность! Вы поговорили с близким другом Остапа, Степаном Коноваловым? Он-то должен знать о врагах своего товарища и собутыльника! – с блеском в глазах заявила Глафира.

– Ах, меня еще бабы работе не учили! Всех, кого надобно было, всех проверили! А с чего вы взяли, что Мирон – полюбовник Анфисы? Да, он пасется возле Савицкой, но она вроде бы ему еще не благоволит!

– Ах, не благоволит! Вы видели детей Анфисы Семеновны? Трое старших – светлые-белобрысые, наверное, в папку, в Остапа, которого я не видала. А младшая дочь, красавица Марфа, – чернявенькая, с темными глазами, уж очень на одного лихача похожа! Вы не обратили внимание? – Глафира довольно расхохоталась. – Я права, вы не знали, что младший ребенок Анфисы от Мирона Ткачевского, и ее супруг Остап тоже, скорее всего, обратил на это внимание – еще один мотив для убийства. Остап Савицкий вполне мог заподозрить жену в измене и пойти разобраться с ее полюбовником, но Мирон сильнее и крепче его, вполне мог и убить в драке.

– Хорошо, он мог убить, но кто тогда Остапа на куски разрезал и зачем?

– Я тоже много об этом думала, есть кое-какие идейки! – улыбнулась Глаша.

– Глафира Кузьминична, вы меня приятно удивляете, но зачем огород городить, если есть подозреваемая, у которой был и мотив, и возможность, и топор она покупала, и юбка ее собственная. Что вы на это скажете?

– Топор она якобы покупала, вы этот топор нашли? Нет, не нашли! А юбки у всех женщин есть! Так что нечего напраслину возводить на Анфису Семеновну! – Глафира уже начала злиться.

– Вам нужно не горничной, а адвокатом работать! – уже вовсю потешался над ней капитан Железнов.

– Меня моя работа вполне устраивает!

– Вот и не мешайте мне делать мою работу!

– Отправлять на каторгу невиновных?

– Барышня, вы не зарывайтесь особо! Вам ваш хозяин здесь не поможет! – Железнов подскочил с места.

– Вы собираетесь оставить сиротами четырех маленьких детей, безвинно арестовав их мать!

– А она ни в чем не виновата? – оскалился Семен Гаврилович.

– Ну, в измене она, может, и виновата, я ее в этом ничуть не оправдываю, но с таким супругом, как Остап, от которого она никогда не видела ни любви, ни ласки, чему тут удивляться!

– А вы, Глафира Кузьминична, еще и психологией увлекаетесь, человеческие страсти и чувства анализируете?! Какие у вас, однако, таланты! И это у простой горничной! Значит, ваш хозяин господин Свистунов – действительно уникальный человек, если его прислуга настолько образованна, – посмеивался над девушкой капитан Железнов.

– А вы не иронизируйте, вы меня выслушайте, негоже это – деток малолетних сиротить! – насупилась Глаша.

– Их осиротил тот, кто убил их батю, и, скорее всего, это их же матушка. С такой родительницей-убивцей детишкам лучше в сиротском доме будет. Ничего страшного, вырастут приличными людьми, подальше от этого проклятого места. Вы, Глафира Кузьминична, даже не знаете, сколько всяких бандитов и разбойников обитает вдоль Канавы, там преступников можно каждого ловить – и не ошибешься.

– А почему вы тогда Лешая и Якоря отпустили? Их на свободе оставили, бандитов, а меня, честную девушку, в арестантскую посадили?! Семен Гаврилович, как так можно?

– Якорь и Лешай – это вы про тех молодчиков, что на вас напали? Вы не опасайтесь, больше вас не тронут, и простреленная рука еще долго не даст разбойничать этой парочке! – ответил капитан сыска. – Надо было их задержать, но я столько времени за вами гонялся, что, если честно, уже не осталось сил их догонять! – покачал головой Железнов.

– Произвол у вас тут! Я жаловаться буду! – отвернулась к стене Глафира.

– Да, конечно, жалуйтесь, вот завтра с утречка вас вызовет Казимир Евграфьевич, и жалуйтесь на здоровье! А сейчас, не серчайте, барышня, вас проводят! Спокойной ночи, если вам удастся поспать! – с желчной улыбкой ухмылялся Семен Гаврилович.

– Сатрап! – не осталась в долгу Глаша.

Петроград. Октябрь 1923 г.

– Зоя Филимоновна, вы представляете, отец Федор приказал только молиться и верить, что бесы и черти зеленые сами сгинут! А я не могу столько времени ждать, пока люди каждый день там на Обводном умирают! – сообщил Александр Ильин с раздражением, вгрызаясь зубами в кусок мясного пирога.

Пироги у Зои Филимоновны были наивкуснейшими, просто тающими во рту, и Александр не поленился взять с блюда еще один кусок.

