— Они выяснили, кто она.

Я выронил одежду на пол:

— То есть — дама с портрета?

— Она самая, — ответил Сайрус. — Там, по словам мисс Говард, много любопытных деталей. Мы встречаемся со всеми в музее. — Двигался я по-прежнему с трудом, так что Сайрус протянул мне сорочку. — Давай, парень, просыпайся, — тебе править!

Глава 14

Выкатив с Пятой авеню к Сентрал-парку, забирая вправо к дорожке музея «Метрополитэн» для экипажей, я вдруг впервые понял, насколько безумна, безрассудна или же отчаянна должна была быть женщина, которую мы подозревали в похищении ребенка Линаресов. Строительная площадка нового крыла музея на Пятой авеню протянулась от 81-й до 83-й улицы, а дальше к западу, в глубине парка виднелась квадратная масса красного кирпича оставшихся трех музейных корпусов, также занимавших добрый городской квартал. «Метрополитэн», по определению доктора и его знакомых архитекторов, представлял собой «стилистическую дворнягу»: в первых трех его корпусах оживали готика и Ренессанс, в новом же крыле на Пятой, как они выражались, — «изысканные искусства», но как ни различались по цвету и замыслу различные секции, «старые» корпуса были немногим старше возводимого ныне. Все это для нас означало, что у деревьев и кустарника в этой части парка практически не было времени вырасти, а множество того, что высадили или что успело прорасти само, было уничтожено бесконечным строительством. Так что, когда детектив-сержанты говорили, что преступление совершено среди бела дня и в крайне людном месте, они выражались буквально. Единственным действительно высоким объектом здесь был только египетский обелиск напротив центрального (а в ближайшем будущем — бокового) входа в музей, и сеньору Линарес стукнули по голове, едва она к нему подошла: как я уже говорил, похищение это было делом дерзким, отчаянным или даже безумным, в зависимости от того, с какой точки зрения вы предпочтете его рассматривать.

Поездка вышла настолько быстрой, насколько мне это удалось, и по пути доктор пробовал изложить то, что он почерпнул с первой полосы «Таймс»: пока я правил, он рассказывал о кубинских мятежниках, которые расправились с группой гаванских кучеров дилижансов, а в другой схватке правительство Кубы, по его собственному заявлению, покончило с одним из вожаков восстания. (Первое сообщение оказалось правдой, второе — несбывшимся пожеланием.) Но нам было трудно сосредоточиться на чем-либо, помимо дела перед нами, так что пока я нахлестывал Фредерика мимо церквей по верхней Пятой авеню, откуда после ранних служб только расходились состоятельные семьи Дворцовой мили, я крепко напугал несколько человек, свято убежденных, что воскресное утро — вполне безопасное время для рассеянных прогулок по бульвару. Мне досталось несколько возмущенных воплей и даже проклятий от леди и джентльменов за разбрызганные конский навоз и мочу, испоганившие их лучшие выходные платья, и в ответ я тоже не преминул бросить им пару крепких словечек; но ничто не задержало наш утренний бег, и не успело пробить одиннадцать, мы уже подъехали к ступеням музея «Метрополитэн».

Обычно доктор, наверное, отправился бы к новому крылу смотреть, насколько продвинулось строительство: первоначальный его архитектор, мистер Ричард Моррис Хант,[17] почивший парой лет ранее, также был одним из старых друзей доктора, равно как и сын мистера Ханта, ныне продолжавший работу отца. Но дела наши были таковы, что на сей раз доктор просто выпрыгнул из коляски и бросился вверх по музейной лестнице; оставив позади пару больших железных фонарей по обеим ее сторонам, он пронесся через облицованный гранитом квадратный проем парадного входа. За ним последовал Сайрус, оставив меня в одиночестве решать, что дальше делать с нашим экипажем. Заметив неподалеку другого извозчика, я предложил ему четыре монеты, если приглядит за коляской — пару минут, не больше, сказал я. Это было выше обычной награды за подобную услугу — я и сам порой оказывал ее другим извозчикам, — и он деньгам обрадовался. Я же направился к ступеням, по пути глазея на стены красного кирпича, серые гранитные арки и высокую остроконечную крышу здания, чувствуя то же, что и всякий раз, когда нам доводилось здесь бывать: словно я вступаю в некий храм, чьи службы и ритуалы некогда представлялись мне такими же странными, как у индусов с их полотенцами на головах, но чем дольше я жил у доктора, тем лучше понимал их.

Галереи, начинавшиеся у самого входа, были переполнены предметами, по-моему, самыми скучными: скульптурами, старой (или лучше, наверное, сказать — древней) керамической и стеклянной посудой, а также египетскими вещами. Памятуя о рассказе сеньоры про женщину, похитившую ее ребенка, доктор предположил, что наших друзей мы найдем в египетском зале, — там они и оказались. Мистер Мур и мисс Говард стояли у резной и раскрашенной маски египтянки, сравнивая ее с наброском мисс Бо и кивая: видимо, они сходились на том, что глаза у обеих весьма похожи. После этого, правда, мистер Мур почему-то прыснул, как-то глупо и устало. Детектив-сержанты же серьезно и возбужденно разглядывали пачку каких-то бумаг. В такой час других людей в музее было немного, и когда мы приблизились к компании, те развеселились так, словно шесть или семь праздников для них слились в один.

— Редко удаются такие решающие опознания, — заявил Люциус, двинувшись к нам. Он старался сдерживаться, но вид у него был такой, будто он готов выпрыгнуть из своего пропотевшего платья.

— Поразительно, — добавил Маркус. — По одному только наброску! Доктор, если б мы только могли убедить департамент принять эту идею, она изменила бы весь процесс опознания и судебного преследования.

Следом на нас налетели мистер Мур и мисс Говард.

— Итак, доктор, — начала мисс Говард, — это отняло пару дней, но…

— Вы не поверите! — подхватил мистер Мур все с тем же странным смешком. — Это слишком густо, Ласло, вы никогда не поверите, говорю вам!

Доктор нетерпеливо тряхнул головой:

— И не поверю, если никто из вас не сообщит мне, что за чертовщина подразумевается под «этим»! Окажите любезность, Мур, хоть как-то возьмите себя в руки и кто-нибудь, прошу вас, продолжайте.

В ответ мистер Мур лишь отшатнулся в сторону, обхватив руками голову в каком-то измученном изумлении, и попытался сдержать дальнейший смех. Это позволило Маркусу раскрыть нам суть ими обнаруженного:

— Поверите ли вы, доктор, если я вам скажу, что в прошлом году — как раз когда мы с вами расследовали дело Бичема, — женщина, которую мы теперь разыскиваем, работала в доме чуть дальше по улице от вашего?

Я почувствовал, как у меня отваливается челюсть. Судя по лицам доктора и Сайруса, с ними произошло то же самое. Но, несмотря на изумление, было совершенно ясно: все мы поняли, о чем он говорит.

— То есть — в «Доме»? — пробормотал доктор, уставившись на египетский саркофаг невидящим взором. — В «Родильном доме»?

Люциус расплылся в улыбке:

— В «Нью-Йоркском родильном доме». Чьим главным благодетелем был и есть…

— Морган, — прошептал доктор. — Пирпонт Морган.

— Из чего следует, — добавила мисс Говард, — что в тот миг, когда вы с Джоном… развлекались в особняке мистера Моргана, он, по сути, платил этой женщине, чтобы та заботилась о матерях и новорожденных. — И она глянула на мистера Мура, улыбнувшись так, словно была не уверена в стабильности его психики. — Вот что его так развеселило, понимаете, в сочетании с полным измождением. Он пребывает в таком состоянии с того момента, как мы это узнали, и я, признаться, уже не знаю, как его привести в чувство.

