– Очень острое, ребятки?

– Славное, – я ей. Если честно, я ожидал худшего.

– Но остро? – не сдается она.

– Да я б не сказал, – Скок ей.

Миссис Э-Би берет коробочку, которую не разогревали. Крышки на ней уже нет. Спрашивает, ели ли мы это. Я нет, а Скок отвечает, что немножко попробовал. Уж он-то поест из той одной коробки, которая закрыта. Небось ее любимое или что-то.

– Ох батюшки, – миссис Э-Би говорит. – Обычно чересчур остро. Только для меня годится. Для корейского человека.

Возвращается Роза, несет еще одну открытую бутылку.

– Это что? – спрашиваю.

– Улучшает кровоснабжение. Жизненная сила в чистом виде.

– Я уже это чувствую. Чудесное. Можно отправлять в Ватикан, чтоб там канонизировали, – Скок ей.

Миссис Э-Би рассказывает нам, что мы пьем: корейский красный женьшень с молотым оленьим рогом. О женьшене я знаю мало что, но она говорит, их много разных видов. Дикий лучше, он редкий. Ее племянник ей шлет из Кореи. Сверхсекретным путем. Она про это так рассказывает, будто они коксом барыжат. А спросить я ее хочу про олений рог. Их она где берет – в зоопарке? Если вдуматься, это ж вроде как пить перемолотую в порошок кость или ногти с ног.

Она идет к своей сумке-тележке и достает оттуда красную коробочку.

– Возьми, – говорит и протягивает Скоку. На вид – сушеные ломтики говядины.

Скок берет один и передает мне.

– Женьшень, мед, тайный ингредиент, – говорит миссис Э-Би. – Стопроцентный первый сорт.

Довольно резиновое, но не то чтобы противное. Организм и впрямь оживляется. Сердце начинает слегка колотиться; бросает в пот.

– Сколько такая коробка стоит, как думаете? – спрашивает миссис Э-Би.

– Понятия не имею, – Скок ей.

– Угадай, – она говорит и в ладоши хлопает.

– Двадцать фунтов[90], – прикидываю.

– Выше-выше-выше.

– Семьдесят?

– Выше-выше, гораздо, – Роза мне. От растущего воодушевленья даже Юджин елозит задницей.

– Не представляю вообще, – говорю.

– Двести.

– Что? – Скок переспрашивает.

Миссис Э-Би серьезно кивает. Она сняла туфли и чешет Юджину спину ступнями. После помывки он не такой вонючий. Но отчего-то я начинаю улавливать другие запахи: пухлых подушек на диване, резкий пластиковый дух телика, лимонные духи миссис Э-Би.

Встревает Роза:

– Она вылечила Юджина от рака. Он миссис Э-Би жизнью обязан.

– Вылечу и у человека чувства, – говорит миссис Э-Би.

– Вот как? – Скок ей.

– Почти слепая. Ко мне глаза вернулись, – говорит она и глаза открывает нараспашку. – Глядите.

Мы все следим за ее взглядом через гостиную. Мы, что ли, на малюсенькую щель смотрим там, где два листа обоев не сходятся?

– Мне семьдесят восемь лет, да, но я вижу, как мухи вон там дерутся. И когда любовь у них, тоже вижу.

Она вроде смотрит на какую-то картину, я тоже на нее гляжу – высматриваю мух. Блестящие пряди тянутся от гвоздика к гвоздику, и получается парусник, но никакой мушиной возни не видать.

– Не сейчас, – она говорит. – У меня дома. Очень жарко. Тут нет мух. Может, только на Юджине. – Да как прыснет со смеху.

Скок откашливается, голос у него вусмерть серьезный.

– Миссис Э-Би, а вот как насчет, скажем, носа? На него есть воздействие?

– Очень интересно. – Миссис Э-Би откидывается на спинку и пялится на Скока. – Вкус и запах – они рука об руку. – И сама себя рукой за руку берет.

Я смотрю на Скока, и он точно так же руки сцепляет. Оба улыбаются друг дружке, будто разобрались с чем-то главным. Дальше в лес – больше, блин, дров…

Что знает Роза

Не знаю, то ли от острой еды, то ли от стопочек чего там пилось, но я себя чувствую очень начеку. Сонастроен со всем вокруг: капустное волокно от кимчи у меня между зубов; блеск меча на стене; скорость беседы между Скоком, миссис Э-Би и Розой. Вот только Роза все смотрит и смотрит на меня, будто я – одна из ее диковин. Мне от этого сильно не по себе.

– А для чего это у вас сауна в саду? – спрашиваю.

– Заметил. Ну, если коротко, я ее выиграла. В лотерею местной ГАА.

– Ничего себе приз, – говорит Скок.

– На самом деле призом был зимний сад. Но, так или иначе, когда я зашла в зал с призами, миссис Э-Би возьми да и приметь у них во дворе сауну.

– Заказал ее какой-то богатый банкир, – вставляет миссис Э-Би. – А потом фук. Погорел.

Выясняется, что организаторы хотели ее сбагрить, а она очень на пользу Розе от артрита. Разобравшись с этим, она решила и холодный прудик заодно обустроить. В прошлом году ей в ванной комнате установили здоровенную ванну и какой-то вычурный душ.

– А дальше оно раскачалось, – Роза говорит.

– В каком смысле?

– “Бани Розы”. Время расслабиться, – говорит миссис Э-Би. – Только для дам. Сегодня все очень опаздывают. Отпевание.