– Понимаете, этих зеленых чертей ни одна молитва не возьмет, я их собственными глазами видел, – поежился на месте младший сержант.

– Ах, Сашенька, какой ужас вы рассказываете! – всплеснула руками Зоя Филимоновна. – Может, вам еще чайку подлить?

– Да нет, не стоит, я просто чуток Любу подожду, а то на работе я ее не застал, – покачал головой младший сержант, но все-таки взял с тарелки еще один пирожок.

– Конечно-конечно, Сашенька, ждите сколько нужно, внучка скоро подойти должна. – Пожилая дама тоже присела за стол, сложила руки на груди и принялась перебирать бахрому на скатерти. – Сашенька, вы кушайте-кушайте, не стесняйтесь!

Ильин шумно прихлебнул из чашки горячий чай и заметил:

– Зоя Филимоновна, вы что-то сказать хотели? Мне кажется, вы нервничаете? Это из-за Любы? Не из-за пирогов же? – ухмыльнулся он.

– Извините, Саша, мою прямолинейность. Но нам, старикам, сложно угодить, – сконфузилась старушка. – Просто… Я бы хотела узнать о ваших планах по отношению к моей внучке. Любочка у меня девочка хорошая, и мне бы хотелось, чтобы рядом с ней был достойный человек, – продолжая изучать узор на старой скатерти, сказала бабушка.

Ильин удивленно поднял брови и почесал подбородок.

– Зоя Филимовна, вы, наверное, меня не так поняли. Мы с вашей внучкой просто расследуем одно дело… странное дело… Она мне помогает… – сам запутался во взаимоотношениях с медсестричкой Ильин. – Там дело сложное, и ее консультация как медработника требуется, она действительно очень хорошая… девушка… и хороший товарищ! – Саша незаметно для себя покраснел.

– Я это прекрасно понимаю, но в наше время, когда молодые люди проводили вместе время и дружили, то… ну как бы… родителям стоило про это знать, – снова сконфузилась старушка. – Еще раз извините меня за прямоту.

Александр весело рассмеялся.

– Не волнуйтесь, я вашу внучку не обижу и имею самые серьезные намерения в отношении нее, – прижал он руку к сердцу.

– Честно? – Васильковые глаза старушки ярко блеснули.

– Клянусь партией! – серьезно кивнул Александр.

Зоя Филимоновна облегченно выдохнула.

– Ах, дорогой мой! А я это сразу заметила, как вы, Сашенька, на мою внучку смотрите, это не скроешь. Родители у Любочки давно погибли, только мы с ней остались вдвоем. Поэтому я Любашу никому не дам в обиду, – покачала она головой.

– Клянусь партией, что я буду ее защищать и сам никому в обиду Любочку не дам!

Зоя Филимоновна в слезах кинулась парню на шею и счастливо заплакала у него на плече.

– Спасибо, дорогой мой! Спасибо, Сашенька!

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Настроение у ротмистра Казимира Евграфьевича Жилина было прескверное. Ужасная дождливая погода, серая мутная грязь под ногами, да еще и по пути на службу, аккурат на Кокушкином мосту, к Казимиру Евграфьевичу подскочил толстый неопрятный субъект в мятом сюртуке и грязной шляпе. Он принялся хватать главу столичного сыска за руки, что-то крича прямо в ухо. Слов разобрать было невозможно, субъект, на котором еле смыкался сюртук на объемном животе – пуговицы сюртука практически трещали по швам и готовы были рассыпаться в любую минуту, – бормотал что-то неразборчивое и странное.

– Кто вы такой, наконец? И что вы от меня хотите? – вскричал ротмистр, пытаясь отцепить от себя пухлые пальцы незнакомца.

– Вы Казимир Евграфьевич? Мне очень нужна ваша помощь! Случилась настоящая беда, катастрофа! Конец света, апокалипсис, геенна огненная! – подбирал очередные эпитеты масштаба бедствия субъект.

– Успокойтесь, сударь, что же у вас произошло? Расскажите нормально, и, может, вы обратитесь в Управление на Офицерской улице, я туда как раз направляюсь, могу показать вам дорогу! – скривился Жилин от жесткой хватки мужчины.

– Нет, вы не понимаете, сегодня впервые за пять лет на кухне не было… Блинчиков не было! Даже каши не было, хотя бы манной! Я бы и ее поел! – тараторил толстяк.

– У вас кашу украли? Манную?

Казимир Евграфьевич на всякий случай отшатнулся от него – видно, что этот человек умалишенный, возможно, буйный. Надо как-нибудь незаметно подать знак городовому, пока этот здоровяк не предпринял каких-либо опасных движений.

А толстяк между тем продолжал:

– Я вчера после ванны заснул, так, знаете, притомился и даже не видел, когда она домой вернулась…

– Кто вернулся домой? Каша ваша? – пугающе спокойно произнес ротмистр, пытаясь нащупать служебный револьвер. В такие ситуации попадать ему не приходилось раньше. Он незаметно от господина в мятом сюртуке принялся оглядываться по сторонам в поисках знакомых.

