– Смотрите на меня и говорите в микрофон, – велел ему председатель.

– Но я и его должен видеть, – ответил свидетель.

Он рассказал, как Барби собственноручно избивал его плетью и пытал, сжимая голову тисками. Как и предыдущий свидетель, он подтвердил под присягой, что видел, как шеф SS спускал на обнаженных девушек кобелей в гоне. Он говорил очень громко и не умолкая.

– Эти холодные глаза, эти губы. Он понимает, что я говорю!

– Месье Блардоне! – перебил его председатель.

– Не беспокойтесь, он прекрасно понимает по-французски. Он допрашивал меня на французском. Смотрите, он закрыл глаза!

– Месье Блардоне!

Но свидетель не слушал. Еще немного, и он рванулся бы к боксу, но изо всех сил сдерживался, впившись в край трибуны, как потерпевший кораблекрушение в доску.

– Подсудимый, хотите что-нибудь сказать?

– Нет, господин председатель.

– Как? Никаких вопросов? – взорвался Блардоне. – Тогда я сам скажу вам кое-что: это эсэсовец, только теперь безоружный – у него нет ни автомата, ни кнута. Одна трусость.

– Присутствовал ли он 19 июня 1944 года во дворе тюрьмы Монлюк на перекличке перед депортацией? – глухо спросил судья.

– Да, – ответил свидетель.

– Я не буду говорить, – бросил Барби.

Тогда вскочил взбешенный адвокат потерпевших и стал упрекать Жака Вержеса за то, что тот молчит. В зале опять зааплодировали. Председатель снова призвал всех к спокойствию. И тут поднялся адвокат Клауса Барби.

– Я не потерплю, чтобы меня тут учили. И не позволяю вам толковать мое молчание. Позвольте, я сам его истолкую!



Реймонда Гюйон подошла к трибуне с большим трудом.

– Это тот самый человек, который грозил расстрелять моего мужа и родителей.

Сказав это, она повернулась спиной к суду и молча пошла к выходу.

Публика обомлела.

– Вернитесь, мадам, – мягко попросил председатель.

Реймонда неохотно остановилась на полпути.

– Пожалуйста, вернитесь.

Она пожала плечами, вернулась к трибуне и снова встала лицом к суду.

Никакого смысла в дебатах она не видела. И правильно делала.

– Хотите что-нибудь сказать? – обратился председатель к подсудимому.

– Nichts, Herr President.

И пожилая дама, прихрамывая, теперь уже окончательно покинула огромный зал заседаний. Клаус Барби второй раз подверг ее пытке.



Когда подсудимого вывели из зала, кое-кто из идиотов-журналистов радовался: наконец есть что-то интересненькое для репортажа. Одиннадцатиминутное присутствие нациста подарило им хоть какие-то диалоги. Они лихорадочно правили свои записи. На другой день многие не придут во Дворец правосудия. Уедут вечерним поездом и будут ждать, когда опять призовут подсудимого. Чудовищные свидетельства жертв им не так важны, как улыбка палача.

– Все и так знают, что в гестапо пытали, это не бог весть какая сенсация, – заметил какой-то щеголь-репортер, закрывая блокнот после исторического выступления Лизы Лезерв.

Однако эти псевдодебаты всё портили. Лучше было больше не демонстрировать Барби. Его присутствие превращало судебный процесс в цирковое представление. Жертвы лили слезы и что-то бессвязно бормотали, вместо того чтобы рассказывать, свидетельствовать. Взгляд нациста портил то, что мы должны были услышать из их уст. Эти люди решались заговорить только при пустом и немом боксе. Многие из них вплоть до сегодняшнего дня никому не рассказывали о своих муках, страданиях и подвигах. Их дети, родственники и друзья впервые слышали тут их истории. Они молчали все послевоенные годы. И не могли бы раскрыть свою боль и страх при человеке, который насмешливо улыбался. Барби не станет отвечать на обвинения в преступлениях. Он сказал это в первый день процесса и не отступит от своего решения. Так зачем таскать его на дебаты, чтобы он отравлял их своим презрением? Появление подсудимого ничего не прибавит к фактам, которые вменяют ему в вину. Не поможет установлению истины. Наоборот, оно отнимает последние силы у жертв. Заставляет их онеметь, оцепенеть. Превращает их свидетельства в невнятные жалобы. Присутствие Клауса Барби умаляло значительность процесса.



Отец был с этим не согласен. Он так и трепетал в присутствии Барби. Не от сочувствия и не от восхищения. Просто он словно читал страницу своей собственной истории, и это приводило его в волнение.

– Представляешь, я мог бы встретиться с Барби в Лионе!

Я представлял, ага. Бесцветные слова. В них ни гордости, ни стыда. Действительно, отец, французский дезертир в немецкой форме, вполне мог встретить этого эсэсовского офицера, когда тот отдыхал от пыток. И много лет спустя у отца захватывало дух от этой мысли.

– Когда ты был в Waffen-SS или в Сопротивлении?

Отец спускался по ступеням Дворца, и до него не сразу дошло. Он с самого моего детства нарассказал мне столько всего, что, верно, уж и сам не помнил, что говорил. Но, сойдя на тротуар, он посмотрел на меня и, помолчав, спросил:

– В каком Сопротивлении?

Потом засмеялся:

– У тебя все в голове перепуталось, да, дружок?

Да, вот именно. Все перепуталось.

19

Пусть теперь говорят другие. Не ты, врущий на каждом слове, не я, ищущий истину, а те, кто встречался с тобой и давал показания в полиции.



Лейтенанту Полю Рюгену было 33 года, когда в декабре 1943 года его выпустили из плена. Но вместо того чтобы благодарить Бога или Маркса за то, что остался жив, и возвращаться домой, он становится подпольщиком в родном Сольр-ле-Шато, а в июне сорок четвертого, спасаясь от преследования немцев, уходит в маки. Действует он отныне под именем Спада. Как-то в июле, часов в шесть вечера, патрулируя лес, он натыкается на будку с проводами высокого напряжения. И находит там молодого немецкого солдата, чуть живого от усталости, винтовка его висит на стене. Партизан берет врага на мушку, но тот не пытается обороняться, а послушно поднимает руки. Он француз. Говорит, что дезертировал из NSKK, нацистской транспортной службы, и хочет примкнуть к патриотам.

Рюген задерживает солдата вражеской армии, отбирает у него винтовку со штыком и ведет к своим. Там решают, что парень «говорит серьезно». Ему без лишних вопросов достают гражданскую одежду и решают принять в свои ряды. Первое время ему все же не слишком доверяют. «За ним приглядывают», но не находят «ничего подозрительного». Прозвище ему дают насмешливое – NSKK. И вскоре он участвует в четырех боевых вылазках против оккупантов.



6 сентября 1944 года ты в числе двадцати других партизан сидишь в засаде, чтобы отрезать путь полусотне отступающих немецких парашютистов. Вооружены они гораздо лучше, чем ваш отряд. Патриоты теряют пятерых, у бошей один убитый. Тебя задерживают во дворе у местных фермеров по фамилии Кольсон. Немецкие парашютисты ведут тебя в дом на допрос. И там ты объясняешь офицеру, что служишь в NSKK и тебя взяли в плен партизаны. Коммунисты и партизаны заставили тебя идти с ними, чтобы выдать тебя американцам.