Я пытаюсь как-то уложить все это в голове, но тут миссис Э-Би как завопит:

– Стопроцентно великолепно! – а сама на телик показывает – там как раз какому-то негодяю в черном “стетсоне” отстреливают башку. – Гип-гип-ура! – И опять наваливает себе в тарелку, предлагает Скоку еще острой жрачки, и он, ясное дело, нагребает себе здоровенную ложку.

Роза начинает складывать пустые коробочки, я помогаю ей отнести это все в кухню. Она возится у мойки с тарелками.

– Все никак чай не заварю, – говорит она и ставит чайник. – С этой настойкой миссис Э-Би голову свою забудешь. Мощная.

На разделочном столе под стеклянным колпаком порезанный кусками торт. Небось перехватила мой взгляд – я на него смотрел, – снимает крышку, кладет кусок на тарелку передо мной. В гостиной-то трепались без умолку, а тут мне с ней один на один немножко неловко. Она садится за стол и сама принимается за кусок торта.

– Надо полагать, на исцеление народу ходит поменьше, чем в былые времена? – спрашивает.

– Это вроде как выстраивать нужно. Хотя отец всегда говорил, что люди от отчаяния что угодно перепробуют.

– Не жизнь это – зависеть от чужих страданий.

– У него получалось.

– Я это видела, и когда сиделкой была, – все хотят чуда. Но их при этом на мякине не проведешь. Простая человеческая доброта дорогого стоит. Вот почему мне нравится баня. Есть что-то честное в поте и мыле.

Говорит, было время, люди постоянно приходили к ней за советом, – даже после того, как она медсестринское дело оставила, – но теперь она нашла свое истинное призвание. Во всяких средствах, которые они с миссис Э-Би предлагают. Что это за “средства”, я не очень понимаю, но не переспрашиваю. Любимый метод Розы – отправлять людей хорошенько отмокать в бане.

– На. – Протягивает мне попить воды. – К слову о потении: вот у тебя реакция-то. Миссис Э-Би очень даровитая травница.

Роза права. Во мне будто пожар полыхает, от желудка и прочих органов прут волны жара.

– Все яды выгоняет. – Роза кивает. – Выжжет весь внутренний туман.

У окна висит на ниточке синеватая стеклянная хрень. Она медленно крутится, ловит свет. На долю секунды она вдруг такая яркая, что впрямую и смотреть невозможно, а следом опять ничего.

– Я никогда не забуду, – Роза говорит, – тот день, когда ему пришлось вернуться домой. Ты в курсе, что твой отец в детстве жил здесь с нами, в этом доме?

– Правда?

Она говорит, мой дед как-то раз захворал, и Батю выслали к Розе и ее матери. Когда дед приехал забрать Батю домой, тот спрятался в угольном сарае, пришлось его выволакивать оттуда, всего в угольной пыли. Роза говорит, с дедом моим шутки были плохи.

– Все это дело с седьмыми сыновьями в ту пору было чуть ли не хуже, чем иметь призвание.

– Хуже?

– Очень много на человека возлагается. Кто-нибудь вечно высматривает, как оно проявляется. Твой дед был очень властным человеком.

О деде я разговоров толком и не слыхал. Его не стало задолго до моего рождения.

– Говорят, у него мощные способности были, это точно, – говорю. – Даже чужие мысли умел читать.

– Это ему так казалось. О том, что на уме у женщин, он уж точно никакого меаса[91] не имел.

В прихожей звонит телефон. Роза встает и выходит. Стеклянная штуковина все крутится и крутится, но солнце, наверное, ушло слишком далеко и стекляшку не освещает. Сую руку под футболку, чувствую, как высыхает пот. Остужаюсь потихоньку.

Роза возвращается еще с одним стаканчиком, жидкость в нем оранжевая.

– Попробуй вот это снадобье, – она мне. – Мы его после сауны частенько пьем, чтоб остыть.

– Они все алкогольные?

– Хуже, – она мне. – Удивительно, что ты до сих пор не пляшешь.

Пробую питье – пока из всех самое вкусное, вроде как сладкий фрукт, что-то персиковое. Не возьму в толк, как повернуть разговор, чтоб поспрашивать о том, ради чего я здесь. Скок куда лучше с таким справляется. Может, там, в гостиной надо было кивнуть ему, чтоб попробовал потолковать в ту сторону. И тут мне на ум приходит вопрос.

– А отец мой был когда-нибудь мясником или что-то в этом духе?

– Ну, – начинает она, выпрямляясь и обращая ко мне лицо. – Даже если и заносило его на ту дорожку, никуда это его не привело, а потому какая разница?

Я спрашиваю, не помнит ли она, как проявлялось целительство в разных поколениях, вообще какие-нибудь истории о том. Может, это ее разговорит о чем-нибудь, что там Лена болтала. Отвечает Роза не сразу, сперва берет тряпку, сметает со стола крошки от торта. Смотрит на меня в упор и спрашивает, не интересуюсь ли я какой-то особенной историей. Говорю что-то расплывчатое насчет этих времен, когда Батя был молодой, может, до того, как познакомился с моей матерью.

Она принимается болтать о том, кто кому кем приходится и о всяких дядьях и двоюродных, кто эмигрировал, и о каком-то священнике, который держал больницу в Африке, где-то там, где сама Роза какое-то время работала. Более-менее интересно, хоть нить повествования держать трудновато.

