– В понедельник.

– В этот? – Я провела пальцем по календарю, висевшему над телефоном. Оставалось всего четыре дня. Я промямлила «пока» и повесила трубку.

– Сенатор Кеннеди вызывает вас на встречу? – Тай стоял в дверном проеме. – Вы летите в Вашингтон?

Уильямсы поедут в столицу, а там рафинированные политиканы будут, как в цирке, глазеть на деревенщин из Алабамы. Мама с самого начала была права. Я кивнула, еле справляясь с эмоциями.

* * *

Накануне поездки я отправилась к Уильямсам – отвезти чемодан, который одолжила им мама, и помочь упаковать вещи. В ванной я убрала девочкам волосы в несколько гладких хвостов, закрепив их пластиковыми заколками, и понадеялась, что прически не развалятся. Когда я подстригла сестер, миссис Уильямс отреагировала на удивление спокойно. Сказала, что сделала бы это сама, будь у нее острые ножницы. С тех пор, судя по отросшим волосам, она явно ими занималась.

Закончив с прическами, я раскрыла чемодан – голубой с золотистой застежкой. Сестры поделят его с миссис Уильямс. Пока я складывала их платья, Эрика рассказывала про новых подруг. В классе она оказалась самой высокой, потому что была на два года старше всех, но, несмотря на различия, подружилась с двумя девчонками.

– Что тебе нравится в школе больше всего? – спросила я.

– Молитва по утрам.

– Правда?

– Да. Мисс Сивил, я каждое утро прошу Бога, чтобы он когда-нибудь дал мне ребенка. Он ведь может, мисс Сивил. Он всемогущий.

Я не ответила. Если ее утешает молитва, пусть так и остается. У меня затряслись руки, не получалось застегнуть чемодан.

– Дай помогу. – Миссис Уильямс вошла в комнату и жестом велела мне отодвинуться. Интересно, слышала ли она слова Эрики?

Индия наблюдала за нами с кровати. Она уже неделю ходила в школу. Я заметила, что частенько, слушая меня, она следит за моими губами. В пятницу, когда я забирала ее с уроков, сестра Латарша сказала, что Индия, возможно, понимает гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, – ее застенчивость люди ошибочно принимают за нарушения в восприятии речи.

– В этих платьях вы будете просто красавицы, – сказала девочкам бабушка.

– Мисс Сивил, там бывает снег?

– Думаю, да. Но не в это время года.

– А луковые кольца там продают?

– Можем на всякий случай взять с собой пару пачек.

– Я боюсь лететь на самолете. Вдруг он упадет?

– Не упадет.

– Откуда вы знаете?

– Самолеты сделаны, чтобы летать. Они для этого предназначены.

– С неба что угодно может упасть, мисс Сивил.

Миссис Уильямс поставила чемодан у двери.

– Зубные щетки положите утром, – сказала она девочкам. – Во сколько ждать мистера Фельдмана?

– Он говорил, что в районе восьми.

– Значит, успеем хорошенько позавтракать.

– Закроете им волосы, когда они вечером будут мыться?

– Да, чем-нибудь оберну. Не волнуйся. К мистеру Кеннеди мы приедем красивые, это уж точно. Ох, интересно, знал ли он доктора Кинга. Надо будет рассказать, что я тоже как-то раз его видела.

Я подошла к Индии и поцеловала ее в лоб. Кожа была прохладная и сухая. Ветерок колыхал занавеску на открытом окне спальни. Меньше чем через сутки мы вместе сядем в самолет и полетим в Вашингтон. Эрика взглянула на свое отражение в зеркале над комодом. Уильямсы взволнованно ждали путешествия, и я молилась, чтобы оно пошло им на пользу.

30

На встречу с сенатором нас сопровождала помощница; мы с девочками шли впереди, Мэйс с матерью плелись следом. Всю дорогу я волновалась, что мы заявимся мокрыми от пота. Влажность здесь давила сильнее, чем в Алабаме, и кожа под одеждой стремительно становилась липкой. Я никогда не видела города, подобного Вашингтону. Улицы широченные, свежая разметка, машины так и несутся – поразительно, как они не сталкиваются на перекрестках. Мимо спешили мужчины в деловых костюмах. На тротуаре стояла толпа белых детей в школьной форме. Регулировщик засвистел, и машины встали как вкопанные, пропуская группу через дорогу. Женщина пыталась догнать автобус, уже отъехавший от остановки на холме, тот затормозил, дохнув выхлопом, и двери открылись. Когда мы входили в здание Сената, я крепко держала Индию и Эрику за руки.

Помощница говорила не умолкая. Зачитывала нам имена сенаторов на дверях: Говард Бейкер, Барри Голдуотер, Стром Термонд, Эдлай Стивенсон-третий. Когда мы проходили мимо канцелярии Джона Спаркмана, представлявшего Алабаму, помощница спросила, не хотим ли мы сделать снимок. Многие просят сфотографировать их возле таблички с именем сенатора от своего штата, объяснила она. Я удивленно округлила глаза. Неужели она настолько невежественна? Чернокожие в Алабаме давно усвоили, что не стоит особенно уповать на политиков. Спаркман вступил в должность еще до того, как я родилась, и никто из черных алабамцев не удивился, когда в 1964 году он, в числе прочих, пытался препятствовать принятию Закона о гражданских правах. Как бы усердно мы ни боролись за избирательные права у себя в Алабаме, грубая сила политической изоляции никуда не делась. Я решила не спрашивать, где находится канцелярия Ширли Чисхолм, хотя мисс Поуп моя дерзость наверняка бы понравилась.