Веселье мистера Мура было вполне объяснимо. Возможно, отчасти оно усиливалось облегчением от того, что мы засекли добычу, но основной причиной все же служил тот факт, что эта женщина некогда состояла на службе (пусть и косвенно) у величайшего финансиста, сыгравшего важнейшую и, в каком-то смысле, беспокойную роль в нашем расследовании дела Бичема. Была в этом какая-то поэтическая — и да, уморительная — справедливость. Видите ли, в ходе того расследования мистер Мур с доктором были похищены и доставлены в особняк Моргана, чтобы силой утрясти возможное воздействие того дела на город; однако помимо того, что аудиенция здорово сыграла нам тогда на руку, она оставила у этих двоих не самые приятные воспоминания об одном из наиболее могущественных дельцов, банкиров и филантропов страны.

Помимо других своих благотворительных начинаний, мистер Морган являлся главным источником финансирования «Нью-Йоркского родильного дома» — большого особняка, ранее принадлежавшего мистеру Гамильтону Фишу[18] и располагавшегося, как уже заметил Маркус, всего в полуквартале от дома Крайцлера, на углу 17-й улицы и Второй авеню. Там, по словам не столь милосердных, однако знающих людей, Морган устроил перепланировку, расширив здание с тем, чтобы хватило места для коек всем его любовницам. Как бы там ни было на самом деле, это медицинское учреждение оставалось одним из немногих, что работали с детьми, но доктор с его персоналом не общался: отчасти в силу того, что «Родильный дом» заботился о незамужних и неимущих матерях и их потомстве, что не отвечало специализации доктора, но в основном потому, что руководил им доктор Джеймс У. Маркоу, по случайности — личный медик мистера Моргана.

Невероятный набор совпадений, скажет кто-нибудь; но рожденный в Нью-Йорке знает, насколько мал этот город, и подобные вещи приключаются здесь регулярно. Так что хотя осознание сего заняло у доктора добрых тридцать секунд, с другой стороны — это всего полминуты, по истечении коих он обратил свой ум к практическому аспекту.

— Так вы говорите, она работала там в прошлом году? — Взгляд доктора остановился на Маркусе. — Я понимаю, после этого ее уволили или она уволилась сама?

— В каком-то смысле и так, и эдак, — ответил Маркус. — И в каком-то смысле сие покрыто завесой тайны. — Из стопки бумаг в руках он извлек одинокий лист. — Сегодня доктора Маркоу на месте не оказалось, а когда мы застали его дома, он отказался нам помогать. Мы бы могли нажать на него, навестив в официальном порядке, однако нам показалось, что распространение незначительных сумм среди сестер окажется эффективнее. Так и вышло — и вот, что мы обнаружили. — Он продемонстрировал доктору страницу, испещренную записями. — Для начала, все сестры, работавшие там в прошлом году, безошибочно опознали женщину на рисунке. Ее имя — Элспет Хантер.

Маркус на мгновение остановился — но мгновение это было долгим и хорошо мне знакомым по делу Бичема. Когда охотишься на неизвестного и безымянного субъекта — даже не будучи на сто процентов уверенным в его существовании, — в тот миг, когда многочисленные описания и догадки превращаются в живого человека, тебя охватывает зловещее пугающее чувство: ты вдруг понимаешь, что ввязался в гонку с немыслимо высокими ставками и выйти из игры уже не имеешь права — только победить или быть побежденным.

— Что-нибудь еще из ее прошлого выяснить удалось? — спросил доктор.

— Сестры о ней ничего не знали, — ответил Маркус, — однако нам все же удалось заполнить некоторые пустоты в ее деле.

Люциус со значением взглянул на доктора.

— Вся папка — в штаб-квартире.

— Вот как… — вздохнул доктор. — Преступное прошлое, не так ли?

— Скорее просто обвинения, — продолжил Маркус. Но не успел он открыть рот, зал захлестнул рой детей, подгоняемых несколькими гувернантками: все немедленно учинили жуткий тарарам по пути к саркофагам.

Глядя на них, доктор мгновенно бросил:

— Наверх, — и мы как один рванули по одной из чугунных лестниц в центре на другой этаж, к художественным галереям. Продвигаясь через залы той же торопливой рысью, мы в результате дошли до экспозиции, посвященной американской живописи, — там было пустынно.

— Прекрасно, — подытожил доктор, быстро пересекая паркетный зал и устраиваясь на смотровой банкетке перед громадным полотном мистера Лойце «Переправа Вашингтона через Делавэр».[19] Дернул головой в сторону, заслышав чьи-то шаги, однако то оказался по-прежнему клохчущий мистер Мур. — Продолжайте, Маркус, — велел доктор.

Тот извлек еще несколько страниц из свой стопки.

— Мы… позаимствовали эти материалы на Малберри-стрит. Доктор Маркоу, по всей видимости, написал донесение на миссис Хантер — к слову, она замужем, — после того, как несколько других сестер высказали подозрения касательно опекаемых ею пациентов.

Заслышав последние слова Маркуса, мистер Мур придвинулся к нам ближе, весь подтянувшись настолько внезапно, что нам стало подозрительно: столь быстрая перемена значила, что близится что-то действительно ужасное.

— Вам лучше приготовиться, Крайцлер, — сказал он, одним тяжким вздохом избавившись от остатков веселья.

В ответ доктор лишь предостерегающе поднял руку.

— Пациентов? — переспросил он. — Вы говорите о матерях?

— Не о матерях, — отозвалась мисс Говард. — Об их детях.

— По всей видимости, — продолжил Маркус, — за те восемь месяцев, что сестра Хантер провела в «Родильном доме», она присутствовала при необыкновенно высоком числе детских смертей… главным образом новорожденных, несколько недель от роду.

— Смертей? — вырвалось у доктора — тихо, но словно бы в изумленном разочаровании. Будто ему дали клочок информации, никак не укладывающийся в уже сложившуюся мозаику идеи. — Смертей… — повторил он, на мгновение переводя взгляд себе под ноги. — Но… как?

— Точно затрудняюсь ответить, — сказал Маркус. — Полицейские отчеты оказались не слишком подробны. Чего не скажешь о самих сестрах. Они утверждают, что дети… там было четыре случая, по которым они едины во мнении, и несколько более спорных… в общем, сразу после родов все дети были совершенно здоровы, но вскоре у них обнаруживались проблемы с дыханием.

— Необъяснимые затруднения, — вставил Люциус, — в итоге прогрессировавшие в цианоз.

— Чё? — буркнул я.

— Характерное посинение губ, кожных покровов и ногтевого ложа, — пояснил Люциус. — Каковое вызывается нехваткой гемоглобина в тонких сосудах, что, в свою очередь, указывает на удушье. — И он вновь посмотрел на доктора. — Два-три предварительных приступа и следом — финальный, когда младенец умирал. Но вот в чем зацепка: всякий раз, когда ребенок действительно умирал, сестра Хантер либо с телом на руках со всех ног неслась к врачу, либо оставалась с ним одна в ординаторской.

Доктор Крайцлер по-прежнему не отрывал глаз от паркета под ногами:

— И врачи в больнице даже не попытались связать между собой эти события?

— Ну вам же известно, как обстоят дела в таких учреждениях, — сказала мисс Говард. — Порой матери немедленно покидают больничные стены, бросая своих детей. С учетом этого уровень смертности среди младенцев всегда высок и не вызывает вопросов властей. Доктор Маркоу обратился в полицию лишь потому, что на это его внимание обратили сестры — не то чтобы сам по себе он был дурной человек, просто…

— Просто, когда при такой нехватке коек и персонала у тебя на руках оказывается мертвый младенец, — произнес мистер Мур, — проще отправить его на кладбище для бедняков и заняться делами.

— На деле же, — продолжил Маркус, — врачи всякий раз считали усилия сестры Хантер в спасении синюшных детей вполне… героическими, что ли. Им казалось, что она самоотверженно сражалась за детские жизни.

— Понимаю… — Доктор встал, подошел к полотну напротив и заглянул в глаза одному из застывших гребцов генерала Вашингтона. — И что же тогда заставило сестер заподозрить в ее действиях нечто предосудительное?

— Ну, — отозвался Маркус, — они сравнили похожие случаи и решили, что слишком много между ними совпадений…

— А сестру Хантер в больнице не особенно любили? — спросил доктор.