Пока тебя допрашивали, в лесу поймали двоих ребят из твоего отряда. Один из них, Сильвен Леклерк, расскажет лилльским следователям, что перед тем, как его схватили, он успел выбросить оружие и патроны. Его с товарищем уже «привязали к дереву, чтоб расстрелять». И тут на поляне появился ты, отмытый от всех подозрений, вместе с другими солдатами. «NSKK стал говорить по-немецки, – свидетельствовал Леклерк, – и ему удалось убедить немцев, что мне всего 15 лет и я случайно оказался на дороге, когда началась атака, а одежда на мне грязная потому, что я испугался и спрятался в канаву». Ты сказал парашютистам, что и второго парня-партизана тоже не знаешь, что оба, наверное, какие-то местные школьники. «Немцы поверили и отпустили нас, – записал лилльский комиссар слова Леклерка, – так что я обязан NSKK жизнью. Ему ничего не стоило сдать весь отряд, если бы он захотел. И подтвердить, что я тоже партизан». Дальше Леклерк счел нужным подчеркнуть: «В то время он и сам рисковал жизнью, сражаясь с врагом». А лейтенант Рюген, прежде чем подписать свои показания, прибавил: «Не знаю, что делал NSKK до апреля сорок четвертого, могу только сказать, что во время освобождения нашей территории он вел себя образцово, как настоящий французский патриот».



Эти страницы я читал на берегу Соны, сидя на твоей любимой холодной ступеньке и дыша под ритмичный плеск воды. Камни набережных были стерты – их изуродовали люди и время. На них остались следы от тяжелых грузов, которые в старину сбрасывали на плиты, царапины от цепей, сколы от ударов киркой. Вода подточила ступени, проделала в них трещины, в которых выросла трава. Я пощупал рукой тесаный камень. И понял отца. Это место не принадлежало нашему времени. К тому же я всюду задыхался: в гостинице, в суде, среди коллег-журналистов. Стены, взгляды, вопросы – все меня угнетало. А здесь только безмятежная река, приглушенный городской ропот да хохот чаек вдали. Я знал, что ты не придешь – еще рано. Ты любил укрываться тут, когда стемнеет. Робкие огни на воде. И твой фонарь шарит лучом в черной глуби, как английские фонари в озере Трессовер.



«6 сентября 1944 года, через четыре дня после освобождения наших мест, человек шестьдесят тяжеловооруженных немецких солдат пробрались лесами на нашу ферму, чтобы добыть съестное, – свидетельствовала Жаннетта Кольсон, крестьянка. – Отступавшие немцы. Было часов восемь вечера. И в это время два десятка партизан, узнавших, что тут немцы, напали на них. Мы с мужем при первых же выстрелах спрятались в погреб». Потом Жаннетта вылезла наружу и открыла заднюю дверь, выходившую на дорогу, чтобы партизаны могли атаковать засевших во дворе немцев. «Но немцы одержали верх». Тут-то она и увидела тебя, уже задержанного. «Один парень в штатском разговаривал с немцами на их языке. Мы его знали. У него было прозвище NSKK. А нам он сказал по-французски: «Ради вашей безопасности, уходите из дома». «Велел нам идти в лес», – добавил муж Жаннетты.



Ветер стих. Над горой повисли серые тучи. По темной воде расходились серебристые волны от баржи с песком. Я был растерян. Почему ты никогда не рассказывал мне об этом? Двадцать человек против шестидесяти. Мой отец – герой. Он спас двух партизан и двух крестьян, а сам опять улизнул от немцев. Так ты сказал комиссару, и свидетели подтвердили: в суматошном отступлении немцам было не до тебя. Отбившийся от полка французский волонтер из NSKK? Пусть разбирается сам, хочет – пусть догоняет немецкие части. Парашютисты его не просто отпустили, а взяли с собой. А ты шепнул уцелевшим партизанам: «Вернусь через несколько дней». «И правда, дня через два NSKK снова примкнул к нашему отряду в Сольт-ле-Шато с автоматом и револьвером, которые стащил у немцев, когда убегал от них в Бельгии», – сказал командир ячейки Рюген.

Ты опять дезертировал. Из вражеских парашютистов снова стал бойцом «Свободной Франции», вернувшись туда, где совершал свои подвиги. Но зачем ты вернулся? На это ответила Жаннетта Кольсон: ты пришел вернуть ей куртку, которую она дала тебе взамен гимнастерки. Однако это был предлог. На самом деле тебе было важно, чтобы эти крестьяне хорошенько запомнили твое лицо и твое имя. «NSKK сказал: благодаря мне вы остались в живых. Немцы думали, что вы сообщники партизан и хотели вас расстрелять». Воображаю, как ты стоял посреди кухни, уперев руки в боки. «А я сказал им, что у вас сын в антибольшевистском легионе, воюет в России вместе с немецкой армией, и они успокоились». Ложь во спасение.

Дело было 9 сентября 1944 года.

Не гимнастерку ты хотел вернуть, а заручиться свидетельством этих бедных людей, благоприятным для тебя свидетельством. Чтобы оно послужило тебе страховкой. Придет время – они подтвердят, что ты поступил благородно. Они это и сделали 10 июля 1945 года, через десять месяцев после твоего визита на ферму, – подтвердили, как могли, корявыми словами, старательно записанными полицейским Французской республики: «Думаю, очень даже может быть, что немцы ничего нам не сделали из-за того, что им сказал NSKK».

Ты, как фокусник, достал из рукава этот козырь, когда, казалось, партия проиграна.

20

Процесс Клауса Барби

Вторник, 2 июня 1987 года



Два дня ты не появлялся в суде. Просто так, без всякой причины. И мне от этого было легче. Рассказы об облаве в Изьё и поездке детей в один конец заставили бы тебя только пожать плечами. И я был рад не чувствовать спиной твоей иронической ухмылки. Ты бы, как Жак Вержес, поиздевался над Жюльеном Фаве, 25-летним батраком, которому дети из еврейского приюта приносили по утрам кофе. Единственным, кто засвидетельствовал, что Клаус Барби был в Доме детей в Изьё. Кто указал на него как на главаря облавы. Прежде его, простоватого, не особенно речистого деревенского мальчишку, расхаживавшего по лесу полуголым, с мотыгой на плече, никто не хотел слушать[29]. Теперь мальчишка постарел, один глаз у него белый, мертвый, на голове большой берет, скрывающий шрам от трепанации черепа. Я знал: ты, на месте адвоката Клауса Барби, тоже довел бы Фаве до слез. Ведь в конце допроса старик-крестьянин расплакался. Он не выучил в школе нужных слов. Поэтому я не хотел, чтобы ты опошлил эти трагические минуты.