– Нет, спасибо, – сказала я, стараясь не показаться грубой. Бог с ней.

Каблуки помощницы цокали по плиточному полу широкого коридора. Миссис Уильямс шла за мной, а Мэйс молча тащился в хвосте. Здесь он будто потерял уверенность в себе, сохранив, впрочем, свою мнительность. Меня беспокоило, что люди могут принять его небрежную манеру держаться за враждебность. Все утро я старалась сохранять дистанцию, но мое влечение к нему никуда не делось. Интересно, смотрит ли он на меня…

Лифт остановился на третьем этаже. Канцелярия сенатора состояла из нескольких помещений, которые предваряла приемная с камином и синим диваном. Это была длинная комната с большим квадратным окном, выходящим на улицу. Две открытые двери вели в маленькие кабинеты, а закрытая дверь напротив – в личный кабинет сенатора.

– Мистер Фельдман уже здесь, – сказала секретарша помощнице. – Они с сенатором ожидают вас.

Она коротко постучала, и мы зашли. Сенатор и Лу поднялись. Тед Кеннеди оказался ниже ростом, чем я представляла. У него было широкое лицо и высокий лоб, на который спадала прядь густых волос.

– Сенатор, позвольте вам всех представить. Это Сивил Таунсенд, медсестра девочек. Та храбрая женщина, которая обратилась ко мне за помощью.

Я вспыхнула – не ожидала, что мне припишут какие-то заслуги. Я даже не думала, что меня представят сенатору. Мое дело сопровождать Уильямсов, не более того.

– Это миссис Патриша Уильямс, бабушка Эрики и Индии. Она помогает растить их после смерти матери девочек. А это мистер Мэйс Уильямс, отец.

Сенатор протянул руку и, поскольку Мэйс не сделал шаг вперед, выступил из-за стола.

– Добро пожаловать в Вашингтон, мистер Уильямс. Я очень рад, что вы сумели приехать. Миссис Уильямс, очень приятно.

– А мне-то как приятно, сенатор, – сказала бабушка чуть громче, чем следует. – Не каждый день случается встретить кого-то из Кеннеди.

Сенатор застенчиво улыбнулся, а мы прыснули.

– Мистер Уильямс, для меня очень ценно, что вы проделали такой долгий путь. Я понимаю, как вам и вашим близким сейчас тяжело, и не пригласил бы вас сюда, если бы не считал эту встречу полезной. Сейчас в вашей власти повлиять на будущее страны, и я могу поручиться, что поддержу вас.

– Спасибо, сэр. То есть ваша честь.

Сенатор хохотнул.

– Зовите меня Тед, – зычно сказал он.

– А вот и две чудесные юные леди, сенатор, – продолжал Лу, – Индия и Эрика Уильямс.

– Индия и Эрика, для меня огромная честь с вами познакомиться.

Индия вцепилась в мою блузку, а Эрика вяло протянула сенатору руку. Она стояла так близко, что я чувствовала жар ее тела, вспотевшего во время дороги.

– Садитесь, пожалуйста. Индия, Эрика, идите сюда. – Он предложил девочкам стулья около своего стола.

Некоторое время сенатор негромко беседовал с Эрикой: поинтересовался, как дела в школе, спросил, в каком она классе. Чем дольше он говорил, тем больше Эрика расслаблялась. Индия не выпускала из рук любимую куклу, и я заметила, что сенатор то и дело косится на эту игрушку. Видимо, Лу сказал ему, что Индия немая. Напрямую сенатор к ней не обращался, все вопросы задавал Эрике.

Молодая сотрудница внесла небольшой поднос с изящными стаканами и кувшином холодного чая.

– У нас здесь тоже любят этот напиток.

Любезный жест, но чай, несмотря на плавающие в кувшине кружочки лимона, был без вкуса и запаха. Пока мы из вежливости пили, сенатор объяснял порядок завтрашней процедуры. Мой взгляд задержался на модели изящного парусника, стоявшей на каминной полке. Сзади что-то зашуршало, я оглянулась и увидела, как двое служащих что-то быстро записывают в блокнотах. В кабинете стояла духота – еще бы, столько народу.

– Расскажите мне, мистер Уильямс, – сенатор повернулся к Мэйсу и сплел пальцы в замок, – что сказала женщина из клиники, когда в тот день пришла к вам домой?

– Она сказала, что мы с мамой должны расписаться в каких-то бумагах. Мы спросили, зачем это, а она нам, мол… для правительства.

– Больше ничего?

– Сказала, что заберет девочек в клинику. Я подумал, на укол.

Мне захотелось вмешаться, объяснить сенатору, что Уильямсы старались не задавать лишних вопросов людям из государственных служб. Слишком уж сильно они от нас зависели. Либо делаешь, что тебе велено, либо не получаешь в ближайшем месяце льгот. Они отпустили девочек с миссис Сигер, потому что им так велели. Подписали бумаги, потому что им так велели. Вряд ли сенатор это понимает. Он производит приятное впечатление, но, разумеется, принадлежит к той же системе.