Маркус кивнул:

— В том-то и беда — судя по всему, она была крайне надменной и ревнивой особой, мало того — особой довольно злопамятной, если кто-то ей перечил.

Доктор вслед за детектив-сержантом тоже кивнул.

— Если верить прочим сестрам, во всяком случае. Боюсь, Маркус, эти утверждения должно принимать с некоторой долей скепсиса: медицинская профессия порождает мелкие распри и соперничество во всех своих областях.

— Значит, вы не склонны верить рассказам других сестер? — поинтересовалась мисс Говард.

— Не то чтобы не склонен, — ответил доктор. — Не вполне. Просто все это не… — Он энергично тряхнул головой. — Ладно… Продолжайте.

Маркус пожал плечами:

— Как уже заметила Сара, другие сестры помчались докладывать доктору Маркоу, тот обратился в полицию, и сестру Хантер вызвали на допрос. Она истово отстаивала свою невиновность — иными словами, была так возмущена, что практически немедленно уволилась. И дело не в том, что эти преступления — если это действительно преступления — можно было бы доказать. В каждом случае налицо был только внезапный дыхательный паралич у ребенка. А по утверждению сестры Хантер, она лишь делала все от нее зависящее, чтобы продлить жизнь младенцам. Маркоу был склонен поверить ее словам, но… в общем, его сильно заботило финансирование. Нельзя было допускать даже намека на скандал.

— Верно, Маркус, — сказал доктор Крайцлер. И предупреждающе воздел палец. — Однако вам следует помнить, что факты вполне могут толковаться так, чтобы подкрепить утверждения сестры Хантер.

— И доктор Маркоу, как я уже сказал, видимо, с ними согласился. Он не пожелал выяснять обстоятельства дела после ухода сестры Хантер, так что полиции тоже ничего не оставалось. Хантер вернулась домой свободной.

— А у нас, кстати, есть представление, — выдохнул доктор, — о том, где именно этот дом?

— Есть… точнее, где он был, — отозвался Люциус. — Это есть в полицейском отчете. Э-э… — Он забрал одну из страниц у брата. — № 39 по Бетьюн-стрит. Гринвич-Виллидж.

— У реки, — вставил я.

— Нам следует проверить, — сказал доктор, — хотя скорее всего она переехала. — Он вновь опустился на банкетку и с искренним и, по-видимому, горьким ужасом окинул взглядом всю вереницу ранних американских портретов. — Смертей… — повторил он, все еще не отойдя от услышанного. — Исчезновений — это я еще мог предположить, но — смертей…

Мисс Говард опустилась рядом с ним:

— Да. Не очень стыкуется между собой, так?

— Это просто за гранью, Сара, — отозвался доктор, обреченно разводя руками. — Это… положительно парадокс. — Вслед за этими его словами в зале воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь отголосками веселья, учиненного детьми этажом ниже; спустя пару мгновений доктор все же очнулся: — Ну-с, детектив-сержанты? Зачем же, обнаружив все это, вы призвали всех нас сюда?

— Чтобы во всем разобраться, это место подходит не хуже прочих, — ответил Люциус. — До сих пор у нас не было возможности тщательно изучить район или пройти по следам этой Хантер. А поскольку сегодня воскресенье, мы можем не так много…

Доктор пожал плечами.

— Справедливо, — произнес он, поднимаясь на ноги. — С таким же успехом можно понять, что нам предлагает механический метод. Сеньора Линарес говорила, что девочка любила бывать в скульптурной галерее, не так ли?

— Совершенно верно, сэр, — подтвердил Люциус. — Первый этаж, северное крыло.

— Что ж, — и доктор жестом показал в сторону лестницы, — приступим. Детектив-сержант? Не оказали бы вы такую любезность…

— Заметки для нашей доски, — подхватил Люциус, доставая блокнотик. — Разумеется, доктор.

Мы спустились в то место, которое здешние гиды обычно называют «скульптурной галереей», хотя здесь, как объяснил мне доктор в один из наших первых визитов, большинство фигур — всего лишь гипсовые копии огромных статуй из других галерей и музеев мира. Их выставили в Нью-Йорке специально для тех, кому навряд ли когда посчастливится пересечь океан и увидеть оригиналы. Поэтому большинство их отличалось одинаковой белизной, а то, как они были свалены вместе, больше напоминало склад. Солнечный свет, проникавший в зал сквозь большие прямоугольные окна, отражался от потолка и лепнины, также ослепительно белых, и красного мрамора, коим был вымощен пол. Деревянные панели стен, напротив, были темны, и в сочетании с арками дверей зал производил впечатление какого-то величия. Что же до самих скульптур, они — равно как и прочая ерунда, занимавшая южное крыло, — на меня особого впечатления не производили, и я сомневался, что оригиналы смотрелись бы иначе. Греческие и римские боги, богини, чудовища и короли (или куски оных, неважно); странные твари и пустоглазые вавилоняне; кроме того — обнаженные фигуры, чаши и вазы со всех уголков света… Представить себе не могу, что тут могло увлечь четырнадцатимесячную девочку. Но самым главным, пока я прислушивался к разговору остальных, казалось мне другое: что же все это могло означать для Элспет Хантер?

— Исходя, разумеется, из того, что она положила глаз на сеньору с Аной именно здесь, — говорил мистер Мур, — а не в парке.

— Как, Джон? — съязвила мисс Говард. — Ты вдруг назвал девочку по имени? Это, безусловно, прогресс. Однако, боюсь, предположение твое маловероятно. Если мы придерживаемся той версии, что похитительницу впервые привлекли живость и непоседливость Аны, по всему выходит, что заметили девочку именно здесь, где ей больше всего нравилось.

— Точка зрения Сары вполне обоснованна, Джон, — поддержал ее доктор. — Это место почему-то было ее персональной игровой площадкой. Интересно другое: что привело сюда оклеветанную сестру милосердия? — И он посмотрел по сторонам на эту помесь мавзолея и зверинца. — Что именно тянуло сюда Элспет Хантер?

Вопрос повис в воздухе без ответа и висел так добрых четверть часа, пока все мы не признали, что ответить на него не в состоянии, и не решили перейти к следующей точке, которую, как нам было известно, навещала сестра Хантер: строительной площадке рядом с Пятой авеню, где она предположительно подобрала кусок свинцовой трубы. Выбравшись на воздух и пройдя немного к востоку, я помахал извозчику, сторожившему наш экипаж, давая понять, что мы скоро вернемся. После чего я догнал доктора и мисс Говард, шедших по мощеной дорожке, пока Айзексоны, мистер Мур и Сайрус, развернувшись небольшой цепью, прочесывали замусоренный и заросший травой участок, прилегавший непосредственно к стройке. Которая на тот момент представляла собой просто огромную яму.

— Вы уже видели эскизы нового крыла? — спросила мисс Говард у доктора.

— М-м? — отозвался тот, погруженный в раздумья о другом. — Ах да. Я видел оригинальные эскизы еще до смерти старшего Ханта. И последнюю редакцию сына тоже… весьма эффектно.

— Да, — кивнула мисс Говард. — Моя подруга у них работает. Это действительно будет нечто… множество скульптур…

— Скульптур?

— Они украсят фасад.

— Ах… ну да.

— Я знаю, доктор, прозвучит нелогично, — засмеялась мисс Говард, — но связь между тем, что мы обсуждаем и на что смотрим, действительно есть. Все эти аллегорические статуи на фасаде — четыре основополагающих направления искусства, четыре величайших его эпохи — все они будут женского пола. Не заметили? Только небольшие каменные медальоны будут мужскими — портреты знаменитых художников.

Доктор подступил ближе к ней:

— Я усматриваю здесь смысл, Сара.

Та пожала плечами:

— Боюсь, немного затасканный. Символы — женщины, люди — мужчины. И то же самое — у статуй в том зале. Случайная богиня или какой-нибудь безымянный идеал красоты и женственности, произрастающий из мужской головы, — вот и все женские формы. Фигуры же с именами, изваяния личностей, оставивших след в истории? Одни мужчины. Скажите мне, чему это может научить маленькую девочку, когда та вырастет?