Кроме того, я все думал, как произойдет разоблачение. А твой взгляд, твои слова помешали бы мне нарисовать в воображении это событие. Иногда, если дебаты буксовали, я отключался и думал о своем. Ты, я и вся эта правда. Как высказать ее тебе? Когда? Открыть досье и вынимать оттуда листок за листком с датами, фактами, именами, рискуя в ответ опять услышать вранье? Застать тебя врасплох или сначала подготовить к удару? Я никак не мог решить. Мысль причинить тебе боль ужасала меня. Вот почему я предпочел не замечать, что твой стул пустует. Но мне очень хотелось, чтобы ты пришел на утреннее заседание 2 июня и выслушал Фортюне Шураки, тетку Жермены, бывшей алжирской проститутки, которая стала журналисткой. Это Жермена убедила меня пустить тебя на процесс. Она думала, что история со свитером тебя тронет. Несмотря ни на что. Я тоже на это надеялся.

* * *

На этот раз ты наверняка протиснешься и сядешь на свое место. Как Вержес, как вся толпа, как журналисты и все на свете. Две женщины должны рассказать нам о невыносимых страданиях. Но как они смогут это сделать? Как можно зайти в этот огромный зал, подняться по ступенькам на свидетельскую трибуну и говорить в микрофон, стоя перед суровым человеком в красной мантии с белым горностаевым воротом, – как, если слова так глубоко застряли? Грифоны на стенах, коринфские колонны, знаки зодиака на сводах, судьи, присяжные, адвокаты, публика, журналисты, порядок судебного заседания, формулировка дела, статьи уголовно-процессуального кодекса. Ледяной холод. Бесстрастная каменная глыба, рядом с которой меркнут разбитые жизни. Будто колышутся лишь силуэты, лишь тени погибших мужчин и женщин.



Ита Халаунбреннер не может ходить. У нее отнялись ноги и помутилось зрение незадолго до начала процесса. Двое полицейских доводят ее до складного кресла. Рядом с ней переводчик для пожилых людей, он негромко повторяет для нее вопросы.

– Ваша профессия, мадам?

– Я родила пятерых детей, – отвечает она председателю. И плачет.

– Суд понимает ваше горе, – бормочет юрист.

Механические слова, пустая вежливость.

– Мое горе зовется Клаус Барби. Он отнял у меня мужа и сына. А сам все еще жив.

Лицо ее в слезах. Она обращается к пустому боксу.

– Такой человек еще жив.

Она плачет, дрожит. Сидящая рядом внучка гладит ее по руке.

– Мне так больно! Мне больно!

Надтреснутый голос с приятным восточным акцентом. Сжатые кулаки. Крик раненого зверя. Побитого ребенка. Ита дернулась, выкрикнула несколько отрывистых слов и замолчала, поникнув. В зале мертвая тишина. Далекий колокольный звон доносится через открытое окно. Ита прижала микрофон к губам, слышно ее тяжелое дыхание.

В 1972 году она выслеживала Барби в Ла Пасе и приковала себя к скамье вместе с Беатой Кларсфельд, чтобы разоблачить живущего в Боливии бывшего эсэсовца. «Эта старуха, приковылявшая на костылях покрасоваться перед камерами, вместо того чтобы сидеть дома», – издевательски сказал тогда немецкий преступник, ставший подручным диктатора.

Она ждала этого часа сорок три года, а теперь не могла говорить.

– Вы требуете справедливости? – подсказал ей адвокат потерпевших.

– Справедливости? – шепнул ей на ухо пристав.

Старая дама повернулась к внучке.

– Ты требуешь справедливости?

Только тогда Ита Халаунбреннер встрепенулась, воздела к небу кулаки и закричала:

– Справедливости! Справедливости!

И всё. 83-летня женщина спустилась по ступеням. Ее муж Жакоб, владелец шелковой фабрики в Виллербане был расстрелян в лионском гестапо. Сын Леон, 14 лет, не вернулся из Аушвица. Дочерей Мину, 9 лет, и Клодину, 5 лет, увезли в грузовике из Изьё.



Пока пристав вызывал Фортюне Шураки, я обернулся и посмотрел на отца. Он был бледен. В глазах, как и у всех, читалось страдание. Вержес заранее спрятался за барьером своего бокса, делая вид, что читает бумаги. Кто мог бы противостоять этой женщине? Вскоре его противниками станут солидные свидетели обвинения: общества Сопротивления, политические деятели, ученые, профессора, специалисты, целые ассоциации, в том числе настолько далекие от пяти пунктов обвинения, что ему представлялось сплошным удовольствием разделаться с ними. Неужели адвокат защиты не разобьет в пух и прах какого-нибудь супрефекта на лоне природы![30] Но что может любой человек против жалобы уходящей Иты или слез сменившей ее Фортюне?



Жермена говорила мне, что у Фортюне совсем мало сил. И вот еще одна крохотная женщина с трудом опускается на подставленный ей стул.

Когда 6 мая 1943 года ее отправляли в Аушвиц, она лелеяла надежду. Перед арестом она успела отдать детей в укромное место – в приют Изьё. Жаку, старшему, было тринадцать. Он обещал присматривать за братьями Ришаром и Жан-Клодом, восьми и шести лет. Фортюне ничего не знала про Изьё, но ей сказали, что это в горах. Чтобы Жак не простудился, она начала вязать ему свитер. Но шерсти во время войны не хватало, как хлеба и мяса. Она связала спинку, перёд и один рукав из ниток гранатового цвета. А на второй рукав не хватило шерсти. Тогда мать насобирала где могла драгоценных шерстяных обрывков и соорудила из них второй рукав – разноцветный.

Свидетельница выступала перед судом, но слов ей тоже не хватало.

– У меня было кровотечение, я чуть не умерла, господин председатель.

По прибытии в лагерь 39-летнюю Фортюне определяют в 10-й блок, Ревир, где врачи-психопаты якобы занимаются научными разработками. Палачи привязывают ее к столу в комнате из металла и кафеля и выкачивают из нее кровь.

– Много-много пробирок, я совсем ослабла, господин председатель.

Как только Фортюне стало лучше, ей делают какие-то «очень болезненные уколы в руки и ноги». Еще ей ампутировали оба яичника – этого она судьям не скажет. Ей прививали тиф и другие вирусы, отчего у нее отказали почки, и она стала на 75 процентов инвалидом. Но все-таки держалась, потому что знала: Жак и малыши в безопасности.

Но однажды ей показалось, что она заметила в строю депортированных детей своего старшего сына. Фигура мелькнула и исчезла, но она запомнила гранатовый свитер.

– У него за спиной был рюкзак, – прошептала она в суде.

А потом ей встретился другой мальчик в этом свитере. Сын лагерной докторши.

– Каждый раз, когда я видела этого мальчика, я трогала свитер. Пока его мать не спросила, что мне от него надо. И я ответила: он носит свитер моего сына.

Докторша ничего не сказала, но ушла и забрала с собой сына и свитер.

А Фортюне побежала в свой барак и залилась слезами.

Все же она еще верила и на другой день искала сына за колючей проволокой. И во все последующие дни. Материнскую надежду поддерживала простая мысль: дети, когда живут не дома, часто меняются одеждой. Так почему бы гранатовому свитеру с пестрым рукавом не очутиться на другом ребенке?

Но нет, Фортюне потеряла всех троих сыновей. Осталась только дочка Иветта, ей было два года, слишком мала для приюта, и ее спрятала у себя одна из тамошних сотрудниц.

Фортюне разрыдалась, как до нее Ита.

– Такая боль, такая боль!