– Что было дальше?

– Я спросил ее, где мисс Сивил.

Я заерзала. Трудно было сидеть и молчать, но я напомнила себе, что сенатор пригласил на встречу не меня.

– Что она ответила?

– Сказала, у мисс Сивил выходной. – Мэйс изобразил миссис Сигер.

Сенатор обратился к девочкам.

– Вы знаете, что с вами случилось? – спросил он, и, прежде чем я успела вставить хоть слово, Эрика ответила:

– Мне сделали операцию. Ужас, как было больно.

– Да, мне говорили, что вы чувствовали себя очень плохо, когда пришла мисс Таунсенд.

Всматриваясь в его умное лицо, я поняла, как могут очаровывать политики, способные выказать сочувствие собеседнику.

– Вам известно, что это за операция?

– Мы с сестрой не сможем родить детей.

– Как вы относитесь к этому?

– Я хочу деток. У моей подруги Динеши есть ребенок. Я тоже о таком мечтаю. Каждый день молюсь, чтобы Господь вернул все, как было.

Она рассказывала мне о новой подруге, но не упоминала, что Динеша уже успела стать матерью. Я поставила стакан. Картонной подставки не было – лишь бы на столе сенатора не остался след. Я распрямила ноги, затем снова скрестила. Увидела на колготках наметившуюся стрелку.

– Мистер сенатор, – заговорил Мэйс, – с того дня, как моя жена умерла, я изо всех сил стараюсь дать девочкам хорошую жизнь. Делаю все, что могу.

По лицу Мэйса я понимала, что от слов Эрики он ощутил укол вины. Он согласился подписать документы и, должно быть, никогда себе этого не простит.

Индия вдруг встала, подошла к камину и взяла в руки модель парусника.

– Индия, – шепотом одернула я.

– Ничего страшного, – сказал сенатор, – пусть берет. Если нравится, можешь оставить себе.

Индия замычала и зажала кораблик в кулаке.

– Мистер Уильямс, вы готовы завтра дать показания под присягой?

– Под чем?

– Положив руку на Библию.

– Да, сэр.

– А вы, миссис Уильямс?

– Разве я не для этого прилетела сюда на железной птице?

Сенатор объяснил, как будет проходить заседание и сколько людей будет в зале.

– Сестра Таунсенд, вы сделали для девочек очень много, – громко добавил он. – Завтра я постараюсь добиться для них справедливости.

– Спасибо, сенатор. Я в это верю, – ответила я, не покривив душой. Чувствовалось, что сенатор говорит искренне.

Выходя из кабинета, я взглянула на фотографии на стене, рассчитывая увидеть снимок президента Кеннеди, и на пару мгновений задержалась у рамки с письмом. Прочесть рукописный текст я не успела, но различила внизу витиеватый росчерк «Джек»[29].

– Его брат был президентом, – объяснила я девочкам, пока мы шли по коридору.

– А теперь нет?

– Нет, его убили.

– Кто? – прошептала Эрика.

– Один сумасшедший.

Эрику, похоже, это поразило, и я тут же пожалела, что рассказала ей.

Когда мы вернулись в гостиницу, девочки забрались на кровать в моем номере и уставились в телевизор. Я устроилась рядом – решила, что дам им поваляться до ужина. Мне хотелось, чтобы миссис Уильямс смогла немного побыть одна, насладиться поездкой.

Индия ткнула пальцем в экран и рассмеялась. Девочки сидели вплотную друг к дружке, касаясь плечами. По крайней мере, они всегда будут друг у друга, подумала я. Слава богу.

31

Сенатор предупредил нас, что соберется много журналистов, и оказался прав: у Капитолия фотографы практически сшибали нас с ног. Лу старался их сдерживать, но удавалось с трудом. Хотя сенатор прислал нам двух своих помощников, эти парни, судя по их внешности, не защитили бы и настольную лампу. Мэйс справлялся лучше: раскинув руки, он создал пространство перед девочками, и мы смогли пробраться через толпу. Я обнимала Индию, заслоняя ее собой. Эрика сохраняла непроницаемое выражение лица, даже когда ее ослепляли вспышки, но когда мы наконец вошли в здание, расплакалась. Миссис Уильямс подозвала ее:

– Иди сюда, солнышко.

Помощники провели нас через ротонду с головокружительно высокими потолками. Мы толком не видели, куда идем, до того внимательно смотрели вверх. Вскоре мы попали в зал, похожий на амфитеатр. Стены там были обшиты панелями, а потолок украшала лепнина под старину. Зал был битком – сплошь белые. Странно было ощущать себя единственными цветными. Мэйса и миссис Уильямс усадили за длинный стол рядом с Лу. Мы с девочками устроились на шесть рядов позади. В конце зала светили яркие лампы на треногах. Все говорили одновременно; мужчины в костюмах то выходили из зала, то входили. Я не понимала, кто из них сенатор, а кто нет. Наконец нас заметил Тед Кеннеди. Он кивнул девочкам и призвал собравшихся к тишине.