– Пора нам ехать, – наконец говорю ей.

– Билли был забавным мальчишкой. Моя мать его обожала.

Встаю, собираюсь уходить. Направляюсь в гостиную, и тут она кладет мне руку на плечо.

– Последний раз твой отец сюда заезжал давным-давно, по пути в Баллидуфф[92]. Лечить какого-то гончего пса, представляешь? Мамуля тогда уже прикована к постели была, но он ее повеселил, все пел ей старые песенки. Со мной же внизу в кухне он был другой. Растревоженный. Спрашивал меня о какой-то женщине. Имя ее я не распознала.

– Что он о ней спрашивал?

У Розы сложилось впечатление, что он утратил с ней связь. Откуда-то из графства Уэксфорд – вроде бы из места под названием, начинающимся с “Глен”. Не помнит толком. Батя счел, что у Розы, может, есть какие-то контакты в больницах, в домах престарелых, но тогда она только вернулась в Ирландию. Контактами не обросла еще.

– Он сиделку искал? – спрашиваю.

– Нет, Фрэнк, у меня не сложилось впечатления, что она была сиделкой.

Говорит, судя по словам моего отца, та женщина вроде как растворилась в воздухе. Подробности отец излагал как-то смутно.

– Казалось, он боится, едва смотрел мне в глаза, когда спрашивал, а это на твоего отца совершенно не похоже.

Что-то в таком повороте разговора было такое, что мне хочется оказаться в машине и катить к пляжу.

– Чем тот расклад обернулся, я так и не узнала, – она мне. – Всегда было интересно, чем все кончилось. Последний раз мы с ним разговаривали на похоронах моей матери. Он меня здорово поддержал, вспоминали, как моя мама с ним смеялась.

Я доедаю торт и ставлю тарелку в мойку.

– Это на него похоже, да.

– Сказал, что заедет опять, когда будет в моих краях. Но его до срока не стало.

Ну, не на сто процентов не стало, поскольку той хрени у вас в гостиной, Роза, есть что сказать на этот счет. От мысли о Божке опять делаюсь чуток как на иголках.

Надо было смекать, что Лена меня просто накручивала, загоняла так, будто какими-то фактами располагает. Если вдуматься, Роза сказала, что когда-то давным-давно мой отец спросил о какой-то женщине и дело ничем не кончилось. И мы даже не знаем, кто она такая была и зачем он хотел ее найти. Нехорошо оно кажется – вот так копаться в его прошлом. Пойду-ка в гостиную, заберу рюкзак и в дорогу уже.

– Я б могла тебе принести, – гнет свое Роза. – После того, как Лена здесь была, я порылась у себя. Нашла.

– Нашла что?

– Женщину – ее имя. Ты разве не ради этого здесь? Хочешь, принесу?

Я знаю, что должен сказать “да”, но чувствую себя в ловушке. Из огня да в полымя. Зачем я на себя все это накликал? Роза смотрит на меня пристально, ждет ответа.

– Все шик. Мне бы в туалет, если можно, – говорю.

Вторая дверь на верху лестницы, но первая стоит нараспашку, и я мельком заглядываю внутрь. Там все довольно-таки в пару́, но места прорва; должно быть, та ванная, где Юджину красоту наводили. В другом углу комнаты гора здоровенных подушек – может, под ними трубы проложены. Сама ванна на ножках, тяжеленная такая, старинная. Вся стена в полочках, и столько всяких лосьонов и припарок я сроду нигде не видывал, кроме как в аптеке. Здоровенные склянки и высоченные склянки, на всех рукописные этикетки. Из двух корзин полотенца прут во все стороны. Самая вычурная ванная в моей жизни. Ну и лавочку Роза тут устроила.

Кажется, снизу доносится какой-то шум, и я пулей заскакиваю за соседнюю дверь в туалет. Из странного здесь только вязаная куколка на бачке. Запасной рулон туалетной бумаги у нее под розовой юбкой – ну допустим, – но у нее еще и перевернутый зонтик в руках, а в зонтике – уйма зубочисток. Деревянных зубочисток. Кто ж пользуется зубочистками в сортире? Это вообще гигиенично?

Не хочу думать ту мысль, что протискивается ко мне в голову: расспроси, Фрэнк, тебе нужно знать все, что знает Роза. Будь у меня возможность поставить Божка перед собой, я бы все проговорил, немножко порядок бы навел в соображениях. Вызнал, чего сам он хочет. У меня позже такая возможность будет, когда окажусь дома. Всегда можно вернуться сюда в другой раз.

Спускаюсь обратно, прямиком топаю в гостиную. Скок и миссис Э-Би сидят на диване, чуть ли не голова к голове.

– Нам пора ехать. – Замечаю, что там, где я Божка оставил, его нет. – Где мой мешок? – спрашиваю. Получается громче, чем я ожидал.

– Расслабь гузку, – Скок мне. – Убрал с дороги, вон он под столом.

Выгребаю рюкзак и замечаю, что он приоткрыт. Блядский Юджин вынюхивает тут, может, даже погрыз мне Божка, пока никто не смотрит.

Роза приходит из кухни, я прощаюсь и, да, передам Мурту и Матери, что она о них справлялась. О том, что Роза говорила до этого, не заикаемся.

Миссис Э-Би тоже провожает нас до двери. Башка Юджина просовывается у них между ног – он тоже пыхтит на прощанье.