– Суд понимает ваше горе, – снова пробормотал председатель.

Нет, суд не понимал. Никто не понимал, потому что Фортюне не все сказала. Еще много лет после войны она твердо верила, что ее дети живы. Была уверена, что их освободили советские войска и увезли в СССР. И однажды она увидела по телевизору своего Жака, узнала сразу! И в газетах были его фотографии. Она стала вырезать статьи. Он выступал под именем Иван Ребров. Известный певец. Она даже купила его диск «Скрипач на крыше». В надежде, что сын вернется домой, Фортюне диктовала племяннице длинные горестные письма. «Я ваша мать, – писала она этому немецкому артисту, который родился в Берлине под именем Ханс-Рольф Рипперт. Он ей ни разу не ответил.

Фортюне и теперь, в день заседания, не верит, что всех троих ее мальчиков нет на свете, хотя не скажет этого вслух. Вот она в зале, вернулась на свое место, сгорбленная, в простом синем костюме в горошек. Открытый взгляд, непросохшие слезы на щеках, сумочка на коленях.



Я опустил голову. У меня лились слезы. Я спрятал лицо, будто хотел поправить растрепавшиеся волосы. Ты тоже плакал. Я это видел издали. Твое лицо из серого стало кирпичным, глаза не лгали.

Я не хотел тревожить тебя после заседания. Пусть будет так, как будто мы с тобой вместе ездили в Изьё и слышали там голоса детей. Пусть эти минуты останутся неприкосновенными. Буря, которую я привез из Лилля, обрушится на нас обоих. Ни ты, ни я после нее не останемся невредимыми, я это знал. И потому тянул время. Хотел, чтобы ты выслушал все до конца и понял, какое зло творили ты и тебе подобные. Но в тот вечер я увидел, как ты, мой отец, заплакал. И я пошел тебе навстречу, чтобы разделить твое горе и бремя.

– Настоящие обвинители в суде – эти матери.

Ты посмотрел на меня. Кивнул, помолчал, прочистил горло и сказал:

– Хорошее кино с этим свитером, правда?

Я был ошеломлен.

– Просто отличная история со свитером.

И ты направился к выходу, не дожидаясь меня.

21

Между документами затесались две твои фотографии. Почти выцветшие до светлой сепии. На первой вас трое. Трое партизан где-то на ферме, в саду. Первый справа смотрит на тебя, смеясь и держась за бока. Никакой подписи на обороте, но так я представлял себе лейтенанта Рюгена. Элегантный, рубашка песочного цвета, платок на шее, брюки для верховой езды, заправленные в высокие сапоги, на рукаве повязка FFI[31]. Рядом с ним партизан в шлеме танкиста. Он тоже смотрит на тебя и улыбается. А ты валяешь дурака. Одет в рабочую одежду, а не по-военному, как двое других. Джемпер под горло, спецовка с крупными пуговицами и широкие штаны. На голове берет, сдвинутый вправо, а не влево, как у петеновской милиции. Трехцветная повязка на рукаве.

Я рассмотрел фотографию сначала в обычную лупу, потом – в текстильную. И определил дату. Снимок был сделан между 7 сентября 1944 года, когда ты вернулся в маки, и 10 октября того же года, когда лейтенант Рюген дал тебе увольнительную на десять дней, чтобы съездить в Лион. Вот не знал, что в маки давали увольнительные, как в регулярной армии, но дед подтвердил, что отпуск был.

Он принял тебя дома несмотря на ваши разногласия: «Я снова увиделся с сыном 11 октября, он приехал из Собр-ле-Шато. Одет был как боец FFI». А оружие, которым ты потрясаешь на фотографии, позволяет датировать ее с еще большей уверенностью. Это немецкий автомат МР40, тот, который ты похитил у врагов. И теперь он висел у тебя на ремне. Ты, видно, отколол какую-нибудь из своих коронных шуточек. И смеешься вовсю. Веселый новобранец рассказывает славную историю товарищам по казарме.



Вторая фотография сохранилась хуже. Ты стоишь, одной рукой облокотившись на немецкую зенитку, вторую заложив в карман, и улыбаешься. Я вгляделся. Ты обут в городские ботинки на шнурках. Тебе 22 года. Детское лицо. Я попытался понять эту улыбку и этот взгляд. О чем ты думал в тот день, когда приятель щелкнул тебя своим фотоаппаратом? Что было в твоей мальчишеской башке? Еще с месяц назад ты носил на левой руке свастику, а теперь – повязку национальных цветов. На той же руке. Сменил повязку, как рубашку. Я ничего не прочитал в твоем лице. Ни страха, ни иронии, ни гордости – ничего. Молоденький французский партизан позирует около трофейного орудия. Снимок на память, каких полно в книгах, на стенах под стеклом, в сундуках на чердаке и в семейных альбомах. Но это тоже вещественное доказательство. Вид у тебя такой же гордый, как у твоих товарищей, но ты знаешь: твоя жизнь в опасности. Для них война почти окончена, а для тебя не кончается. Она будет отравлять твой покой, твое будущее, твою и мою жизнь. Не победитель и не побежденный позировал под осенними деревьями, а человек, в ком было понемногу от того и от другого. Растерянный. Успевший с февраля сорокового года побегать что есть духу во все стороны. И вот теперь очередная лживая улыбка. Ты уже знал: очень скоро тебе понадобятся подтверждения хорошего поведения в маки, такие как эта фотография или справка о геройстве, за которой ты являлся на ферму Кольсонов.



Так же, разве что скромнее, улыбаешься ты на удостоверении добровольца. Тут фотография официальная. «Французские внутренние силы, Французские франтирёры и партизаны. 48-я рота 11-го батальона FTP, личный номер 28–43815. Псевдоним NSKK». Так и написано, черным по белому на карточке, подтверждающей твое участие в «войне за освобождение и независимость Франции» – ты ухитрился натянуть нос обеим сторонам.

Патриот и предатель сошлись в одном и том же документе с трехцветной полосой. Ален, когда увидел это, был потрясен. Ничего подобного он никогда не видал.

– Ну и артист, ей-богу!

Если я спотыкался на каком-нибудь документе, имени или звании, я звонил Алену или показывал ему при встрече в суде. Я доставал ему приглашение на каждое интересное для него заседание. Сначала это удостоверение показалось мне фальшивым. Но Ален, осмотрев его, проверив штамп «Регион А» и подпись представителя «штаба региона Нор», покрутив так и этак, заключил:

– Подлиннее не бывает.

Твоя военная история привела моего друга-историка в изумление. Однажды, когда мы обедали вместе, он спросил: может, мне легче было бы знать, что мой отец – «всего лишь» коллаборант и только? Все было бы просто, ясно, хотя и ужасно, пришлось бы это или принять, или проклясть, но мне досталось другое, еще худшее наследство. Я метался в густом тумане вроде того, что стоял над твоим немецким озером. Ты все еще представлялся мне загадкой, а твои военные перипетии – безумием. Я не мог ни понять тебя, ни простить.

И снова злился на тебя. Я был уязвлен. Твоя правда оказалась такой же бессмысленной, как и твое вранье.