– Сегодняшнее заседание посвящено проблеме стерилизаций, которые проводятся в федеральных клиниках по всей стране. Эта проблема крайне серьезна, поскольку часть стерилизованных пациенток – несовершеннолетние, и наш подкомитет надеется разобраться, на каком основании назначаются такие операции.

Сперва он дал слово служащим из Министерства здравоохранения, образования и благосостояния, которые сидели за другим длинным столом. Министр. Заместитель министра. Еще несколько чиновников. Наконец, подошла очередь Лу.

– Сейчас мы дадим слово мистеру Луису Фельдману, адвокату, представляющему интересы семьи Индии и Эрики Уильямс в Монтгомери, штат Алабама. Из показаний, которые адвокат даст подкомитету, мы узнаем о происходящем на местном уровне при участии федеральных клиник. Мистер Фельдман?

Лу наклонился к микрофону, послышался треск.

– Меня зовут…

Он выглядел испуганным. Я надеялась, что Уильямсы этого не заметили.

– Меня зовут Луис Фельдман. Я веду юридическую практику в Монтгомери, штат Алабама. Сегодня здесь со мной мистер Мэйс Уильямс и миссис Патриша Уильямс. Я представляю интересы Индии и Эрики Уильямс. Шестнадцатого июня…

– Простите, я вас перебью, – сказал сенатор. – Не могли бы вы назвать возраст детей?

– Девочкам одиннадцать и тринадцать лет, сенатор.

– Благодарю. Продолжайте.

– Шестнадцатого июня 1973 года две сотрудницы Монтгомерской клиники контроля рождаемости пришли домой к Индии и Эрике Уильямс и сообщили миссис Патрише Уильямс, их бабушке и законному представителю, а также мистеру Мэйсу Уильямсу, их отцу, что забирают девочек на укол. Уильямсы решили, что речь идет об инъекциях «Депо-Провера», которые девочкам делали уже несколько месяцев. Миссис Уильямс и ее сын мистер Уильямс не умеют ни читать, ни писать. Оба поставили крестики на документе, который, как выяснилось впоследствии, удостоверял их согласие на трубную стерилизацию девочек. Медсестры отвезли сестер Уильямс в больницу. Там Эрика и Индия были хирургически стерилизованы. Два дня спустя их выписали и отпустили домой.

– Когда родные поняли, что девочек стерилизовали? – спросил сенатор.

– В тот же вечер другая медсестра из клиники, Сивил Таунсенд, приехала к девочкам домой и узнала, что их увезли в больницу. Когда она прибыла туда, ей сообщили, что утром Эрику и Индию прооперировали.

Воцарилась тишина, и сенатор с коллегами черкнули в блокнотах. Я вглядывалась в профиль Лу – все, что могла разглядеть со своего места.

– Мистер Фельдман, объяснили ли работники клиники, почему назначили девочкам операцию?

– Руководительница заявила, что девочки могли быть сексуально активны и цель операции заключалась в предотвращении нежелательной беременности. Ранее им перестали делать инъекции «Депо-Провера» из-за сомнений в безопасности препарата, и, по ее мнению, единственным способом избежать беременности стала стерилизация.

Лу оправдывал мои действия, вот только забыл упомянуть, что препарат я отменила без согласия начальства. Но миссис Сигер, видимо, знала причину моего решения и, несмотря на это, настояла на операции.

– Мистер Фельдман, почему вы считаете, что эти девочки стали жертвами государственной машины?

– Позвольте описать вам, сенатор, до какой степени подчинена государству жизнь этой семьи. Уильямсы получают от Департамента пенсионного и социального обеспечения Алабамы сто сорок семь долларов в месяц и талоны на продовольствие. Для подтверждения права на это пособие необходимы еженедельные визиты представителя правительства. Они живут в тесных рамках государственной социальной системы, от которой зависит все их существование. Очевидно, что социальным службам легко на них надавить. Это весьма изощренная форма давления, которое, даже будучи в ряде случаев непреднамеренным, остается давлением.

Его голос набирал силу. Лу раскачивался взад и вперед и внезапно перестал казаться таким уж юным.

– Если бы речь шла о состоятельных людях, будь то белые или чернокожие, разве клиника позволила бы себе так легко перечеркнуть репродуктивное будущее их ребенка? Разве состоятельные люди, не зависящие от государства в такой степени, в какой зависят те, кто получает пособие, стали бы вообще обдумывать стерилизацию своих детей? Я полагаю, комитет согласится, что девочек из благополучных семей стерилизовать бы не стали. Мишенью для этого радикального подхода становятся лишь пациентки бесплатных клиник.

Я не смела пошевелиться. Даже сенатор Кеннеди, казалось, затаил дыхание. В полной тишине Лу продолжал:

– Стерилизацию нельзя считать методом контрацепции, особенно применительно к несовершеннолетним. Это не то же самое, что противозачаточные таблетки. Это операция, которая полностью и навсегда лишает женщин возможности зачать. Скажем прямо, их просто калечат. И меня, сенатор, приводит в ужас такое положение дел.

Сенатор Кеннеди шумно выдохнул, звук отозвался в микрофоне. Волосы у Лу возле воротника были мокрыми от пота. Кто-то кашлянул, по залу пронеслось эхо.

– Что вы предлагаете, мистер Фельдман?