— Ничему путному, боюсь, — смущенно улыбнулся доктор, нежно обнимая ее за локоток. — А совокупный эффект минувших тысячелетий только усугубляет положение. Женщины на пьедесталах… Перемены близятся, Сара, хотя и, как мне представляется, со скоростью ледника. Но они придут. Не век вам пребывать идеализированными, поверьте.

— Но это же извращенная идеализация, — воскликнула мисс Говард, слегка топнув ногой и вскидывая свободную руку. — В ней столько же диффамации, сколько и преклонения. Послушайте, доктор, я не воспринимаю это как сугубо философское обсуждение. Я пытаюсь понять, что же могло привести сюда эту Хантер. Вавилоняне и ассирийцы с их богиней Иштар, матерью всего сущего, — и в то же время богиней войны, жестокой карающей стервой… — Она мельком глянула на меня. — Ой, извини, Стиви…

В ответ я мог только заржать:

— Будто бы я ничего хлеще не слыхал.

Она тоже ухмыльнулась и продолжила:

— А греки и римляне с их богинями-интриганками, изменницами? Или индусская Кали, эта их «Священная Матерь», сеющая смерть и порок? Эта извечная дву-ликость…

Глаза доктора сузились:

— Вы думаете о явных противоречиях в поведении Элспет Хантер?

Мисс Говард кивнула, хоть и медленно:

— Полагаю, что да. Хотя я не до конца уверена в такой связи. Но… сеньора Линарес сказала, что женщина в поезде, как ей показалось, являла искреннюю заботу к Ане. И при этом походила на хищное животное. Сейчас мы выясняем, что она была сестрой милосердия и работала в одной из самых трудных — и уважаемых — областей. Врачи считали ее героиней, другие сестры — убийцей.

В этот момент к нам трусцой приблизился Сайрус, оставшаяся троица шла за ним.

— Ничего интересного, доктор. Хотя детектив-сержант желает пройти до конца.

— Хорошо, — ответил доктор. — Передайте, что мы к его услугам. — И, уже обращаясь к мисс Говард: — Пока что запомните все, о чем сейчас размышляли, Сара. Я тоже что-то ощущаю, однако все еще слишком смутно.

Тут к нам присоединились Айзексоны и мистер Мур. Люциус занял место в центре круга, по-прежнему записывая.

— Так, — начал он, указывая на ступени «Метрополитэна». — Сеньора Линарес с Аной покидают музей около пяти часов. — Он показал на гигантский котлован строительной площадки. — Рабочие уже ушли или уходят. Это четверг, так что они намерены вернуться утром, а значит, не особо утруждают себя уборкой, как перед выходными, следовательно вокруг больше беспорядка, чем сейчас. — Он шагнул к сваленным в кучу водопроводным трубам, частично огороженным бесполезным деревянным заборчиком. — Сестра Хантер знает, что собирается делать, — по крайней мере, в общих чертах. Она ищет оружие и замечает кучу труб. Это уводит ее в другую от сеньоры сторону, что объясняет, почему ей удалось не попасться на глаза жертве. — Здесь Люциус двинулся на запад, обратно к египетскому обелиску. — Она выжидает, когда сеньора достигнет обелиска. — Мы последовали за детектив-сержантом. — Это единственное место, где есть хоть какая-то растительная маскировка, — единственный шанс атаковать, если ее вообще заботит предстоящее отступление. И вот — начало шестого. Через пятнадцать, максимум тридцать минут здесь пойдут люди — с работы или же просто на вечернюю прогулку; хотя вроде собирался дождь, значит, последний вариант скорее всего отметается. Но в любом случае — весна и достаточно тепло, множество людей с зонтиками наверняка будут возвращаться домой через парк. Стало быть, ей нужно действовать быстро.

К концу его речи мы уже почти достигли восьмигранника скамеек, окружавшего 70-футовый монумент. По сути, это было единственное место, целиком укрытое растительностью: обелиск из красного гранита (так нам сообщил Люциус), стоявший здесь с 1881 года, когда его подарил Соединенным Штатам глава Египта.

— Тучи удерживают людей от этого места, — продолжал Люциус. — Оно в стороне от привычных маршрутов, сюда приходят только отдохнуть — мимоходом здесь не пройдешь, придется идти специально. — И он был прав — обелиск стоял на холмике, в стороне от главных парковых дорожек. — Сестре Хантер известно, что у нее есть только одна попытка. Она заходит за спину сеньоре, когда та готова присесть на скамью, и наносит ей единственный удар в основание черепа. Хватает ребенка и уходит — куда? — И детектив-сержант с любопытством осмотрелся. — Быстрее всего будет вернуться на Пятую авеню, однако не исключено, что ей не хочется раньше времени быть замеченной. А чтобы вернуться на Бетьюн-стрит, ей необходимо добраться до Вест-Сайда — до станции линии Эл на Шестой либо Девятой авеню, при условии, что ездит она обычно поездом.

— Если она теперь безработная, — добавил Маркус, — то поезда — просто экономическая необходимость.

— Да, но сеньора видела ее на линии Третьей авеню, — возразил мистер Мур. — А это говорит о том, что с Бетьюн-стрит она съехала.

— Возможно, Джон, — медленно произнес доктор, разглядывая обелиск. — Однако мы тут с Сарой обсуждали кое-что, возможно имеющее отноше…

Тут доктор осекся, взгляд его уперся в подножие гранитного шпиля. Он медленно приблизился к памятнику, не сводя глаз со щели у основания огромного каменного блока. Заглянул внутрь, занес руку, словно желая запустить ее внутрь; затем обернулся к братьям Айзексонам.

— Детектив-сержанты… — Голос его выдавал начинавшееся волнение. — Вас не затруднит подойти сюда? Внутри, похоже, что-то есть.

Братья кинулись к доктору, Маркус на бегу извлекал из складок платья маленькие стальные щипцы. Он заглянул в щель, медленно ввел туда инструмент, зажал в нем что-то и, наконец, вытащил на свет. То был крохотный комок легкой бумажной ткани.

Он положил находку на дорожку, огибавшую основание обелиска, и быстро натянул на руки тончайшие перчатки. Мы все сгрудились вокруг, глядя, как он разворачивает желто-белый, грязный и влажный комок. Форма предмета становилась все более очевидной.

— Похоже на… крохотную шляпку, — заметил мистер Мур.

— Детскую шляпку, — ответила мисс Говард, указывая на две тонкие хлопчатобумажные косички завязок и кружевную ленточку спереди.

— Тут еще кое-что, — добавил Маркус, разглаживая находку. Он отвернул заднюю сторону, явив нашим взорам золотую вышивку. — А-Н-А, — прочитал он по буквам.

Мы завороженно уставились на эту вещь, а детектив-сержант оглядел парк.

— Ага… похоже, на запад. Она избавилась от шляпки на тот случай, если кто-то ее остановит. Скорее всего, девочку опознать можно было только по шляпке.

— Не спеши с выводами, Маркус, — сказал Люциус. — Она могла ее припрятать здесь, а сама пойти в другую сторону.

— Я не знаю, — начал мистер Мур, стоя между обелиском и скамейками. — Это добрых тридцать, если не сорок футов в сторону от предполагаемого маршрута — пряча здесь что-либо, она бы потеряла время. Если бы она пошла на восток, там тоже есть где спрятать — на той же стройплощадке, к примеру.

— Верно, Мур, — согласился доктор Крайцлер, не отрывая взгляда от вершины обелиска. — Но кроме того, остается вопрос: где она решила спрятать ее, где именно…

— Вы о чем, доктор? — поинтересовался Маркус.

Но доктор лишь обернулся к мисс Говард:

— Египетский обелиск. Один из пары. Второй стоит в Лондоне. Вам известно, как они называются, Сара? — Мисс Говард молча покачала головой. — «Иглы Клеопатры», — продолжил доктор, оглядываясь на обелиск. — Зловещее название — Клеопатра была смертельно опасной женщиной.