– Билли был хороший человек, – говорит Роза. – Старался как умел, по всем фронтам.

– Только это и остается, – включается миссис Э-Би, – как умеем, так лучше и некуда.

Да уж, очевидней не придумаешь. У миссис Э-Би этой царь из головы тоже отлучился. Хотя Скок кивает так, будто она помесь Йоды с Эйнштейном.

Скоков нос

По пути к машине Скок спрашивает меня, что там Роза сказала насчет Бати, пока мы были в кухне.

– Толком ничего, скорее, общий треп о семье.

Говорю, что ничего конкретного она ни о Бате, ни о его прошлом не знает. Скок пожимает плечами и дальше не прессует – вроде как занят чуток своими мыслями.

– Я тебе одно скажу, – он мне, заводя машину. – Та хрень, кимчи – она что надо.

– Шизня чуток.

– А было б еще шизовей, если б не отпевание. Битком теток было б, всех лет и мастей, и все потеют с головы до пят.

Жду, когда он переключит коробку передач. Но он барабанит по рулю ладонями, смотрит вперед. Что-то тут не то.

– Помнишь, те парни в пабе говорили про голландскую компашку на фургоне?

– Нет.

– Выяснилось, что те ребятки устроили сейшн в “Отдыхе путника”, но женщины услыхали про очень эксклюзивную баню, которую твоя родственница держит. Пока они там потели, заикнулись насчет места. Все там на выходные, с палатками.

Божок будто занимает у меня в ногах больше места, и я отодвигаю кресло назад.

– Мне объяснили, как ехать, – Скок мне. – На сегодняшнюю ночь запросто можем туда вкатиться.

– Ночь? Нам домой надо.

– Зачем?

– Из-за машины.

– Не волнуйся за машину. Рут до субботы не вернется.

Какая-то часть меня представляет себе Матерь и Берни – как они возвращаются, все такие довольные собой. Визит к Розе уже позади, и я бы счастлив был на время выкинуть семейные дела из головы.

– Может, Бате твоему понравилось бы скататься к морю, – Скок говорит. – Подружим его с какой-нибудь плавучей деревяхой. Давай, Фрэнк, а?

Вот ведь: если б я хоть наполовину не верил, что его затеи иногда бывают к добру, не был бы я Скоку дружбаном.

– Ладно, погнали уж.

Машина урчит по дороге, Скок выкладывает мне подробности про Розину лавочку. Каждое четвертое воскресенье у женщин был когда-то книжный клуб. А потом слово за слово – и у них теперь вместо книжного клуба сауна. Заведение набрало репутацию: женщины в “Баню Розы” ездят со всей округи. Видимо, так о ней узнала и Лена. Ватага местных женщин скидывается на джакузи в гараже. В деревне из-за всего этого шурум-бурум.

Скок достает из кармана косяк, прикуривает. Выкладываю ему, что Роза сказала насчет моего отца, – что он вроде как бедокур был. Скока это не очень интересует.

– Ты вообще тот салат попробовал? – спрашивает.

– Не-а. Мне слишком остро.

– Это было особое блюдо миссис Э-Би, мега-блин-жгучее.

Увидела она, что Скок уплетает эту штуку за обе щеки, и задумалась. Дала ему попробовать несколько разных пряностей и маринованных перцев.

И тут они разговорились.

– О чем? – спрашиваю.

– Она врубилась, – Скок мне.

– Во что? Что ты в три горла пожрать горазд? – Жду ответа, но он заткнулся напрочь. – Ну?

– Штука в том, Фрэнк, что я вкуса вообще не чувствую – ни приятного, ни противного. Это потому, что у меня нет обоняния. Вообще.

Осмысляю.

– Никакого?

– Никакого. Иногда мне кажется, что я унюхиваю что-то, но это ум в игры со мной играет.

Пытаюсь понять, чего он раньше никогда про это не рассказывал. Ему это явно не очень-то мешает – ни в компании, ни еще как-то, потому что я и не замечал даже. Ничего такого, однако, видимо, если ты что-то от окружающих скрываешь, оно для тебя, надо думать, ого-го какое важное. Года три назад выяснилось, что брат мой Лар так и не выучился ни читать, ни писать. Никто об этом не знал, потому что школу он бросил сразу же, как смог, и пошел работать на стройку. И только в Австралии у него что-то, видимо, случилось – может, дети его приперли к стенке, – но он опять взялся учиться. Теперь мудозвона этого не заткнешь, как примется рассказывать, что он там в какой-нибудь книжке вычитал.

– И давно это у тебя?

– Заметил более-менее в последние годы, но как следует оно у меня не действует с моих лет одиннадцати или двенадцати.

– Как же так вышло?

– От удара по голове такое может быть. Или если слабоумие открывается.

– Это многое объясняет.

Он считает, это у него потому, что батяня его лупил. Или когда мы гнали на великах с Летнего холма, он перелетел через руль. И в тот вечер, когда свалился с пушки у здания суда, Скок на несколько минут сознание терял.

– Помнишь, я тогда с Гвен встречался. Она поработала немножко на “скорой” в больничке святого Иоанна. Заставляла меня гулять. А я только и хотел, что спать лечь.

– То есть миссис Э-Би врубилась во всю эту ситуацию с твоим нюхом, – говорю. – И что?

– У нее такой порошок есть, надо по чуть-чуть класть его на хрень такую типа губки. Велела втирать вокруг носа.