– Я предлагаю разработать строгое руководство по процедуре стерилизации и передать его всем агентствам, больницам и частным лицам, так или иначе принимающим участие в программах, финансируемых федеральным правительством или правительством штата. Есть все основания полагать, что случай сестер Уильямс не исключителен и в рамках программ контроля рождаемости, финансируемых Управлением экономического развития и Министерством здравоохранения, уже некоторое время назначают стерилизации несовершеннолетним из бедных семей, прежде всего чернокожим.

По залу побежал ропот. Сенатор Кеннеди постучал молотком.

– Мистер Фельдман, – произнес он, – это очень серьезное обвинение. Не могли бы вы пояснить, на чем основаны ваши выводы?

Как жаль, что мы не успели разыскать перед заседанием других пострадавших. Я сомневалась, что Лу собрал достаточно показаний, чтобы ответить на этот вопрос. Но он тут же привел цифры.

– В 1971 году, всего два года назад, в этой программе приняли участие пятьсот учреждений, занимающихся контролем рождаемости. Судя по служебным запискам, около восьмидесяти процентов таких учреждений выразили желание проводить стерилизации. Это значительное число, сенатор. Кроме того, у меня есть свидетельство сотрудника, отвечающего в Управлении экономического развития за операционную деятельность. По его подсчетам, стерилизации проводят от сорока до шестидесяти учреждений в стране. Я полагаю, что на деле их куда больше.

– И вы утверждаете, что не существует единой инструкции, регулирующей процедуру стерилизаций?

– В Управлении экономических возможностей такая инструкция не утверждена, и, судя по всему, в Министерстве здравоохранения тоже. Правительство ежегодно выделяет Монтгомерской клинике контроля рождаемости определенный бюджет на стерилизации, но, насколько мне известно, нет регламента, которому врачи и другие сотрудники учреждений должны следовать при назначении и проведении процедуры. Сенатор, я прошу вас и членов вашего комитета уделить пристальное внимание этой проблеме.

– Благодарю, мистер Фельдман.

Лу явно сразил всех. Я смотрела на его профиль, но выражения лица разглядеть не могла.

– Мистер Уильямс, приветствуем вас в комитете. Вчера мы побеседовали с вашей матерью и дочерями у меня в кабинете.

– Да, сэр, – сказал Мэйс, теребя воротник рубашки.

– Хотим подчеркнуть, как для нас важно, что вы сегодня находитесь в этом зале. – Сенатор снова пустил в ход обаяние, и Мэйс, похоже, немного расслабился.

– Для меня тоже, сэр.

– Как вы знаете, мистер Уильямс, мы хотим разработать законодательство, которое поможет другим детям избежать того, что случилось с вашими дочерями. Именно поэтому мы попросили вас о помощи. Примите нашу благодарность за то, что вы согласились приехать. Мы понимаем, как вам трудно, особенно на публике, делиться переживаниями, но я все же попрошу вас рассказать, что произошло с Индией и Эрикой.

Мэйс уставился на микрофон.

– Мы не торопим вас, мистер Уильямс.

– Ну, в общем, – начал Мэйс, – в то утро я собирался на работу, на фабрику «Уитфилд». – Он прокашлялся. – И тут появляются две женщины из клиники. Говорят, им нужно забрать девочек. Они пришли без мисс Сивил. Сивил Таунсенд – наша медсестра. Я спрашиваю, почему ее нет, а они говорят, что у нее выходной. Ну, я отвечаю, мол, ладно. А они мне: подпишите бумаги, и мы поедем.

– Куда, как вы полагали, они собирались увезти ваших дочек?

– В клинику на укол, сэр. Так они сказали, и я поверил.

– На инъекцию противозачаточного препарата?

– Да, сэр.

– И вы подписали бумаги?

– Да, сэр, я поставил там крестик.

– Что случилось потом?

Мэйс поерзал на стуле и нервно провел рукой по макушке.

– Вечером мне позвонили на работу и сказали, что девочкам сделали операцию. Звонила мисс Сивил, их медсестра. Меня тогда расплющило, Богом клянусь.

– Простите, мистер Уильямс, вы не могли бы говорить в микрофон?

– Говорю, расплющило меня, сэр. Как гной по телу пошел.

– Вы хотите сказать, что были огорчены?

– После операции они меня спрашивают… папочка, у нас теперь детей не будет? Сердце разрывалось, как им ответить? Они сами еще дети. У них даже знакомых мальчиков нет. Нельзя с ними так.

Щелкнула вспышка. Эрика внимательно наблюдала за отцом. Индия вертела в руках модель парусника, изучая ее с разных сторон. Не стоило им все это слушать. Лучше бы я оставила их в гостинице смотреть телевизор. Но, возможно, воспоминание о заседании сможет утешить их в будущем: есть люди, которых волнует судьба двух черных девочек из Алабамы. И не последние люди в стране.

Мэйс скользил взглядом по залу. Я вскинула руку, но он меня не увидел. Слишком много было людей в зале.

– Итак, вы были огорчены?

– Да, сэр, – сказал Мэйс, опустив подбородок, и посмотрел на сенаторов. – А вы бы не огорчились?

Тед Кеннеди мудро решил, что пора переходить к разговору с матерью Мэйса.