22

Процесс Клауса Барби

Среда, 3 июня 1987 года



На вечернем заседании твой стул пустовал. Твое отсутствие становилось привычным. В начале процесса я дал тебе расписание дебатов, и ты выбирал, что поинтереснее, не советуясь со мной. Я знал, что ты не придешь слушать грандиозное свидетельство Эли Визеля, немыслимый рассказ выжившего. И что тебя не будет с нами, когда зайдет речь о страшном последнем эшелоне в Аушвиц, поезде номер 14166, отправившемся с лионского вокзала Перраш 11 августа 1944 года, за двадцать три дня до освобождения города.



Оккупанты спешили разгрузить свои застенки. Тюрьмы Монлюк, Сен-Поль и Сен-Жозеф были переполнены участниками Сопротивления, отловленными евреями, евреями из подполья, коммунистами. Союзники подступали, партизаны ежедневно нападали на военные эшелоны. Очень скоро французские железные дороги могли стать недоступными для рейха. Тот поезд был последним, проследовавшим дорогой смерти. В нем было от 618 до 650 обреченных. Точная цифра до сих пор неизвестна. Половина из них – евреи. В надвигающемся крахе нацисты уже не так скрупулезно вели свою душегубскую бухгалтерию.

Тебе «эта история с поездом» неинтересна, так ты и сказал. Ты ждал, что Клаус Барби назовет имя француза, который выдал Жана Мулена. Мечтал, что вскроется что-то сенсационное, наносящее удар в спину всему Сопротивлению, его мифам и легендам. А поезда, лагеря? Это тебя не волновало.

– И вообще, легко говорить, что все всё знали, сейчас, спустя сорок лет.

Тебя интересовал только сам Клаус Барби, шеф 4-го отделения лионского гестапо. Пребывание этого человека в твоем городе с февраля 1943-го по сентябрь 1944-го. Когда он прибыл в Лион, ты был в Бельгии, ждал расстрела, а когда он уехал, ты позировал приятелю для фото в патриотическом берете и с трехцветной повязкой на рукаве.

– Прикинь, я ведь мог встретиться с Барби в Лионе! – как-то сказал мне ты.

И снова соврал. И знал, что врешь. Но тебе доставляло удовольствие воображать его на твоих знакомых улицах и площадях, в твоих любимых кафе, представлять себе, как он в своем автомобиле едет вдоль твоей реки, мимо твоего убежища. Как будто он занял город, который ты оставил. Как будто был одновременно дирижером и свидетелем всего, что ты упустил в Лионе за эти месяцы. Вот это тебя возбуждало. Остальное – нет. Что там творил палач Барби в Нидерландах, на русском фронте, в Дижоне и Эне, в Юре и Верхней Савойе или в Вогезах под конец войны, тебя не занимало. И еще меньше – его деятельность после войны как наемника боливийской диктатуры или агента американской контрразведки во время холодной войны.

Не говоря о том, что творилось в том последнем эшелоне.



Мне было жаль, что ты не видел, как обвинитель Трюш встал и осторожно спросил Шарлотту Варди, одну из оставшихся в живых:

– Мало кто соглашается говорить о том, что происходило в этом поезде. Вы чувствуете себя в состоянии это сделать?

Свидетельница, кажется, не поняла вопроса.

– Было очень жарко. Мы голодали, – просто ответила она.

Как и другие, Шарлотта не стала рассказывать, как люди ночь за ночью ехали стоя, как они страдали, какие страшные вещи одни из них делали в темноте с другими. На предыдущих заседаниях мы слышали из уст Симоны Лагранж, участницы Сопротивления, что мертвый занимал лишнее место в вагоне. Один в то время молодой человек рассказал, как жестоко скрутили его товарищи по несчастью, чтобы он не убежал. А когда свидетель Марио Блардоне поведал, что все депортированные поклялись никогда не рассказывать, что происходило в этих поездах, суд перестал задавать вопросы.

Там затаптывали женщин и детей, царапались ногтями за каплю воздуха и света, кусались в темноте, утихомиривали кулаками истерики, облегченно вздыхали, когда хрип умирающего затихал. Но как сказать об этом вслух мирным июньским днем 1987 года? Как рассказать присяжным, журналистам, затаившей дух публике, всей стране, что отчаяние и дикий страх не всегда порождают ту благородную солидарность, о которой некоторые вспоминали в суде со слезами?



И снова, как в Изьё, я хотел, чтобы ты был со мной, чтобы слушал все это. Слушал узников лагерей. Узников Аушвица. О том, что такое голод.

– Про это все давно известно.

Так ты сказал мне. И опять был не прав.

К свидетельской трибуне подошел Исаак Латерман, и после первых же его слов весь зал оцепенел.

– Коры на деревьях не осталось на высоту человеческого роста, всю съели. И траву тоже съели.

Еще один свидетель – Отто Абрамович. Он говорил, потупившись.

– Один человек сделал лезвие из крышки консервной банки, отрезал им куски от ягодицы мертвеца и ел.

Тут он поднял глаза.

– Я видел, как едят человечину, господин председатель.



Тебя не было и когда выступали свидетели государственного обвинения, не имевшие прямого отношения к конкретным преступлениям и к тем, кто их совершил, но на этот раз я тебя не осуждал. Разговор перешел от историй людей к большой Истории. От страданий к словам. Эмоциональный накал последних дней сменился скукой академической лекции. В зале зевали, прыскали в кулак, ерзали на стульях, смотрели на часы или на потолок – казалось, все пропало. Но, к счастью, появилась Женевьева де Голль-Антоньоз.

Ее, тогда студентку исторического факультета, участницу Сопротивления, схватили, били, отправили в Равенсбрюк, на суде она говорила о зверствах нацистов по отношению к тем, кого они считали «недочеловеками». Говорила ровно, без жалоб, слез и рыданий. Племянница Шарля де Голля заставила нас увидеть, как топят в ведре новорожденных младенцев. Как принудительно стерилизуют восьмилетних цыганских девочек. Негромким голосом она рассказала, во что играли дети-сироты, жившие за колючей проволокой.

– Они играли в лагерь, господин председатель. Один был эсэсовцем, остальные – узниками.



Как мне хотелось, чтобы ты все это услышал.

Чтобы увидел ту прекрасную хрупкую женщину на ступенях Дворца правосудия – ей стало плохо с сердцем прямо там, когда она вышла после заседания, подавленная тем, что ей повторно пришлось пережить и от чего она повторно умирала ради нас.

23

Покинув ферму Кольсонов со справкой о патриотическом поведении в кармане, ты снова от всех откололся. В деле есть записи последних допросов твоих товарищей по Сопротивлению. Да, ты вместе с ними «зачищал округу от немцев» вплоть до 10 октября 1944 года. В тот день твой начальник, лейтенант FTP Поль Рюген, дал тебе отпуск на десять дней, а ты воспользовался этим, чтобы снова исчезнуть. И на этом всё. Конец. Никаких больше следов. Ты сам рассказал, что делал с момента, как дезертировал из маки, и до того, как тебя арестовали американцы 16 ноября 1944 года в районе Экс-ла-Шапель, в Германии. Никаких имен, никаких деталей ты при этом не называл, так что теперь никак нельзя было отследить твой путь. И больше ни одного следственного поручения для поиска следов не давалось. Комиссару Арбонье и инспектору Баву в Лилле оставалось только записывать твои показания. Верить тебе или сомневаться.