«Почти центр города, район приличный, здесь вроде бы напасть не должен!»

– Да какая каша?! Вы меня совсем не слушаете! Я, говорю, впервые за много лет не позавтракал, ее на кухне не было! – закричал на всю улицу толстяк.

– Кого не было? Каши?

– И каши не было, и блинов не было, и расстегая! А главное – Глаши не было! Какой вы непонятливый! Вы должны ее найти! Глаша потерялась! Моя Глаша! – Аристарх Венедиктович (а ведь это был он, как вы, конечно же, уже поняли) даже пустил слезу.

Для ротмистра Жилина что-то начало проясняться.

«Глаша – это другое дело, это не манная каша! Здесь хоть что-то здравомыслящее в его словах появилось», – подумал про себя Жилин, а вслух спросил:

– У вас пропала Глаша?

– Да-да, моя горничная Глафира, утром ее не было на месте! Я вас тут на мосту уже четверть часа жду, чтобы вы мне помогли! Не хотел в Управление идти, решил здесь с вами, на месте, все обсудить! – затряс его руку Свистунов.

Казимир Евграфьевич облегченно вздохнул: неужели он ошибся и человек этот психически здоров и способен нормально объяснить ситуацию?

– Хорошо, я постараюсь вам помочь. Представьтесь, пожалуйста!

– Аристарх Венедиктович Свистунов, лучший сыщик Санкт-Петербурга и окрестностей, – чинно поклонился толстяк.

– Свистунов? Надо же, я о вас слышал, но я вас несколько иначе представлял, – критически оглядел дородную фигуру детектива ротмистр.

– Да, это я.

– Я читал о ваших расследованиях, весьма впечатлен. Пройдемте в Управление, вы по дороге расскажете, кто такая ваша Глаша и где она потерялась, – любезно предложил Жилин.

– Да, конечно, – важно кивнул Свистунов. – А у вас на Офицерской удастся чем-нибудь перекусить? С утра маковой росинки во рту не было, – пожаловался сыщик, а его живот при этих словах утробно забурчал.

Петроград. Октябрь 1923 г.

Любочку младший сержант Ильин снова нашел в Публичной библиотеке. На сей раз девушка не выражала никаких восторгов, напротив, она сидела над толстым пыльным фолиантом, нахохлившись и с недоумением глядя в пустое пространство перед собой.

– Любочка, Люба!!! Любовь Николаевна! – громко прямо в ухо гаркнул милиционер, за что получил выразительный взгляд строгой библиотекарши в толстых роговых очках.

– А, Саша, добрый день, извини, я немного задумалась! – Девушка вздрогнула от неожиданности и удивленно уставилась на парня.

– А я сейчас только от бабушки твоей, пирожками вкусными угощала, с мясом! – мечтательно промолвил парень, а потом обратил внимание на пустой и задумчивый взгляд у медсестры Крыловой. – Нашла тут что-нибудь интересное по нашему делу? – ахнул он.

– Представь себе, Саша, нашла. – Люба тяжело вздохнула. – И если то, что я здесь вычитала, правда, то дела наши, Саша, весьма и весьма плохи, – покачала она головой.

– То есть?

– Вот, я просматривала материал по району Обводного моста и закопалась в документах. Мне библиотекарь Нинель Максимовна посоветовала обратиться к средневековым хроникам. – Снова глубокий вздох.

– Да не тяни-то! Что нашла? – снова гаркнул Ильин.

Библиотекарь Нинель Максимовна снова неодобрительно покачала головой.

Любочка понизила голос и тихонька начала зачитывать статью из старинной книги:

– Средневековая хроника Эрика Абосского гласит: в тысяча трехсотом году маршал Торкель основал в устье реки Охты крепость Ландскрону. Владычество шведской короны на берегах Невы закреплялось жестоко. Отряды маршала огнем и мечом прошлись по карельским поселениям на реках Кеме (Фонтанка) и Сутилла (Волковка). На одной из излучин Сутиллы шведы наткнулись на капище, где идолопоклонники устраивали нечестивые шабаши, принося в жертву своим богам животных и собственных младенцев. – Любочка перевернула страницу и продолжила: – Гнев ревностных христиан был беспределен: солдаты с яростью принялись сокрушать истуканов. В разгар погрома из густого ельника появился безумный старик отвратительного вида и стал призывать на головы погромщиков месть всех сил Тьмы. Солдаты тут же убили старого нечестивца, но страх от заклинаний проник глубоко в их души, поскольку в то время рассказы о страшных возможностях карельских колдунов заставляли трепетать всю Скандинавию.

– Сказки какие-то ты мне читаешь, – хмыкнул Ильин. – Шабаши, ведьмы!