— И все же, — подхватила мисс Говард, быстро сообразив, — в свое время ее называли «Матерью Египта». Не говоря уже о том, что она была любовницей Цезаря и Антония — да что там, родила Цезарю сына.

— Цезариона,[20] — кивнул доктор.

— Что вы мелете? — вспыхнул мистер Мур.

Но доктор продолжал говорить только с мисс Говард:

— Представьте, Сара, — он подошел к ней ближе, — что этот явный парадокс отнюдь не вопрос, но решение? Нечто объединяет две части характера, две стороны монеты? Нам до сих пор неизвестно, что именно является связующим звеном, однако связь есть. И таким образом перед нами не столько противоречие, сколько запутанная целостность. Аспекты состояния — взаимосвязанные этапы единого процесса.

Мисс Говард помрачнела:

— Тогда я бы сказала, что мы опаздываем.

Доктор бросил на нее быстрый одобрительный взгляд, после чего возвестил:

— Маркус! Дети, за которыми ухаживала сестра Хантер, — сколько, вы говорите, составлял средний интервал между рождением и смертью?

— Не больше нескольких недель, — ответил Маркус.

— Ласло, — настойчиво обратился к доктору мистер Мур — с такой интонацией он говорил всегда, если чувствовал, что его разум ускользает. — Ну же, объясните, о чем вы двое только что говорили?

Доктор снова не обратил на него внимания и принялся загибать пальцы:

— Она похитила ее в четверг — это было десять дней назад. — Он опять бросил взгляд на мисс Говард. — Вы правы, Сара, — эта женщина, возможно, на пороге критической фазы! Стиви! — Я подскочил к нему. — Мы сможем уместиться в коляске?

— Скорость упадет, — прикинул я. — Но других кэбов все равно рядом нет.

— Мне кэб не нужен, — торопливо отозвался доктор. — Нам нужно сесть вместе, чтобы вывести объяснение.

— Ну… движение на пути должно быть не слишком оживленным, — рассудил я. — Наверное, мы даже сможем двигаться приличной рысью. Фредерик пару дней отдыхал — вполне потянет.

— Тогда гони его сюда — немедленно!

Уносясь туда, где я оставил коляску, я еще расслышал, как мистер Мур пытается добиться у доктора объяснений, а тот командует ему поторапливаться и грузиться в экипаж: он все объяснит по дороге. Я подогнал коляску, Сайрус забрался ко мне наверх, а мисс Говард втиснулась на сиденье между Люциусом и доктором. Маркус и мистер Мур повисли на железных подножках тем же манером, коим это пришлось делать детектив-сержантам в ту ночь, когда я вез их с набережной.

— Куда? — крикнул я, хотя прекрасно знал ответ.

— Номер 39 по Бетьюн-стрит, — скомандовал доктор. — Нам очень повезет, если Хантер с мужем оттуда не съехали, а если и съехали, так их соседи, возможно, подскажут нам, куда!

— Через парк быстрее выйдет, — предложил я. — А если еще срезать в паре мест…

— Так, гони же, гони! — возопил доктор, и я погнал через парк по Ист-Драйву и прямо на юг.

Глава 15

Прогрохотав по дорожке для экипажей Сентрал-парка, Фредерик перешел на резвую рысь, вылетев на «Овечье пастбище», покрытое травяным ковром (с моей стороны это было, конечно, нехорошо — гнать его через луг, но срезать — значит, срезать, ничего не попишешь), — и тут доктор обратился к стиснутым со всех сторон коллегам:

— Когда мы с вами впервые сообща приступили к расследованиям, — начал он, — мы взяли за основу положение, что преступный ум в медицинском смысле может быть здрав и сформирован, как ум любого нормального человека — через контекст его личного жизненного опыта. В последний год я в профессиональном смысле не наблюдал ничего, что убедило бы меня, будто истинная частота душевных заболеваний у преступников выше, нежели я тогда полагал. Также я не выяснил ничего про эту Хантер, что позволило бы предположить, будто она страдает от dementia praecox…[21] — Этим термином алиенисты в то время обозначали заболевание, которое теперь начали называть «шизофренией». — …равно как и от других, менее значительных умственных патологий. Она может быть импульсивна, и даже весьма, однако импульсивность ее родственна крайнему гневу или меланхолии, кои сами по себе не могут служить признаками душевного заболевания. Кроме того, доводом в пользу этого утверждения является тот факт, что она способна рассчитывать свои действия, в особенности будучи ограниченной временными рамками, а это явственно говорит о том, что мы имеем дело со вполне вменяемой особой.

Мы снова выехали на дорожку для экипажей. Мистер Мур тряхнул головой и окинул взором западную часть Сентрал-парка.

— Ну почему же мне так хочется верить, что мы преследуем какого-нибудь безумца? — вздохнул он.

— У вас есть на то веская причина, Джон, — ответил ему Люциус. — Безумцы иногда опасны, однако их куда проще выследить. — Детектив-сержант вновь принялся что-то царапать в блокноте. — Прошу вас, продолжайте, доктор.

— Таким образом, для начала, — возобновил лекцию доктор, — предположим вменяемость этой женщины: она похитила ребенка и, возможно, лишала жизни других детей, руководствуясь причинами, которые мы в состоянии сформулировать.

— И что мы предпримем, если поймаем ее? — спросил Маркус. — Вы сейчас говорите прямо о священной корове, доктор, — сколько бы женщин ни прикончили приемных детишек, сколько старух бы ни нажили состояния на абортах, сколько бы матерей ни убивали собственное потомство, людям категорически не нравятся те случаи, когда отношения между матерью и ребенком как-то отличаются от здоровой заботы. Вы слышали, что говорила давеча миссис Кэди Стэнтон. Это мнение большинства: если женщина предпринимает нечто скверное в отношении родов или детей, она либо сошла с ума, либо за этим ее поступком непременно стоят мужчины и общество, созданное мужчинами.

Доктор попытался остановить Маркуса нетерпеливым жестом.

— Знаю, знаю, детектив-сержант, но в том и будет наша работа — игнорировать суждения большинства и сосредоточиться на фактах. И самым заметным из этих фактов является следующий: мы столкнулись с женщиной, чье поведение олицетворяет собой, как выясняется, две исключающие друг друга жизненные позиции и серии действий. Одна — дарующая заботу, другая — сеющая разрушения. Возможно, даже смерть. Если мы допускаем, что она вменяема, мы обязаны вывести между ними связь.

— Тяжко, — произнес мистер Мур. — Чертовски тяжко.

— Отчего же, Джон? — возразил доктор, когда мы выехали из-под уютных зеленых сводов парка в юго-западном его углу, миновали Манеж и принялись огибать памятник Колумбу в редком потоке уличного движения. — Кто из нас может утверждать, что ни разу не бывал раздираем противоречивыми желаниями и целями? Возьмите себя. Сколь часто случается вам выходить из дому и поглощать чудовищные объемы жидкой отравы в форме дорогого алкоголя, попутно вдыхая дозу за дозой токсичного алкалоида, известного под названием «никотин»?

— И кто, — возмущенно поинтересовался мистер Мур, — столь часто составляет мне в этом компанию?

— Вы не уловили мою мысль, — ответил доктор. — Иногда по окончании очередного раунда этого косвенного самоуничтожения вам приходится тратить часы на заботу о себе, словно вы — малое дитя. Где же здесь логика?

— Ну, ладно, ладно, — раздраженно отозвался мистер Мур. — Но имеется огромный провал между высмеиванием моих вредных привычек и демонстрацией того, как женщина может заботиться — в качестве сестры милосердия родильного отделения, ради всего святого, — вынашивать жажду убийства младенцев и при этом оставаться в своем уме.

— А ваши исследования не смогли ничего прояснить, доктор? — поинтересовался Люциус.