– Миссис Уильямс, не могли бы вы рассказать нам о произошедшем? Говорите прямо в микрофон, чтобы всем было слышно.

Миссис Уильямс изложила примерно ту же историю: тем утром сотрудницы клиники пришли к ним в квартиру и заявили о необходимости срочно увезти девочек.

– Они сказали, что сделают им укол?

– Да, сэр, по-моему, так.

– Когда вы впервые увиделись с внучками после операции, что они вам сказали?

– Нам сделали операцию, ба. Говорят, у нас теперь деток не будет. Мистер сенатор, ко мне столько людей приходит. Правительство то, правительство се. Я уже их не различаю. Но еще никогда не бывало, чтобы меня так одурачили.

– Вы бы дали согласие, если бы знали об операции?

– Бог свидетель, я бы не позволила. Моим внучкам – нет. Они и сами-то еще дети.

– Миссис Уильямс, прошу прощения, если мои вопросы кажутся назойливыми. Я хочу зафиксировать ответы в протоколе. Вы бы обратились в эту клинику снова?

Миссис Уильямс приблизила губы к микрофону.

– Сэр, я бы и таракану туда не разрешила обратиться.

Кто-то в зале рассмеялся, но тут же снова воцарилась тишина: все осознавали серьезность происходящего.

– Спасибо, миссис Уильямс. И вам, мистер Уильямс. Как я уже сказал, наш комитет хочет добиться, чтобы такое больше ни с кем не случилось. У вас две прекрасные дочери. Вы замечательная семья. Мы глубоко обязаны вам за то, что вы приехали из Алабамы и поделились личной историей. Хотите добавить что-то еще? Миссис Уильямс? Мистер Уильямс?

Мэйс покачал головой:

– Нет, сэр.

– Спасибо. Еще раз спасибо, – сказал сенатор и что-то зашептал соседу на ухо.

32

В Монтгомери мы вернулись воодушевленные, но через пару дней в вечерних новостях объявили, что Лу Фельдман отозвал исковое заявление к Монтгомерской клинике.

– Что за дела? – Мама вошла ко мне в комнату, вытирая руки полотенцем.

– Не знаю.

Я позвонила из прихожей в контору Лу. Одни гудки.

– Скоро вернусь! – крикнула я и выбежала из дома.

Добравшись до конторы Лу, я поняла, что он там: в окне горел свет. Возле здания курил повар из кафе.

Лу открыл дверь. Было видно, что он здесь вторые сутки – одежда мятая, щеки небритые.

– Ты не берешь трубку, – сказала я, проходя за ним в кабинет.

Лу сел и запустил пятерню в волосы.

– Много работы.

– Какой? В новостях сказали, что ты отказался от иска. – Я была слишком взвинчена, поэтому продолжала стоять, вцепившись в спинку стула.

– Отказался – не совсем точно.

– В смысле – не совсем точно?

– Сивил, проблема куда масштабнее Монтгомерской клиники.

– Ну еще бы, раз всю эту деятельность финансирует государство.

Лу выпрямился в своем кресле. Мы впервые встретились с тех пор, как вернулись из Вашингтона. Я боялась того, что он скажет. Может, не стоило нам туда ездить.

– Со мной связался доктор из Калифорнии, он говорит, что тысячам латиноамериканок перевязывают трубы без их ведома. В Северной Каролине известны случаи, когда женщинам удаляли матку во время кесарева сечения. Некоторые доктора угрожают, что если роженица откажется от операции, то они не подпишут документы, позволяющие получить финансовую помощь по программе «Медикейд»[30]. Один врач, вообще не заботясь о получении согласия, стерилизует женщин, родивших третьего ребенка.

– Значит, это происходит по всей стране?

– С малоимущими мексиканками. И чернокожими. В Джорджии доктор сказал пациентке прямо во время схваток, что не примет роды, если она не подпишет согласие на стерилизацию!

Непостижимо. Еще узнав об эксперименте в Таскиги, я поняла: люди способны на любую жестокость. Теперь мне уже казалось, что зло таится за каждым углом. Я приложила руку к груди.

– Сядь, пожалуйста, – сказал он, и я послушалась.

– Лу, они хотят нас истребить?

– Ну, не совсем.

– Это же как Холокост, как то, что делали с твоим народом в Европе, так? Когда бежали твои родители…

– Не совсем, – повторил он. – Но все очень серьезно.

Мы замолчали. О Холокосте я впервые услышала в Таскиги и помню, как поразилась, что нам не рассказывали ничего в школе. Как можно о таком умалчивать? Когда мы дошли до этой темы на курсе всемирной истории, я долго сидела в библиотеке, глядя в пустоту. Меня переполнял ужас. Прежде мне и в голову не приходило, что белые могли столкнуться с чем-то настолько страшным. В следующие выходные я всматривалась в прохожих и гадала, есть ли среди них евреи, пережившие Холокост, или их потомки.

– Слушай, мы все равно укажем в иске имена Индии и Эрики. Но сейчас мы целимся в высшую лигу – в правительство США. В министра здравоохранения. В Управление экономических возможностей. Мы доберемся до самой верхушки. Позже девочки смогут отсудить компенсацию, но сперва нужно остановить то, что происходит на федеральном уровне.