– Порошок? Да это ж какая угодно херня может быть.

– Не херня это, Фрэнк. Оно помогает. Пошел я потом отлить и смог учуять запах мыла.

– А что в том порошке было?

– Какая-то прямо-таки редкая фигня. Я свой запах уловил впервые за много лет. Неплохо пахну.

– Если б ты вонял, я б тебе сказал.

– Да ну? Меня это доставало. Вечно руки мыть, в душ по два раза в день.

И как понесет его без умолку про запахи и нюх. Спрашивает, какой у меня любимый запах.

– Не знаю, бензин, видимо.

– Или дерево?

– Некоторые породы дерева, да. Костер еще, может.

Говорит, лайм и лимон – самые популярные запахи. Универсальные. Их добавляют во всякие средства после бритья. Лосьоном после бритья мазался всего раз – тогда он в нем прямо-таки утопился. Он в то время гулял с Дервлой Кёрри. Вот она его оборжала-то. Он с собой везде кусок мыла носит.

– Господи, Скок, по-моему, на сегодня банных историй с нас хватит. И тебе “Баня Розы”, и хор миссис Э-Би с Юджином в ушах звенит. А тут еще ты со своим мылом в обнимку.

Тут он затыкается.

Может, было что-то в бутылочках у миссис Э-Би, потому что в голове у меня так ясно не было уже давно, – как будто тело немножко более текучее, что ли. Так себя чувствуешь после долгой пробежки под ливнем. Добраться домой, залезть в душ, переодеться – и ты совершенно включенный. Если у нее порошковая версия того напитка, Скоку она как может повредить?

Очень хочется достать Божка из рюкзака. Если уж он способен забраться в полено, с равной вероятностью он и сбежать из него может. Не знаю, почему, но я улавливаю его дух: общий деревянный, но при этом немножко затхлый. Чую краску на нем, синюю и красную по отдельности, а еще есть легкий запах мазута. И снега. Как пахнет снег, я не знаю, это ж замерзшая вода.

Что-то во мне начинает предвкушать развлечение на пляже. Просто посмеяться, не ломая при этом голову ни над чем. Пока Скок подпевает радио, я коротко болтаю с Батей. У себя в голове.

“Прости, Бать, но когда дошло до дела и Роза попыталась отправить меня к той женщине, я не захотел. Я знаю, оно могло б объяснить всю эту тему с седьмым сыном и почему оно у меня не срастается. Но мне не нравится представлять, что где-то в мире есть этот ребенок, живет параллельно с нами. Может, даже другая семья. Если я двину искать ту женщину, у меня все будущее может перемениться. К лучшему – или не к лучшему. Штука в том, что я понял, когда мне Мурт сказал, что ты знал про Берни, что он девочка, – это даже хуже изменения прошлого. Это худшее, и я ничего такого больше не хочу. Все тайны, какие у тебя были, – эта женщина, то, что ты все знал про Берни, то, что ты мог даже, блин, мясником быть, – храни их себе дальше. Вот есть ты, я и Скок, едем Бог знает куда. Такие пироги, Бать. Прости”.

Скок толкает меня в плечо.

– Убери ты эту фигурку, Фрэнк. Загрузился опять, бормочешь себе под нос.

Тащимся еще сколько-то в тишине. Вокруг почти сплошь живые изгороди, солнце еще светит. Поток машин довольно чахлый. Вечер воскресенья на окольных дорогах Ирландии, ни хрена не происходит. Трактор ждет возможности выехать, Скок притормаживает, пропускает его перед нами. Теперь все, что не происходит, не происходит со скоростью двадцать миль в час. По крайней мере, поля отступили и открылось сверкающее синее море.

Не успеваю я затеряться в мыслях, Скок опять болтает – спрашивает, как, по-моему, в этом году пройдет луковое состязание. Никогда не дает мне чересчур задуматься.

– Твое оно будет, Скок. Стопроцентно твое.

Он бесспорный чемпион, лук убирает целыми ведрами. Кроме самого первого года ни разу не проигрывал. А все потому, что мы стырили несколько банок из фестивального шатра до того, как Скок начал. Скок весь первый ряд заплевал.

Кто-то, может, и в толк не возьмет, кому охота становиться чемпионом графства Карлоу по поеданию зеленого лука? Ну, никто – даже в Карлоу – с таким желанием не рождается, но никогда не знаешь, в чем окажешься талантлив. Если уж тебя все равно будут звать лукоедом, так чего б не стать в этом деле лучшим.

– Они, между прочим, в этом году приз дадут больше, чем раньше, – могут поэтому, не знаю, профессионалы подтянуться, – Скок говорит.

– Профессионалы-лукоеды?

– Есть ребята, которые только этим и заняты: у них железные желудки, они галлонами подсолнечное масло хлещут и червей едят. Или даже стекло. Кто-то из таких может заявиться.

– Сомневаюсь.

– Рад, что ты за меня, Фрэнк, и как только заполучу ту пачку бабла себе в лавин[93], сразу вручу ее тебе.

– Пинту выставишь – и ладно.

Умолкает на минуту. А затем достает из кармана склянку и протягивает мне.

– Этот тебе миссис Э-Би дала? – спрашиваю.

– Недешево досталось.

– Ты это купил?

– Ты слыхал, сколько женьшень стоит. Высший класс. От него аж мертвые клетки отрастают обратно.