Навестив родителей в Лионе, ты поехал на поезде в Париж. Поселился в гостинице на улице Дюнкерк под своим настоящим именем. Там ты познакомился с «молодым бельгийцем» родом из Лувена, который собирался вступить в батальон американских рейнджеров[32], тех, что высадились 6 июня в Омаха-бич и взяли штурмом Пуэнт-дю-Рок.

Почему ты пошел в рейнджеры? «Я узнал, что отряды FTP будут расформированы, поэтому решил записаться к американцам».

И вот 28 октября ты вместе с этим парнем явился в Фор-де-л’Эст под Парижем. «Учитывая мой военный опыт, меня определили рядовым в командную роту». Оттуда ты отправился в казарму FFI[33] у заставы Клиньянкур на медосмотр. Американский военный врач в чине лейтенанта признал тебя годным, однако французский полковник счел недостаточными представленные бумаги о твоем участии в Сопротивлении.

На этом месте я прервался. Чтобы французские и американские военные в казарме FFI вместе занимались проверкой рекрутов? Никогда о таком не слышал! Однако комиссар ни о чем тебя не спросил. Дал говорить дальше и только потом, позднее, поставил на полях протокола вопросительный знак напротив фразы:

«Но лейтенант взял на себя ответственность за мое зачисление в ряды американской армии и велел мне съездить в Сент-Этьен и Лион за документами о военной службе до Освобождения». Больше того – он выдал тебе удостоверение рейнджера, на твое имя и с фотографией.



Но что ты хотел доказать? С 18 августа 1942 года французская полиция разыскивала тебя как дезертира. Потом твое имя значилось в полицейских списках сотрудничавших с врагом. Так что? Что ты собирался найти, вернувшись на места своих преступлений?

Ты уверял дознавателей, что 1 ноября 1944 года в Сент-Этьене, будучи в американской форме, был арестован FFI. А в ночь с 8-го на 9-е сбежал из какого-то здания на улице Виктор-Дешан. На этот раз ты скрупулезно указывал, где был, в каких гостиницах ночевал, называл точные дни и даже часы. Так всегда: множество правдивых деталей в подтверждение самых неправдоподобных рассказов.

Далее ты добрался до Лиона, «когда пешком, когда автостопом», взял у отца две тысячи франков (он это подтвердит). Оттуда вернулся в Париж и «поездом в 9.20» поехал в Лилль. Зачем? Да в рейнджеры же! Так ты сказал дознавателям. Но когда 12 ноября прибыл в казарму FFI в Кенуа, близ Валансьена, один друг по маки предупредил тебя, что ты разыскиваешься как дезертир из американской армии. Война еще свирепствовала повсюду, но для тебя она почти закончилась. Пять раз дезертировавший из пяти разных армий, ты снова вынужден скитаться, как затравленный зверь. Валансьен, переход через бельгийскую границу в Кьеврешене, поезд до Монса, трамвай до Брюсселя. Ты переночевал «у мадам Гарнье, на улице Бель-Вю, 34». На этот раз следователь никакого поручения в Брюссель не давал и наводить справки об этой женщине не стал. Твоя история подходила к концу. Правосудие спешило с ней разделаться. Потом на другом трамвае ты поехал в Льеж. Там ночевал в бомбоубежище. Дальше шел пешком по ночам, миновал разные городишки – от Вервье до Эпена, дошел до Германии и остановился в Экс-ла-Шапеле, месяц назад занятом американцами.

Там ты спрашивал у штатских немцев, где проходит передовая.

«Я хотел во что бы то ни стало обойти американский пропускной пункт, который находился чуть дальше на дороге», – сказал ты комиссару Арбонье через два дня после ареста. А когда он спросил почему, раз ты собирался в рейнджеры, объяснил: «Там какой-нибудь американский обалдуй заставил бы меня заполнить кучу бумаг и послал бы меня в какую-нибудь контору. А я хотел скорее на передовую – воевать».



Полусотней километров восточнее, в лесу Хюртген, бушевала решающая битва между американцами и немцами. Янки прорвали линию Зигфрида, но встретили неожиданное сопротивление. Американское командование полагало, что моральный дух врага сломлен после высадки десанта, но Хюртгенский лес слишком густой. Несмотря на усилия артиллерии и авиации союзников, рейнджеры, солдаты 1-й армии и их товарищи продвигались без поддержки и с большим трудом. Они сражались против немецких танковых дивизий и штурмовали неприступную высоту 400, важный стратегический пункт противника.



Ты вошел в ад. Там, в лесу, тысячи молодых солдат гибли под пулеметными очередями, снарядами и бомбами. Не знаю, была ли на тебе форма. Ты ничего об этом не сказал. Один из дознавателей как-то обмолвился про американскую форму, но, думаю, этого быть не могло. Чтобы ты проделал весь этот путь, начиная с медосмотра у рейнджеров и дальше – трамваями, автостопом, – и никто тебя ни о чем не спросил. Так или иначе, ты оказался участником едва ли не самого страшного сражения на Западном фронте. Нацисты тайно готовили зимнее контрнаступление в Арденнах. У них был приказ – не отступать ни на шаг.

Передаю тебе слово: «Я углублялся в лес, искал американские форпосты». Было холодно. Туман, дождь, у тебя с собой только вещмешок на спине. «Когда я понимал, что лесом не пройти, то возвращался на дорогу, надеясь сдаться американской военной полиции». В тот день в немецком лесу, где шло сражение, ты поднял руки. «Меня задержал американский военный, я пошел за ним, представился французом и сказал, что пришел воевать с немцами в их рядах». Протокол допроса заканчивается бесподобной в своей простоте фразой: «Ему мое появление показалось подозрительным, и я был арестован».



Ну вот, отец, твоя война закончилась. Американцы передали тебя французам, и теперь ты едешь в Лилль в полицейской машине связанным по рукам и ногам.

* * *

Перелистнув последнюю страницу допроса, я вышел пройтись по Лиону. Послушать шепот мирного города. Навстречу мне попались мать и дочь. Они как-то странно на меня посмотрели. Я разговаривал на улице вслух сам с собой. Что ты чувствовал, когда поднял руки? Страх? Ненависть? Облегчение? Ты, преступник, наконец сдался полиции. Больше тебе не придется убегать, изворачиваться, лгать, прятаться по подвалам, прыгать по крышам. Что чувствуешь, когда весь этот цирк окончен? Возвращается надежда или уходит жизнь? Каково это, когда больше не надо жонглировать фальшивыми именами, адресами, солдатскими формами? Каково – переходить границу в обратную сторону и ехать через всю страну, где каждый готов вцепиться тебе в горло?

И как же тебе снова повезло, отец! Лес, где тебя поймали, стал могилой 24 000 твоих сверстников. А ты? Выкрутился без единой царапины. Конечно, тебя мучили голод и жажда, тебе было страшно, но ты остался жив и готовился предстать перед следствием. Интересно, переступая первый раз порог полицейского участка, ты уже сочинил бесподобную фразу: «Думаю, ни один француз не пострадал от бошей так, как я»? А вот эту, которую ты написал следователю из тюрьмы: «Я считаю, что много сделал для страны, когда носил немецкую форму»? Ты их составил заранее? И с первого дня держал в голове?