– Ты правда намерен судиться с правительством США? Лу, тебе двадцать восемь. А если вдруг выяснится, что здесь замешан кто-то из кабинета президента?

– Есть только один способ прекратить это, Сивил. Пойти против агентства, курирующего клиники.

Когда я входила в контору, возле здания стояла машина, в которой сидели двое мужчин. Шел десятый час вечера. Эту машину я уже видела – эти же мужчины подходили с расспросами чуть ли не к каждому жителю Дикси-корта. Теперь у меня появились подозрения, что они не журналисты. Что, если эти двое работают на правительство? Что, если агентство найдет какой-нибудь повод и выселит Уильямсов?

– А как же миссис Сигер? И что будет с девочками?

Уже были случаи, когда убивали молодых. Четыре девочки в церкви. Студенты, регистрировавшие избирателей[31]. Этот иск вполне может привести к чему-нибудь ужасному.

– Если мне удастся получить судебный запрет, он убережет девочек и женщин по всей стране. Таких, как Индия с Эрикой. Бедных. Невинных. Притесняемых. Мы защитим их. Ситуация куда серьезнее, чем мы считали.

Выходит, мне нужно поговорить с Уильямсами, объяснить им, о чем просит Лу. Он прав: ситуация и правда серьезная. Но разбираться с ней будут за счет Эрики и Индии. За счет Мэйса и его матери. Я не знала, чем еще Уильямсы готовы пожертвовать ради общего блага. Мэйсу не было никакого дела до женщин из Северной Каролины и Калифорнии. Все, что для него важно, – это удержаться на фабрике, иметь возможность кормить семью и не зависеть от государства. Он даже ни разу не голосовал.

Лу взял карандаш. Я поняла намек, но уйти еще не была готова.

– Как я могу помочь?

– Пока что главное – оградить девочек от журналистов.

Он говорил раздраженно, и это, в свою очередь, вызвало раздражение у меня. Я направилась к двери. Лу принял решение, не посоветовавшись со мной, и меня охватило чувство бессилия. Впрочем, кто я вообще такая? Всего-навсего безработная медсестра.

– Кстати, я слышал, что миссис Сигер уволилась. Или ее уволили. Точно не знаю.

– Ты шутишь, – потрясенно сказала я.

– Многим в городе нужны услуги, которые предоставляет клиника. Этим людям пригодился бы твой запал. А тебе явно нужна работа. Возвращайся туда, Сивил.

– Я никогда не вернусь в клинику. Меня от нее тошнит.

Миссис Сигер одурачила не только Мэйса. Сама я тоже поверила и в нее, и в высокую миссию клиники. Услышав, как миссис Сигер уговаривает женщину перевязать трубы, я не вмешалась, считая, что для нее так будет правильно. Дети, рожденные в бедности, мало на что могут рассчитывать в жизни, другое дело – дети из благополучных семей. Так мне казалось. Какое же лицемерие! Я не испытывала финансовых трудностей и все равно прервала беременность, но возомнила при этом, что знаю, как лучше поступать другим женщинам.

Лу уже торопливо писал, словно боялся потерять мысль. Выходя из кабинета, я не попрощалась. Он тоже промолчал.

Стояла ясная, теплая ночь. В седане через дорогу по-прежнему сидели двое. Я не хотела ехать домой. И в Дикси-корт не хотела. Подумала, что можно зайти в кафе, сесть за стойку и заказать чего-нибудь жареного. На другой стороне улицы, в окне какой-то конторы, моргнула и погасла лампочка. Город ложился спать, и мне, как бы я ни противилась, пора было сделать так же.

* * *

На следующей неделе Тай предложил встретиться в закусочной. Я пришла раньше него и была рада, что работала моя подруга Айрин, – говорить с незнакомыми людьми не хотелось. Она посадила меня за любимый столик в дальнем конце зала и принесла кока-колу. Звякнул дверной колокольчик. Тай, с сумкой через плечо, направился ко мне.

– Привет. Как Вашингтон?

– Фантастика. Уильямсы там были как звезды. Не думала, что про них знает столько людей. А Лу блистал, все его слушали, не решаясь вдохнуть. Он собирается судиться с правительством США.

– Значит, клиника выйдет сухой из воды?

Я пожала плечами:

– Ответчиком будет не клиника, а важные шишки вроде министра здравоохранения, директора Управления экономических возможностей и так далее. Лу говорит, что женщин стерилизуют по всей стране.

Тай открыл сумку и достал кипу газет.

– Мисс Поуп позвонила в алабамскую библиотеку и попросила отложить для нас вчерашние номера. Я обещал их вернуть, когда ты посмотришь.

Он разложил газеты на столе, и я быстро прочитала заголовки.

– «Нью-Йорк таймс». «Чикаго трибьюн». «Вашингтон пост». «Чикаго дефендер». Даже в журнале «Тайм» есть статья. Все пишут о сестрах Уильямс.

Заметки сопровождались фотографиями: девочки, входящие в Капитолий; Дикси-корт; клиника на шоссе Джефферсона Дэвиса. Был даже снимок, на котором мы втроем с Индией и Эрикой стоим возле гостиницы в Вашингтоне. Я не в фокусе, зато девочек видно четко.

– Значит, теперь они лицо национального скандала?