Тут у меня вдруг возникает вопрос: почему он ни разу не просил меня полечить ему нос, раз для него это так важно? И тут он вываливает то, вокруг чего круги наматывал все это время. Порошок для носа он от миссис Э-Би не просто получил – он его купил. Гаденыш все наши деньги высадил на эту склянку. Мои тоже отдал. Вытянул конверт из моего рюкзака, пока я был с Розой на кузне. Не-бля-вероятно.

– Она тебя поджидала, – говорю. – Небось джонсоновская детская присыпка в корейском стиле.

– Оно уже помогает. Я тебе верну, с походом, как только из долгов вылезу.

Да ё-моё. Впервые в жизни привалило денег – и вот оно уже кверху брюхом. У нас, похоже, всего пара фунтов на руках. Дальше едем молча. Вдруг налетает зверская вонь силоса. Надеюсь, Скоку в нос это говно шибает хорошенько. Смотрю на него – хоть бы хны. Вот же дубина. Чтоб как-то уравновесить эту блядскую несуразицу, пляж обязан оказаться лучшей тусой во вселенной.

Одинокой тропой идти

Если б открыла ты сердце своеИ впустила бы свет моей любви…[94]

Насчет хора ангелов небесных не знаю, но вот в этом варианте послежизни мне достался личный музыкальный автомат. Каждый такт музыки, что хоть раз залетал мне в уши, доступен мне – руку протяни, из всех возможных источников, со всех сторон. То вот только что Роджер Миллер, “Король дорог”, а то вдруг налетает Дуэйн Эдди, тащится сорок миль по дурной дороге[95].

У парней сейчас какой-то клятый хип-хоп орет в машине, но слышу я не только этот звук. Я ловлю стук сердец этих двоих и треньканье – нервы у Фрэнка в руках, стук-постукивает пальцами себе по коленке. Не в ритм никакой музыки из радио, выстукивает песенку тревоги, что у него на уме. Каждая его мысль, как чирканье спичкой, гонит сигнал ему по рукам, мышцы напрягаются, как эластичные ленты, а затем сжимаются и разжимаются пальцы, падают молоточки, поднимаются и снова падают. Тебе, может, кажется, что ты одинокой тропой идешь, Фрэнк, но знал бы ты… Как говорил мистер К., открой свое сердце – поймешь, что я готов пройти ту тропу с тобой.

Еще один звук мне слышен – ясный, как колокольчик: это дорога поет под колесами. Словно все эти годы, что провел я, латая выбоины, насыпая гравий и накатывая битум, словно память об этом возвращается ко мне через звуки колес при их встрече со шкурой земли. Только так я это могу объяснить.

Помню, видел по телевизору программу об аборигенах – про их умение петь друг другу, как добраться с одной стороны Австралии до другой, разные звуки значат то гору, то реку и где ее переходить. Даже где похоронены люди. Тогда я не разобрался, что к чему. А вот теперь понимаю, что способов нарисовать карту столько же, сколько есть на свете людей. Путь, какой я сейчас держу, ближе к правде того, как мы странствуем, – по трассам чувств и желаний.

Как я уже говорил, это может быть последним моим путешествием. Как тот старый волк, зверь, что бежит по собственным линиям – маршрутами, тропами, ничего общего с картами и границами. Почувствую ли я это, когда подберемся мы к последней точке моей, к середке истории, моей истории? Или Фрэнка? Будет ли то конец?

Пока я был жив, иногда размышлял: чем все это увенчается, когда тушка испустит дух? Для кого-то след в мире – это его работа: изобрел человек что-то, или написал книгу, или дал имя свое небоскребу или мосту. Из того, что останется после меня, я имени своего не дал ничему – за вычетом жены и детей.

И все же, бывало, еду на танцы, навещаю инвалида, привязанного к дому, – и горжусь поверхностью шоссе у себя под колесами, будто это произведение искусства. Потому что это мы с ребятами ровняли обочины на той же неделе, а может, годами выглаживали этот самый участок дороги. На скорую руку работа никогда не делалась, справедливости ради добавлю, а все неспешно да прилежно.

Катился я по той дороге и думал себе: вот на что ты кладешь свои дни, и ничего в том стыдного. Что-то добавляешь к каждой поездке теми трассами и шоссейками. Колеса и ноги, а то и, бывает, копыто или лапа – всем им можно странствовать, размышляя о том, куда направляются они, и нисколечко не замечать гладкости дороги, которую они выбрали. Разговоров не оберешься, только когда неполадка случается.

Наверное, жизнь человека продолжается в людских умах: вот тот незримый след, который оставляешь. Многим я буду памятен целительством, а то и вообще об этом человек не задумается, как только шагнет за порог. Что б там ни было у меня в руках, оно несло кой-какое облегчение людям. И прочим созданьям. Помню, лечил как-то раз лошадь, в скверном она была состоянии – ужасные ветры в брюхе. Леди Барроу. Прекрасная зверюга, мускулистая, в хороший день выше своего роста прыгала. Вышел я тогда из ее стойла, а она лежит мирно, и я подумал: это животное имеет столько же понятия о том, что сейчас случилось, сколько и я. Странное дело, я тогда лучше почувствовал, каково это – быть животным. Как ласточка пролетает половину света белого и обратно в то же самое гнездо под тем же самым карнизом. Так, будто есть в нас инстинкт дома, а натура наша – дом всякой твари. Моим инстинктом дома было целительство.