Не скрутило живот, когда арестовавший тебя рейнджер выложил документы, которые ты прятал? Не ёкнуло сердце, когда вся твоя жизнь рухнула, как неудавшаяся карточная комбинация?

В карманах у тебя нашли французское удостоверение личности, выданное 26 августа 1944 года в Сольр-ле-Шато служащим патриотической мэрии по имени Жан Дедьё. Американское удостоверение рейнджера на твое имя с печатью «Rangers Security. Bat 10/22» и датой 28 октября 1944 года. Еще одно удостоверение от FTP с трехцветной полосой в левом углу и каллиграфически выведенным псевдонимом «NSKK». Но и это не всё! Я прочитал и судорожно рассмеялся. «В декабре 1938 года в Виллербане я записался в коммунистическую ячейку», – клялся ты дознавателям в доказательство того, что ненавидишь нацистов. И вот спустя шесть лет американский солдатик нашел в твоей котомке редкостный документ с красным знаменем и звездой – членский билет движения Французской коммунистической молодежи № 006473 с печатью Федерации, южной зоны и девизом: «Быть молодым – значит надеяться, бороться и побеждать».



Я дошел до самого озера в парке Тет д’ор и стал смотреть на лодки, водные велосипеды и лебедей. С легкой душой.

Подумать только, папа! Из одной-единственной страницы протокола я узнал, что ты, легионер «Триколора» и солдат NSKK, хотел сражаться в форме американской армии бок о бок со своими старыми армейскими друзьями. Ты, выставлявший себя доблестным антибольшевистским рыцарем в шлеме, со щитом и мечом, врагом Сопротивления, носил партизанский берет и повязку. Ты, с твоих слов, черный солдат Waffen-SS, готовый умереть за то, чтобы избавить нас от советского гнета, носил припрятанный у сердца красный билет товарищей-большевиков.



Если только, как подумали занимавшиеся чисткой офицеры, все это не было надувательством. Если все эти доказательства верности родине не были сфабрикованы неприятелем. Инспектор, комиссар, жандармы – все были убеждены, что твои шастанья туда-сюда по Франции, Бельгии, Германии трамваем, поездом, автобусом, пешком – часть какого-то немецкого плана. Мыслимое ли дело, чтобы мальчишка 21 года, не имея ни опыта, ни образования, так вот запросто шлялся в военное время.



И прежде всего, на какие деньги?

Наверно, немцы поймали тебя, когда ты дезертировал из Легиона «Триколор». Так подумали полицейские. И для тебя, рассудили они, было только две дороги: на фронт или в предатели. Прочитать твои похождения свежим глазом – это же что-то умопомрачительное! Наняли тебя рабочим на немецкий завод подводных лодок. Ты оказался негодным – Гитлер дает тебе отпуск. Вступил в NSKK по направлению Организации Тодта и освободил двух американских парашютистов – Гитлер снова дает тебе отпуск. Ты дезертируешь – Гитлер тебя арестовывает, судит, понарошку приговаривает к смерти и позволяет убежать через вертящуюся дверь в духе Чарли Чаплина.

По мысли следователей, партизаном под конец ты стал, чтобы проникнуть в Сопротивление. Спасение двух парней и четы фермеров послужило отличным прикрытием. Твоей задачей, как они считали, было не поймать какого-нибудь мальчишку с рогаткой или крестьянку с вилами, а проникнуть в маки. И выдать главарей.

Ты был храбрым бойцом, сказали твои товарищи. Но где доказательства? Стрелял ли ты хоть раз в солдата вермахта? Или, по своему обыкновению, только шумел и суетился для виду? После схватки, где два десятка отбивались от полусотни, ты уходишь с немцами, которые принимают – или признают? – тебя за своего. А уже через два дня возвращаешься в маки с захваченным у немцев оружием, автоматом и револьвером. Ты в одиночку загипнотизировал целый батальон. Вот это да!



«Наверняка состоял в гестапо», – делает однозначный вывод один из дознавателей. Все их расследование свелось к этому хилому «наверняка». Я прочитал еще раз страшное заключение, подписанное комиссаром Арбонье и адресованное судебному следователю: «Хотя прямые доказательства отсутствуют, подозреваемый должен быть признан немецким шпионом с невыясненными полномочиями». То есть ты враг, а доказательств нет. Но внутреннее убеждение подсказывало и комиссару, и свидетелям, и всем допрашивавшим тебя военным, что ты был немецким шпионом. С первого дня войны до ареста в лесу. Потому что французские полицейские, естественно, не поверили ни одному слову в рассказе о том, как ты блуждал между линиями фронта в поисках звездно-полосатого флага. Для них все было предельно ясно. Рейх на грани краха, и ты хотел затесаться в их разгромленную армию и исчезнуть. Тебя искала вся Франция. Тут тебе светили виселица или расстрел. Тогда как в Германии ты стал бы просто одним из побежденных солдат. И так, незаметным в серо-коричневой толпе, пересидел бы несколько лет, пока не забудутся старые счеты. «Совершенно очевидно, что не американские, а немецкие передовые позиции искал этот человек, когда был арестован», – приписал комиссар в постскриптуме. Чтобы присяжные и судьи, когда придет время, не пожалели тебя.

24

Процесс Клауса Барби

Среда, 17 июня 1987 года



Ты не был со мной в Изьё, но обещал выслушать рассказ о детях Сержа Кларсфельда. Прийти, когда адвокат будет их воскрешать. И сдержал свое слово.

В тот день ты явился заранее. Молча стоял у ограды, опершись на барьер. Без трости, без портфеля, без президентского органайзера, без всяких фальшивых штучек. Ты был в темном галстуке и очках, в которых дома смотрел телевизор. На улицу ты их никогда не надевал. Говорил: «Они меня старят».

Ведь если ты не рядился в героя войны, то разыгрывал из себя молодого. Но в тот день тебе действительно хотелось видеть как следует. Не только контуры происходящего, расплывчатые пятна лиц и говорящие тени. Тебе нужно было прийти, чтобы послушать детей Изьё, о которых, возможно, я тебе говорил. Но главное – увидеть выступление Сержа Кларсфельда.

– Его жизнь – просто блеск!

Тебя не слишком волновала суть вещей, был бы блеск. Завербоваться мальчишкой в дивизию Шарлемань – это блеск. Упорная борьба сына депортированного французского еврея – тоже блеск. И ты хотел насладиться этим блеском. Дрожал при мысли, что прикоснешься к Истории и к людям, которые ее творили. Мечтал увидеть битву теноров, Кларсфельда против Вержеса.

* * *

Вечером мы вышли из суда вдвоем. Оба молчали. Ты, подавленный, ждал, сидя на своем стуле, пока я подойду. Давным-давно не случалось, чтобы чей-нибудь голос заставил тебя онеметь. Голос, полный словами детей. Сойдя со ступеней Дворца, ни ты, ни я не спросили, куда теперь. Куда идти после такой оглушительной речи? На улицу Сен-Жан? В сторону Сен-Поль? Направо, налево? Все равно. Я был не в себе, ты, по-моему, тоже.