– Угу. За делом следит вся страна. – Помолчав, Тай добавил: – Я слышал, миссис Сигер уволилась.

– Да, Лу мне сказал. А ты откуда знаешь?

– От Алиши.

– Ну разумеется. Ей бы только языком почесать.

– Она пытается поступать правильно, Сивил, – так же, как ты. Слушай, нам с тобой все еще надо кое-что обсудить. Мне это необходимо, а ты вечно уходишь от разговора о ребенке.

– О ребенке?

– Да, о ребенке, Сивил. О нашем ребенке.

– Не произноси это слово. – Я понизила голос. – Беременной я была недолго.

– Но была.

– О чем тут разговаривать, Тай? Мы совершили ошибку. И избежали катастрофы. Конец.

– По-твоему, наш ребенок – это катастрофа?

– Да, моя беременность стала бы катастрофой.

Он схватил меня за руку:

– А мы с тобой? Отношения тоже были бы катастрофой?

– Не говори глупостей.

Я попыталась вырвать руку, но он крепко держал ее. Мне было искренне жаль Тая, но разговаривать об аборте я не хотела. Слишком глубоко увязла в своей боли и не могла объяснить, что чувствую, даже самой себе. А уж ему и подавно.

33

В городе, поделенном между двумя расами, чета Сингхов выбрала для жизни черный район. Их единственная дочь вышла замуж за чернокожего офицера. Я училась в старшей школе, когда Сингхи выкупили кафе «Риджент», которое затем стало одним из первых десегрегированных заведений в Монтгомери, местом, где черные могли спокойно обедать напротив белых. Впрочем, мы приходили в «Риджент» еще и из-за еды, практически неотличимой от домашней. Мистер Сингх знал толк в южной кухне. Он работал здесь поваром еще при предыдущих владельцах и вскоре превзошел их в мастерстве. Сингхи поддерживали борьбу за равноправие так, как умели, – вкусно кормили всех, кто переступал их порог.

Глава семейства обычно был на кухне. Миссис Сингх, хоть и часто сновала между кухней и залом, предпочитала сидеть в служебном помещении с документами. Залом заведовала женщина, которая в прошлом работала учительницей и – вероятно, поэтому – называла всех посетителей золотко. Бывало, незадолго до закрытия миссис Сингх выходила в зал – в сари, длинные волосы заплетены в простую косу, – подливала припозднившимся посетителям кофе, справлялась об их родителях или работе. Ее дочь жила вместе с мужем на военной базе и не спешила радовать мать появлением на свет внуков. Миссис Сингх частенько ворчала, что скоро одряхлеет и не успеет с ними понянчиться.

Пару дней назад Тай зашел на кухню переговорить с мистером Сингхом, и его жена, услышав, что с ними хочет пообщаться сын Джима Ралси, тоже вышла из своей подсобки. Сингхи были знакомы с семьей Тая много лет. Именно Ралси помогли им застраховать кафе. После беседы с миссис Сингх Тай сообщил мне, что она разрешила нам собраться в кафе после закрытия. Единственное условие – необходимо занавесить все окна.

В среду вечером в «Риджент» стянулись все медсестры из клиники – Алиша, уж не знаю как, сумела уговорить их прийти. Я не стала гадать, что ею руководило – чувство вины или преданность нашей дружбе, – но была очень благодарна за помощь. Мы сдвинули столы и расставили вокруг стулья. В знак примирения я попросила Вэл, которую все еще считала предательницей, сесть рядом со мной во главе стола. Я по-прежнему злилась, но понимала, что без нее мы не справимся.

– Спасибо, что пришли. Знаю, вам всем и ужин надо готовить, и детей укладывать.

Распахнулись створки, из кухни вышел мистер Сингх. На мгновение он застыл на месте, будто не сразу сообразил, кто мы такие и что делаем в его заведении. На лбу пролегли три морщины. Наконец он сказал:

– Я сделал чай. Тайрелл, поможешь мне вынести?

– Да, сэр.

Когда Тай ушел, я собралась с мыслями и снова обратилась к медсестрам:

– Как вы наверняка слышали, в Федеральном суде Алабамы готовится процесс против правительства США. Адвокат по делу, Лу Фельдман, предъявил групповой иск от лица женщин, которых принудили к стерилизации в федеральных клиниках.

Я замолчала и оглядела собравшихся. Фиона, Лори, Маргарет. Вчерашние студентки, прямо как я, на лицах смесь тревоги и страха. Фиона то и дело косилась на опущенные жалюзи. Лори не умела водить, так что на дом к пациенткам ей ездить не приходилось. Весь день она проводила в клинике и чаще остальных принимала женщин, приходивших без записи. У нее был второй подбородок, и она имела привычку часто-часто моргать. Маргарет вечно жевала резинку, что терпеть не могла миссис Сигер и дважды делала ей выговор. Даже сейчас Маргарет не переставая двигала челюстями.

Еще две медсестры – Лиз и Джина. Обе моложе Вэл, но старше остальных. Работают в клинике дольше всех. Хотя в тот день, когда стерилизовали сестер, с миссис Сигер была именно Вэл, я почти не сомневалась, что Лиз и Джина прекрасно обо всем знали. Не могли же они ни разу не участвовать в подобном – за столько-то лет работы под началом миссис Сигер.