— Боюсь, что нет, — ответил тот со знакомой тоской, сопровождавшей эти его усилия все последние дни. — Как я уже говорил Саре, в современной психологической литературе возможно отыскать лишь бесценные крупицы того, что хоть как-то касается вопроса. И Краффт-Эбинг,[22] и Фрейд — оба готовы рассматривать сексуальный аспект взаимоотношений матери и ребенка, главным образом — в контексте мальчиков. Эти люди даже ухитряются говорить о желании детей уничтожить своих родителей, буквально или фигурально, но — опять-таки акцентируя внимание на мальчиках. Кроме того, имеются исследования насилия со стороны мужчин по отношению к детям — хотя и на фоне общих дискуссий о вторичном воздействии алкоголизма и наркотической зависимости. Но тщетно пытался я отыскать действительно значимое обсуждение случаев женского насилия по отношению к детям на их попечении, будь они их собственными или же чужими. Общепринятое суждение таково, что подобные случаи либо экстремальны, либо запоздалые проявления послеродового психоза, а в тех случаях, когда подобный диагноз неуместен — умственного расстройства неизвестной этиологии. Боюсь, официальные юридические отчеты и заключения в этом отношении оказали куда большую помощь, нежели изыскания психиатров.

— Правда? — с некоторым удивлением переспросил Маркус: перед тем, как прийти в полицию, он получил степень по юриспруденции. — Прогрессивное мышление юристов — вот это поворот.

— Именно так, — ответил доктор. — И я вовсе не хочу сказать, что в судебных или юридических кругах проводилось систематическое изучение феномена. Но судьи просто вынуждены признавать те реалии, которые выносятся на их рассмотрение, и реалии эти слишком часто обретают черты матерей, гувернанток и других взрослых женщин, подвергающих насилию детей. И зачастую — грудных.

— Но если я не ошибаюсь, — заметил Маркус, — вину за детоубийство обыкновенно возлагают на одного из двух козлов отпущения правовой системы — нищету или незаконнорожденность.

— Верно, Маркус, — но, между тем, можно вспомнить ряд дел, среди которых есть даже несколько громких, которые нельзя объяснить ни чрезвычайной бедностью матери, не позволяющей выкармливать дитя, ни ее незамужностью. И списать все на неизвестную науке разновидность умственного помешательства также возможным не представляется. Помните дело Лидии Шерман?[23]

Это печально знаменитое имя, прозвучавшее как раз когда наш экипаж преодолевал 42-ю улицу по Восьмой авеню, привело обоих Айзексонов и мисс Говард в состояние, близкое к экстазу.

— Лидия Шерман, — тоскливо промолвил Люциус. — Королева отравителей. Да-а, вот это было дело…

— И мы никогда не узнаем, сколько же людей она порешила, — продолжил Маркус тем же тоном. — Их могут быть десятки.

— К тому же, — добавила мисс Говард, возвращаясь ближе к теме, — некоторыми жертвами ее были дети, в том числе — ее собственные. И она не была бедной или незамужней, когда травила их.

— Именно, Сара, — сказал доктор. — Она убивала отца детей и, готовясь к следующему замужеству, понимала, что дети просто, как она выражалась, «мешают». Пресса весьма подробно осветила это дело. Но с точки зрения тогдашних алиенистов и их коллег в последующие годы, дела с равным успехом могло и не быть: хотя многие сочли ее на суде совершенно здравой, дело происходило добрых четверть века назад.

— Как ни жаль прерывать это заседание клуба почитателей Лидии Шерман, — сказал мистер Мур, — но она не была сестрой милосердия — она охотилась за состояниями.

— Конечно, Джон, — ответила мисс Говард, — однако то было наглядным свидетельством, что из факта рождения женщиной не обязательно следует талант к заботе — и даже склонность к ней.

— А памятуя о ее деле, с учетом похожих случаев, — добавил доктор, — мы можем отбросить сентиментальную чепуху профессора Джеймса насчет того, что родительские инстинкты сильнее развиты у женщин, нежели у мужчин, и насчет благородства матери, лелеющей свое больное чадо. Дети Лидии Шерман были больны, это безусловно, однако болели исключительно благодаря тому, что она травила их мышьяком, — и все ее благородные начинания заключались лишь в последующем увеличении дозы того же яда. Нет, я все больше склонен возвращаться к единственному краткому замечанию, обнаруженному несколько дней назад…

— Ремарка герра Шнайдера касательно материнского эготизма? — догадалась мисс Говард.

Доктор кивнул:

— Чтобы вы все знали: Шнайдер заметил, что мать, едва дитя ее появляется на свет, переносит — я цитирую — «весь свой эготизм на ребенка»…

— И чем это может нам помочь? — спросил мистер Мур. — Дети-то в «Родильном доме» были не ее, как и дочь сеньоры Линарес.

— Но по тому, как она забрала Ану, — сказал Люциус, — можно определить, что она чувствовала себя — как ты выразился, Маркус? — вправе взять этого ребенка?

— Точно. — Я услышал, как доктор щелкнул крышкой портсигара. — И не забывайте о ее поведении в поезде — она заботилась о девочке, точно та была ее собственной. Кроме того, подобная психологическая связь вообще часто происходит между сестрами милосердия и пациентами — особенно когда это дети. Эта женщина, вне всякого сомнения, не из тех, кого, пользуясь выражением Сары, «случай рождения» избавил бы от материнских чувств к чужим детям в чрезвычайно собственнической манере. Как минимум это неоспоримо, Джон.

— Вот как? — отозвался мистер Мур, и сам прикуривая. — Простите, значит я это упустил. — Я услышал, как он выдохнул дым и продолжил уже более напористо, обращаясь к доктору: — Но вы тут что-то путаете, Крайцлер. Допустим, все это правда и она испытывает такие чувства по отношению к любому ребенку, на которого положила глаз, — пускай, неважно по каким причинам, она «переносит весь свой эготизм» на детей. Прекрасно, вот только, в отличие от вашего весьма тактичного примера моих привычек, она начинает с заботы и заканчивает полной ее противоположностью. Никто из детей не болел, пока не попал под ее опеку, — однако все они в результате умирают. Что происходит? Они не могут «мешать», как дети Лидии Шерман, — этих детей она выбрала сама, чтобы сблизиться с ними. Так что же произошло?

— Блестяще, Мур, — ответил доктор. — Сие и есть подлинная загадка данного дела. Женщина вкладывает всю душу в этих младенцев; однако уничтожает их. Что же, в самом деле, происходит?

— Может, разновидность опосредованного суицида? — спросил Люциус.

— Нет, это слишком просто, — отозвалась мисс Говард. — Простите за прямоту, Люциус. Сколько раз вы бы могли убить себя, даже опосредованно? Мне кажется… мне кажется, нам следует придерживаться того, что мы обсуждали в музее, доктор. Двойственность — женщина-творец наравне с женщиной-разрушительницей.

Это заявление исторгло из всех собравшихся нечто вроде «Чё?..», на что мисс Говард и доктор тут же отреагировали, выложив нам краткое изложение своих размышлений у «Метрополитэна».

— То есть вы утверждаете, что некая часть в ней идентифицирует себя с женщиной, способной разрушать? — спросил Маркус.

— А почему нет? — просто ответила мисс Говард. — Разве сами вы, Маркус, ни разу в жизни не чувствовали себя мужчиной, одержимым деструктивными помыслами?

— Ну, разумеется, хотя…

Даже не обернувшись, я мог представить, как мисс Говард разочарованно покачивает головой; я только надеялся, что она не схватится за «дерринджер».

— Хотя вы были мальчиком, — уронила она с горечью. Маркус ничего не ответил — от него и не требовалось. — Из этого следует, что у девочек просто не может быть деструктивных или злобных помыслов, — продолжала мисс Говард, — и они даже не мечтают о силе осуществить их. Так, что ли?

— Ну… — протянул Маркус с некоторой робостью, — в таком ключе это действительно звучит глупо.

— Да, — отозвалась мисс Говард, — в самом деле.