– Я бы, пожалуй, выпил пива, – сказал ты наконец.

Живое слово пробилось.

Раз так, мы двинулись направо. Притихший ты, ошеломленный я.

* * *

Серж Кларсфельд не ораторствовал. Не воздевал руки к лепнине потолка, не прибегал к голосовым эффектам. Он говорил с печалью. Не как адвокат. Ребенок, спасшийся во время облавы за тонкой перегородкой шкафа с двойным дном. Историк, борец, охотник за нацистами, человек, которого не отпускает мысль о еврейских детях приюта Изьё, он просто произнес их имена. Одно за другим, сорок четыре имени замученных детей прозвучали в мертвой тишине. По-настоящему мертвой. В глухой могильной черноте. А потом, переполненный болью, он прочитал несколько писем, которые они написали родителям до 6 июля 1944 года.

Стоя лицом к пустому боксу убийцы, он словно впустил этих детей в огромный зал. И они вошли, парами – старшие держали за руку младших. Они предстали перед нами, перед тобой, в летних шортах, в носках, сползших на слишком большие ботинки, со скорченными смешными рожами – такие, какими запечатлели их немногие сохранившиеся фотографии. Собрав эту надрывающую сердце процессию на ступенях Дворца, Серж Кларсфельд впустил ее внутрь, провел через весь зал мимо нас, усадил на скамьях пострадавших. Он всех заставил опустить глаза. А Жака Вержеса – скорчиться за пюпитром. И даже с твоего лица слетела спесь, оно стало растерянным, жалким.



«Сами Адельсгеймер было всего пять лет. Ее мать Лору депортировали 20 ноября 1943 года. А девятью эшелонами позже увезли и Сами, и обратно она не вернулась».

– Ты видел, как у Кларсфедьда дрожали руки, когда он читал?

Отец кивнул. Конечно, он заметил.

«Максу Лейнеру было семь лет. Макс не вернулся назад. Эгону Гамиелю было восемь. Эгон не вернулся. Ренате и Лиане Крохмаль было восемь и шесть. Они не вернулись. Марсель Булка, тринадцать лет, он заботился о Коко, четырехлетнем братишке. Ни Марсель, ни Альбер не вернулись. Люсьене Фидлер было пять. Люсьена не вернулась».

В зале сидели школьники, подростки. В начале заседания они вертелись на стульях, разглядывали внушительную обстановку. Но все они притихли, когда зазвучали имена. Рты приоткрылись, взгляды затуманились. На лицах… нет, не гнев. Изумление в чистом виде. Шок и боль.

«Когда выпадает много снега, мы катаемся с горки на санках», – писал Фриц Лёбман. Фриц, десять лет, не вернулся. «На Рождество мы ели пряники, шоколад, повидло из айвы. Пили овомальтин[34]. Мне подарили коробку красок. Весь дом украшен. Мы будем собирать тутовые ягоды, черные, белые и красные. Миллиард поцелуев». Жоржи Альперн, девять лет, не вернулся. «Здесь очень красивые горы, внизу видна Рона. Мне тут очень нравится». Нина Аронович, двенадцать лет, не вернулась. «Я буду хорошо учиться, чтобы ты была довольна. Вот кончится война, и ты увидишь, что мы оба очень умные, а не какие-нибудь ослы». Жозеф Гольдберг, двенадцать лет, и его брат Хаим, тринадцать лет, не вернулись.

Отец смотрел на потолок. Не позволял себе расчувствоваться. Он надеялся посмотреть на битву титанов, двух великих адвокатов, но теперь уже ничего не ждал от Вержеса. Адвокат защиты напряженно застыл. Прижался спиной к стене и вглядывался в публику, пытаясь прочитать эмоции на лицах. Каждая слезинка на щеке – проигранное очко. Время улыбаться кончилось. Казалось, он не дышит. Стоит под ударами. И так же, как я, как мы все, содрогается от этого ровного голоса, этой бесстрастной литании, этого тихого кадиша.

«Господи, как ты добр. Как ты милостив. Ты направляешь меня, Господи. И я всегда, до последней минуты жизни, буду думать о Тебе. Господи, пусть мои родители вернутся. Пусть они, бедные, вернутся. Защити их. Я так верю в Тебя, что заранее говорю спасибо». Лилиана Герештейн, десять лет, не вернулась. Сара Цульклапер, одиннадцать лет, не вернулась. Морис Шпигель, десять лет, не вернулся.

И Алиса, Клодина, Пола, Марта, Сента и Ганс, Отто, Тео, Майер, Зигмунд и Арнольд, Мина, Герман, Эли и Жакоб, и Эстер, и Барух, и Жан-Поль, Жиль и Клод, Изидор и Анри, Шарль, Макс-Марсель и Эмиль, нежный малыш, которому надо было каждый вечер рассказывать перед сном сказку. Жан-Клод, Ришар и их брат Жак в гранатовом свитере. Все-все они были тут, все – без криков, без слез и без страха. Как будто снова сидели за партами в Доме Изьё и поднимали палец, когда учительница со свистком устраивала перекличку перед началом урока.

Я обхватил руками голову. Закрыл глаза. Их имена должны были звучать в темноте. И я снова увидел забытую грифельную дощечку и на ней слово «яблоко». Увидел пальцы, перепачканные мелом. Услышал, как он скрипит, выводя буквы на тонкой каменной пластинке. Я не хотел сейчас ни июньского солнца, заливавшего светом зал. Ни судей, ни присяжных, ни адвокатов, ни толпы журналистов – никого. Ни публики с ее скорбью. Я углубился в ледяную пещеру, пробитую в толще скалы. Ровный голос перечислял имена. Тысячи свечей с трепещущими огоньками уходили вглубь бесконечным коридором. Пусть каждый ребенок будет нам вручен. Пусть каждый из нас станет их общей могилой.

* * *

– Представляешь, если бы против Вержеса был один Кларсфельд? Вот был бы блеск!

Я кивнул. Меня трясло. Мы шли вдвоем по набережной.

– А то слишком много их против одного Барби. Целая свора.

– Но это потерпевшие, папа.

Он отмахнулся:

– Ясное дело, всем хочется попасть в объектив. – Он взглянул на меня. – Прямо как Каннский кинофестиваль, правда же?

Я не знал, что ответить.

– Стоит появиться камере и микрофону, так сразу набегают!

– Ну а дети?

Отец скривился:

– А что «дети»?

Он говорил на ходу.

– Это же было потрясающе?

Он, не глядя на меня:

– Да, для тех, кто раньше ничего не знал.

Я замедлил шаг.

– А для тебя, папа, нет? Все эти дети?

Он провел рукой по лицу.

– Это, конечно, ужасно.

Он свернул на какую-то старую мощенную камнем улицу.

– Но Барби говорит, что он тут ни при чем.

Я посмотрел на отца. Он верил этой брехне.

– А как же телеграмма о депортации с его подписью?

Отец усмехнулся.

– Я тебе сколько хочешь наделаю таких телеграмм.

Я замолчал.

Он остановился у кафе.

– Судят не Гиммлера, а Барби.

И с улыбкой:

– Пивка?