Я получил от отца нечто редкое. Вопреки себе самому в конце концов исполнил свое обязательство – передал дар. Но вот поди ж ты, а теперь и не могу сказать, есть ли он у Фрэнка и кем Фрэнк постепенно станет. Он весь в узлы вяжется. Может, та история с Летти и с тем, что тогда случилось, подложила ему свинью. И это не считая Берни и его двух пенсов во всем этом.

В мыслях о том, что я по себе оставил и чем буду памятен, трачу время впустую. Не буду я памятен никак – ну или почти никак. Не на первом ли ряду мне досталось место в последней-распоследней главе… как она там называется, та, которая после конца? Эпилог. Вот он, эпилог в развитии. Кто ж откажется? Мне везло, пока жив был, – и покойник я везучий: ускользнул из деревянного ящика в само дерево.

Эта маленькое деревянное узилище даровало мне освобождение, какого я сроду не переживал. Если удастся сбежать из него, придется решать, куда податься и что делать дальше. Похоже, теперь все в руках у Фрэнка. Одно скажу: к чему б ни вела вылазка эта, второе пришествие, я готов двигаться этой тропой.

Если б открыла ты сердце своеИ впустила бы свет моей любви…

“Бодега Чудси”

Скок заставляет нас искать выкрашенный в синий с белым дом, в саду перед ним целый выводок гномов, а также грот. Как только я замечаю кивающую нам Деву Марию, Скок резко сворачивает влево. Выкатываемся на дорогу, которая постепенно превращается в узкую аллею с высокими обочинами и густой травой, ширины в ней – на одну машину. Дальше едем мимо купы деревьев, за ними мелькает синева моря. Чумовая дорожка, ни за что б по такой не поехал. Выкатываемся на площадку, где уже стоит парочка машин, и Скок объявляет, что мы на месте. Для мощной толпы, которую он обещал, тут как-то тихо.

Прямиком на пляж дорожки никакой нету, поскольку там, где мы встали, склон довольно резко обрывается вниз, но Скок замечает тропу, которая ведет назад в деревья. В ту сторону указывает и деревянный знак, на нем надпись краской “Бодега Чудси”. Проходим мимо груды черных мешков для мусора и ящиков с пустыми бутылками. За деревьями оказываемся прямиком на каменистом пляже. Для начала – ни звукоусилителей тут, ни огней, ни полуголых танцующих. С ходу кажется, будто оказался в тайной нахаловке. Длинный деревянный сарай с косой крышей из гофры, стены наклонные, вокруг всякая недостроенная хрень, здоровенный островерхий шатер типа как на Диком Западе, бельевая веревка с полотенцами на ней. Не разберешь, что к чему крепится. Дальше виднеется грузовой контейнер, какие-то палатки и бытовка. Откуда-то несет дымом барбекю.

– Прямо-таки пляж Бондай[96], блин, – Скок мне.

Он, конечно же, пытается делать вид, будто все так и задумано, да только ясно, что нет. И я все еще дохера злюсь на него из-за денег.

– Да уж конечно. Скорей Бейрут.

Никакой тусовки не видать – одни объедки от какой-то вечерины. Может, что-то тут и происходило, да уж закончилось. Скок двигает к двери сарая, зовет хозяев. Голос изнутри что-то ему отвечает. Внутри сарай просторней, чем могло б показаться, и устроен как бар: куча всякого из плавника свисает с потолка, коряги, всякие плакаты, дорожные знаки. Экипирован он неплохо, есть даже бильярдный стол в дальнем углу, и какой-то крендель там как раз укладывает шары.

Парняга за стойкой расплетает какую-то сеть, представляется нам.

– Как дела, ребята? Чудиссеем меня звать, Чудси.

Мы киваем, тоже называемся в ответ. С виду Чудси этот настоящий хиппан: длинная борода, седые волосы стянуты назад, и, может, еще байкерский дух такой – из-за джинсовой безрукавки и кучи татух.

– Нашли сюда дорогу. Это самое трудное.

– До тебя никого с именем Чудиссей не встречал, – Скок ему.

– Ну когда-то меня звали Эггменом[97]. Поди знай, что к тебе присохнет на всю жизнь, верно? Может, женщина, а может, и имя.

– Точняк. Короче, мы тут познакомились кое с какими женщинами в Балликалле, – Скок ему. – Они сказали, тут сегодня вечеринка намечается?

Женщины? До меня доходит, что Скок имеет в виду миссис Э-Би и Розу.

– Промашка вышла, – Чудси ему. – То было в пятницу. Толпа из Утрехта. И потом еще один мужик приезжает прямо с парома, устраивает нереальный фейерверк по всему берегу. Пикассо небесный.

Предполагалось, что вечеринка будет на все выходные, но кого-то сгребли по дороге сюда с кучей колес, и местный стражник предупредил Чудси. Почти вся толпа двинула на рейв, который бразильцы устроили под Ардмором[98]. И опять мы упустили пароход. Приперлись в такую даль, а тут уже все кончилось. Вечно со Скоком все наперекосяк.

Дружок наш Чудси говорит, дескать, оставайтесь с палаткой, если хотите, только прибраться надо бы на пляже и в прилегающей роще. Предлагает нам пару стаканов домашнего сидра, и мы выходим на улицу. От столов открывается вид на воду. Мощно так бьются волны. Если просто сесть и пялиться, вид классный.