— И вообще — да, — добавил доктор. — Приношу свои извинения, детектив-сержант. Но как мне и говорила Сара, полюбуйтесь на парадоксальность примеров, предлагаемых девочкам при взрослении: с одной стороны, их учат, что сама природа их пола мирна и заботлива. Им не оставлено ни единой отдушины для выпуска таких чувств, как раздражение и агрессия. Однако они — такие же люди, и, как точно заметила Сара, глупо верить, что им незнакомы гнев, ненависть, враждебность. Напротив, познавая их, они также слышат различные истории из косвенных источников — это могут быть мифы, исторические факты, легенды — о жестоких богинях и распутных королевах, чья творческая или безраздельная власть позволяет им потакать собственной ярости, мстительности и деструктивности. Какой урок вы из всего этого извлечете?

Разговор прервался, а затем Люциус очень тихо сказал:

— Кулак железный в бархатной перчатке…

— Детектив-сержант, — добродушно изумился доктор. — Не верю своим ушам — вы на грани поэзии. Великолепный образ, воистину — неужели ваш?

— О… Нет, я… — засмущался Люциус. — Мне кажется, я это где-то слышал…

— Но подходит изумительно, — продолжал доктор. — Смертоносный гнев, сокрытый вуалью, которая как можно ближе соответствует представлению нашего общества об идеальном или, по крайней мере, приемлемом женском поведении.

— Очень мило, — нетерпеливо перебил его мистер Мур. — Однако вопрос остается без ответа: почему, коли в вас копится весь этот сокрытый гнев, вы решаете пойти и кого-нибудь родить, или стать повитухой, или похитить чужое дитя, чтобы заботиться о нем, как о своем собственном? Как-то не вижу я в этом никакого гнева.

— Мы и не утверждаем, что он там есть, Джон, — ответила ему мисс Говард. — Не на этой стадии. Забота о малыше суть проявление первой половины ее личности — той, что приемлема, той, что отвечает извечному постулату о том, что женщине уготовано быть кормилицей, иначе она не исполняет своего предназначения. И вот именно здесь и происходит перенесение эго.

— Ладно, — притопнул ногой мистер Мур, отчего коляска содрогнулась. — Только где тут, к бесам, должна вылезти вся эта муть со «злой богиней»?

— Позвольте мне привести вам еще один пример, Джон, — сказал доктор. — Представьте, что вы сами — такая женщина. Возможно, у вас были собственные дети, однако их не стало — болезнь ли унесла их, несчастный случай, или же виной тому стала череда несчастий по вашей вине или же нет, — но в результате вас охватывает уверенность, что у вас отобрали самое важное в этой жизни, в этом обществе. Вам осталось лишь ощущение собственной абсолютной никчемности. Так что вы ищете другие способы заботиться о малышах. И становитесь сестрой милосердия при родильном доме. Но что-то происходит — такое, что начинает угрожать вашей вновь обретенной первобытной функции. То, что приводит вас в такое бешенство, что вы начинаете ощущать себя, выражаясь словами Маркуса, вправе воплотиться в гневную первобытную богиню, равно дарующую жизнь и так же оную отнимающую.

— И что это за «что-то»? — нервно поинтересовался мистер Мур, почувствовав, что теперь уж ответ должен быть близок.

Мы добрались до 23-й улицы и миновали старое обветшалое здание «Гранд-Опера» на северо-западном углу. Со стороны Восьмой авеню к стене была присобачена гигантская уродливая вывеска из электрических ламп, коими значился нынешний гвоздь сезона: ВОДЕВИЛЬ.

До меня донесся голос доктора:

— Ах, старая «Гранд»… — Интонация у него вышла такая, что я не разобрал, помянул ли он с любовью лучшие годы ее или просто подтрунивает над мистером Муром. — Какие изумительные представления здесь раньше давали…

— Крайцлер! — не выдержав, вскипел мистер Мур. — Что это за «что-то»?

Голос доктора оставался тих:

— Сара?

— Здесь может быть только одна причина, — отозвалась она. — Дети сопротивляются. Во всяком случае, с ее точки зрения. Она пытается окружить их заботой, а они ее не принимают. Плачут. Заболевают. Отвергают ее внимание вне зависимости от усилий, которые она в них вкладывает. И она считает, что это вина детей. Никак не иначе. Потому что в противном случае…

— Потому что в противном случае, — наконец подхватил мистер Мур, — ей придется признать, что она лишена дара материнства. — И он тихо присвистнул. — Бог ты мой… вы имеете в виду, что эта женщина посвятила всю свою жизнь тому, на что не способна?

— Учитывая воспитание, ею со всей вероятностью полученное, — ответил доктор, — был ли у нее выбор? В случае неудачи она вынуждена пробовать снова, еще усерднее, с другими детьми.

— Интересно, Джон, — резко добавила мисс Говард, — в полной ли мере представляешь ты себе, как тяжко, как невыносимо быть женщиной и признавать, что у тебя нет таланта к материнству, в этом обществе? В любом обществе? Как большинство женщин способны признаться в этом даже себе? Разумеется, можно заявить, что ты не желаешь быть матерью, — но публично признать, что ты не можешь?

Мистер Мур на минуту задумался; и когда заговорил вновь, изъяснялся он довольно неуклюже:

— Но… то есть, я хочу сказать… почему она не может? Что… что с нею не так?

Я был уверен, что расслышал в этот миг щелчок взводимого курка «дерринджера»; но мисс Говард всего лишь прищелкнула языком. Вынужденный обернуться, я увидел, как все пораженно взирают на мистера Мура.

— Порою ты действительно бываешь невыносим, Джон, — бросила мисс Говард. — Какая дивная осведомленность: «Что с нею не так?» Да я просто обязана… — Она сжала было кулак, но доктор удержал ее руку.

— Если, Мур, — сказал он, — спрашивая «что с нею не так?», на самом деле вы хотели узнать, что за контекст мог породить такую женщину, то это и есть загадка, ожидающая нашего разрешения. И приписывание женщине вины или злонамеренности никак этому не поможет. Запомните — мы должны, как и в прошлом нашем следствии, пытаться взглянуть на происходящее ее глазами, понять и пережить то же, что и она.

— О, — вырвалось у мистера Мура несколько, что называется, покаянно. — Да. Конечно.

— Мы уже на 14-й улице, — возвестил Люциус, — всего в паре кварталов от Бетьюн.

Повернув на 14-й к западу и Гринвич-стрит, мы поехали мимо запертых складов района мясобоен, где кровавая вонь за много лет настолько впиталась в каждый булыжник мостовой, в каждое здание, что чувствовалась даже приятным и прохладным воскресным полуднем: не слишком добрый знак, учитывая что ожидало нас впереди. За перекрестком с Гринвич, в южной части Горацио-стрит строения, окружавшие нас, вновь сменились жилыми домами, некоторые — трех, а то и четырех этажей в высоту, другие, постарше, довольствовались двумя, но мансардные окна были чуть ли не с сами здания величиной. Кварталы тут были обсажены деревьями разных возрастов и размеров, и некоторые ветви нависали над проезжей частью, их концы обломаны проезжавшими экипажами и повозками.

Здесь мы принялись обсуждать стратегию, коей нам следовало бы придерживаться, достигнув дома № 39 по Бетьюн-стрит. Первым делом, по предложению доктора, я остановил Фредерика, соскочил и поднял верх коляски. Ввиду того, что стучаться в дверь дома Хантеров предстояло лишь части нашего отряда — иначе это выглядело бы довольно смехотворно, — оставшимся следовало по возможности не показываться никому на глаза. В коляске должны были остаться я и Сайрус, плюс кто-то третий; и, как мы выяснили, двинувшись дальше, похоже, единственным логичным выбором была мисс Говард. Все согласились, что возглавить отряд должны детектив-сержанты, а сопровождать их будет доктор: если Хантер и ее муж все еще проживают в доме № 39 и окажутся дома, Люциусу и Маркусу предпочтительнее держаться жесткой линии закона — при условии, что девочка Линаресов где-то в доме и ее сравнительно легко отыскать. А на случай, если вдруг понадобится медицинская помощь, доктор не замедлит ее оказать.

Если же выйдет так, что Хантеры проживают по этому адресу, но дома мы их не застанем, опять-таки Айзексонам будет удобно допросить соседей насчет того, когда супруги могут вернуться, а оставшиеся в коляске проследят за окрестностями, дабы не пропустить их появления. И, наконец, если Хантеры все-таки съехали, Люциус и Маркус нагонят страху на новых жильцов своими бляхами и выпытают, куда девались прежние.

Поскольку четверым в коляске было никак не укрыться, к доктору и детектив-сержантам был отряжен и мистер Мур. Мисс Говард, заслышав, что в делегацию ее не берут, сперва надулась, однако доктор объяснил ей, что, учитывая наши предположения касательно сестры Хантер, присутствие другой женщины может только добавить лишних палок в колеса. А особенно — если помнить, чего та натерпелась от других сестер в «Родильном доме». Возразить на это мисс Говард было нечего, так что она смирилась. В утешение я сообщил ей, что намерен остановить коляску прямо у парадного крыльца: так даже из-под прикрытия мы все сможем наблюдать за развитием событий, когда и если Хантер выйдет навстречу остальным.

Как ни крути, вся операция выглядела проще некуда; и когда мы повернули с Гринвич на Бетьюн, где нашим взорам вновь открылись воды Гудзона, я даже задумался, так ли уж был необходим наш философский диспут по пути сюда. Выходило, что детектив-сержантам просто надо войти в дом, забрать ребенка, если девочка окажется внутри, и спокойно вернуть ее матери. Войти и выйти, короче.

Вот это, как вскорости я обнаружил, и было тем, что алиенисты называют «делюзией».

Глава 16

Номер 39 по Бетьюн-стрит оказался трехэтажной конструкцией из красного кирпича, украшенной несколькими оконными ящиками, наполненными тем, что отчаянно пыталось походить на цветы. Зрелищу следовало тут же навести меня на мысль: июнь выдался сырым и прохладным, однако ему предшествовали и теплые погожие деньки, так что у растений в ящиках не было никакого повода для столь жалкого вида — разве что, конечно, кто-то просто не имел представления, как за ними ухаживать. Впрочем, как бы там ни было, я подкатил коляску к парадному, что было с южной стороны улицы, и остановился аккурат за парой-тройкой ступенек, ведших ко входной двери. Мистер Мур и Маркус соскочили со своих насестов, давая выйти доктору и Люциусу. Затем мы с Сайрусом заняли их места внутри и вместе с мисс Говард принялись сосредоточенно вглядываться сквозь маленькую стеклянную пластину, вшитую в заднюю часть развернутой крыши. Детектив-сержанты, оказавшись на тротуаре, застегнули сюртуки на все пуговицы, приготовили полицейские бляхи и, постаравшись придать себе как можно более деловой вид, направились к двери, а доктор с мистером Муром последовали за ними.

Когда все четверо собрались у входа, Маркус шагнул вперед и резко постучал.

— Начинается… — шепнула мисс Говард.

Прошло несколько минут. Маркус постучал вновь. Мы расслышали чей-то резкий крик с верхнего этажа: такой скрежещущий и жалобный, что я бы сказал, издать его мог человек, разменявший шестой десяток. Голос смолк. Маркус постучал опять.

Неожиданно дверь резко распахнулась, и в проем шагнула хорошо сложенная женская фигура в красном узорчатом платье и сером фартуке, завязанном на шее и талии. Красное, доходя до шеи, сменялось черным кружевом воротничка, над которым мы увидели прекрасно знакомое лицо.

То была женщина с наброска мисс Бо; женщина, о прошлом которой нам уже было известно достаточно; то была некто иная, как сестра милосердия Элспет Хантер собственной персоной.

— Святый боже, — шепотом выдохнул Сайрус прямо над моим ухом. Я на миг обернулся и увидал на лице его беспокойное изумление. — Неужто все действительно так просто?..

На небольшом крыльце, от которого нас отделял какой-то десяток футов, пронзительно-золотистые глаза сестры милосердия Хантер метались от лица к лицу представших перед нею мужчин, и за взглядом их явственно угадывалась напряженная работа ума, пытающегося одновременно решить целый ряд вопросов. Она принялась вытирать о фартук влажные руки, и когда уже я ожидал, что она как-то выкажет тревогу и потрясение, она улыбнулась — мягко, плавно, и крайне, крайне жеманно.

— Та-ак… — произнесла она замысловатым тоном, полностью отвечавшим лицу. Руки ее поднялись вверх, где поправили густые и красивые каштановые волосы. — Я стала вдруг весьма популярной. Могу ли я чем-то помочь вам… джентльмены? — Выговор ее оказался неожиданным: ни следа новоанглийской тянучести, однако в нем звучал намек на сельское происхождение.

Маркус выступил вперед:

— Добрый день. Прав ли я, предполагая, что вы миссис Элспет Хантер?

— Да, — неторопливо ответила она, пытливо окидывая Маркуса взглядом с ног до головы и кривя губы. — Вы предполагаете верно, мистер…

Он продемонстрировал бляху.

— Детектив-сержант Маркус Айзексон. Полицейское управление Нью-Йорка.

Женщина даже не моргнула; если она действительно та, кого мы искали, в хладнокровии она не уступила бы ни одному из пройдох, встречавшихся мне в годы моей преступной карьеры.

— Понимаю, — ответила она, не теряя прежней кокетливой улыбки. — А это ваши войска, детектив-сержант?

Она обратила улыбку Люциусу, сделав ее еще шире. Будто знала, что с Люциусом от флирта приключаются корчи, что, собственно, и произошло.

— Я, э-э… — Он показал бляху. — Детектив-сержант Люциус Айзексон. Также представляю Полицейское управление Нью-Йорка.

— Неужто братья? — произнесла сестра Хантер, и золотистые глаза ее так и заплясали от одного к другому. — Какая прелесть… И вам позволяют работать вместе! Однако я такого не ожидала: мне казалось, вся нью-йоркская полиция носит фамилию Махоуни и такие роскошные усы торчком.

Айзексоны заулыбались — их можно было завоевать подобной шуточкой.

Сестра Хантер перевела взгляд за спины детектив-сержантов на мистера Мура и доктора, и игривости в ее тоне ощутимо поубавилось.

— А эти джентльмены? — спросила она. — Они ведь никак не могут быть полицейскими.

— Разумеется, — ответил ей Маркус. — Они… помогают нам в следствии. Мистер Джон Скайлер Мур и доктор Ласло Крайцлер.

Лицо ее вытянулось, похоже, с искренним трепетом и смирением, и сестра Хантер устремила свой солнечный взор прямо в черные глаза доктора Крайцлера.

— Я… у меня нет слов… — Казалось, ей действительно тяжело говорить. — Разумеется, я знакома с вашими работами, доктор. Понимаете, раньше я была сестрой милосердия в «Родильном доме», это чуть дальше по улице от вашего…

— Да, я знаю, — холодно ответил доктор, раздраженный тем, что беседа затягивается.

— Надеюсь, вы не будете ставить мне это в вину, — продолжала сестра Хантер. — Я знаю, что думает доктор Маркоу… я и сама прочла несколько ваших монографий, и мне они показались чрезвычайно интересными.

В ответ доктор отвесил лишь короткий поклон — скорее даже легкий кивок; но даже если и было ясно, что он прекрасно понимает: женщина пытается что-то затронуть в нем, — не менее ясным было и то, что затронуть ей в нем это удалось.

Когда она повернулась к мистеру Муру, лицо ее несколько секунд оставалось неподвижным, но затем она явила еще один кокетливый взгляд, через мгновение переросший в томный:

— А мистер Мур?..

Тот улыбнулся ей в ответ и выложил все карты, как простой любитель, коим в действительности не был:

— «Нью-Йорк Таймс», — произнес он, протягивая руку.