– У тебя бывает такое чувство, будто кто-то другой твою жизнь живет? – говорю, как только мы устраиваемся. – Твою настоящую жизнь?

– Ты о чем?

– Мы опоздали. Вечеринка уже прошла. Ты просадил все деньги, мы даже не успели от них удовольствие получить. А теперь согласился прибраться за кем-то, чтоб мы могли тут палатку поставить? Все как в дурацкой песне кантри. Должно было бы…

– Да блин. Нет никакого “должно было бы”. Наслаждайся всем как оно есть.

С учетом того, что тут ничего не происходит, я считаю, что нам надо закругляться и ехать домой сегодня же. Вижу, что Скока здешний дух к себе тянет, но он соглашается, что, может, лучше бы вернуться к дому Рут пораньше.

Уходит в тубзик в бытовке, а Чудси как раз сдает фургон задом как можно дальше. Закидываю к нему несколько мусорных мешков, следом запихиваю ящики. Спрашиваю Чудси, откуда у него все это, он рассказывает, что получил от дяди в наследство несколько акров. Начинал со старого сарая и потихоньку городил этот шалман. По неведомым причинам власти к нему не лезут. Кто-то стоит здесь лагерем подолгу, а кто-то приезжает и уезжает. Чудси выручает каких-то денег с выпивки, и все довольны.

Возвращаюсь, Скок тем временем разжился для нас парой куриных ножек. Беру рюкзак с Божком, ставлю его на скамейку рядом. Не то чтоб я пытался как-то вписать его в компанию или что-то типа, но все-таки. Тут такое место, что можно дохлого кота усадить, выдать ему пинту и соломинку, и никто глазом не моргнет. После кормежки у Розы я не очень-то голоден, но сидеть тут и жевать куриную ногу расслабляет. Поевши и попивши, Скок извлекает здоровенный косяк.

– Жуть мощный, – говорю, выкашливая легкие.

– Кто-то забыл тут пакет дряни, – он мне. – Парняга с бильярда мне дал чуток.

– Ты б полегче, тебе еще за руль.

Но Скок передумал: он теперь руками и ногами за то, чтобы зависнуть. Считает, я все еще мог бы попробовать выяснить насчет женщины, которую Батя искал. Не понимаю, с чего он эту тему поднимает, я про это не заикался с тех пор, как мы уехали от Розы.

– Я от этой затеи отлип, – говорю. – Оставлю в покое ту тему.

– Ты – что?

Его не на шутку заклинивает – говорит, это для меня типично. Стоит мне только подойти к чему-то поближе, как я сдаюсь. Врубаю, блин, задний ход на полную скорость. Я не понимаю, чего он так завелся. Не то чтоб я без двух минут что-то там выяснил. Если и было что в Лениных байках, с Розой я особо не продвинулся.

– Если б ты задал поиск в интернете по фамилии “Кайли”, – он мне, – в этом графстве и глянул бы, есть ли…

– Кого?

– Кайли. Летти Кайли.

– Ты откуда это имя взял?

– Когда ты пошел в тубзик у Розы, она мне сказала, что, если ты спросишь, ту женщину звали Летти Кайли.

– Но я же, блин, не спрашивал, правда?

И тут он мне выкатывает по полной программе: мне надо выходить из зоны комфорта, что бы это ни значило; мне надо все выяснить – ради Бати; может, у меня есть дар и если мы отыщем ребенка, еще одного сына, станет проще смириться с тем, что Берни – женщина. Он очень убедителен.

Божок все еще рядом со мной, лицом к морю. Я смотрю туда, куда смотрит он.

– Ты почему не спросишь его, чего он сам хочет? – Скок такой.

Может, от дыма, может от еды это, а может, вечерний свет так ложится на воду, или все вместе, но я всю свою сосредоточенность устремляю к Божку.

“Что думаешь, Бать? Хочешь, чтоб я нашел эту Летти Кайли? Или, может, скажешь мне сейчас, был ли у тебя ребенок? Сын, дочка?”

Если прислушаться, покажется, будто волны говорят “да”, когда бьются о берег, и “не”, когда откатываются. “Да” отползает в “не”, покуда не превращается в “дане-даввнуу-давввнушш” и вроде слышится “давай, ну же”. Нет у меня ни сил, ни воли спорить со Скоком. Хер с ним, останемся на ночь.

– Есть у тебя соображения вообще, как ее найти? – спрашивает, закидываясь сидром. – Ту дамочку.

Что-то в этой фразе напоминает мне, как Матерь треплется о шурах-мурах Ричи Моррисси. Непотребство какое-то.

– Знаешь эти программы по телику про семьи и усыновление, всякая такая лабуда? Матерь с Берни от них прутся, – говорю.

– И?

– Для тех программ постоянно проверяют всякие церковные архивы, чтоб отыскивать людей.

– Она могла замуж выйти и сменить имя.

– Ага.

Вспоминаю, что видел в тех программах женщин, которые отказались от детей, и все это хранилось в тайне. Часто никаких записей в церковных книгах не оставалось вообще или они были поддельные. Это же сколько церквей по всему графству нужно прошерстить. Может, сотни. Имя ее болтается у меня в голове, но оно бессвязное, бессмысленное. Летти. Кайли. Пусть Скок и рассуждает насчет разных вариантов того, что мы б могли поделать, мне кажется, оно за пределами наших возможностей. Никогда мы ее не найдем.