Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

7

Прошел почти месяц с того случая. Мануэль постоянно был вынужден мысленно возвращаться к этому странному событию и никак не мог привести его в соответствие со всей своей прожитой жизнью. Он был сбит с толку, и это его раздражало.

Когда у него прежде случалась любовь, к Майе, к Юлии, он не испытывал никаких сомнений. С любовью появлялась ясность, которая не требовала никаких толкований. Но на этот раз, очевидно, было что-то совсем иное, что-то для Мануэля чуждое, что сбило его с пути, как вихрь с ясного неба, и опрокинуло навзничь, и он до сих пор все еще никак не может подняться.

Возобновление постельных отношений с Юлией удалось Мануэлю без труда, это доставило ему даже какие-то новые, приятные ощущения, после чего он пришел к заключению, что супружеских объяснений лучше всего избегать.

Если он забудет об этом, сказал он себе, то и Юлии это никак не будет касаться. То, что он любит Юлию, не подлежало сомнению, и Мануэль ни в коем случае не хотел бы ее ранить.

Но вот забыть… Забыть он никак не мог.

Иногда, когда кто-нибудь из его помощниц по практике, фрау Ризен или фрау Лежен, переключали на него чей-то телефонный звонок, Мануэль ожидал услышать голос Евы, и он не понимал, боится ли он этого или, наоборот, желает. Что он ей скажет, если женщина попросит о новой встрече, он уже давно решил. Ясно, что никакой новой встречи больше быть не должно.

Даже и в том случае, если Ева однажды вечером вдруг снова появится в его приемной под видом пациентки, что Мануэль уже многократно представлял в своем воображении, он проявит себя зрелым мужем и ответственным отцом, который с достоинством, но твердо потребует прекратить эти отношения, ведь их бесперспективность была с самого начала ясна им обоим.

В то же время Мануэль должен был себе признаться, что в нем жила некая надежда увидеть Еву снова, и он с трудом себе представлял, как это произойдет, он просто чувствовал, чем дольше он ничего не слышал о Еве, тем напряженнее становилось ожидание. При этом Мануэль понимал, что ему ни в коем случае не следует, видеться с Евой, ведь она хотела не тайного приключения с ним, она хотела от него ребенка, но на такое бесцеремонное требование он никак не должен был отвечать согласием – это могло коренным образом изменить его жизнь. Матерью его детей, это Мануэль повторял себе постоянно, является Юлия, и подобный удар она бы не вынесла, в этом он был уверен. Жена бы тогда непременно развелась с ним, Мануэль не мог себе представить иной реакции от такой женщины, как Юлия. Ему бы пришлось покинуть дом в Эрленбахе и превратиться в одного из папаш выходного дня, которых он иногда встречал на пляже. Свою вину перед детьми они пытались искупить глупыми ужимками и ванильным мороженым, иногда преувеличенно радуясь любым шалостям своего отпрыска, иногда таскаясь за ним по пятам с понурым видом.

Итак, Мануэлю было ясно, чего он хочет. До сих пор он делал в своей жизни только то, что сам хотел. Но тут появился на его жизненной сцене некто, вполголоса заговоривший из-за кулис, однако этого было достаточно, чтобы заглушить монолог благородного исполнителя главной роли.

Не превратился ли ты в меланхолика с твердым убеждением, что последующие двадцать лет заранее запрограммированы, вплоть до того, как два твоих маленьких монстра станут большими монстрами, которым ты еще будешь оплачивать учебу? – спрашивал Мануэль себя. Почему бы не приобрести что-то себе на благо, только себе одному? Своя тайна? Ведь она доставила тебе удовольствие, разве не так? – размышлял Мануэль. Стимулирует супружеские отношения, как ты мог убедиться. Ни один человек не идеален на сто процентов, и моногамия в природе наблюдается только у черных горных галок.

Тут прокаркал этот некто из-за кулис голосом птицы, чтобы высмеять его, и Мануэлю показалось, что он действительно услышал этот голос. Он постучал себе кулаком по лбу, чтобы вернуться к действительности: он сидел один в своем кабинете, последний пациент давно ушел.

О чем этот некто не говорил ни слова, так это о ребенке, как будто это было заботой только Евы, его это не касалось, но Мануэль понимал, что этот вопрос как раз является главным и о нем не стоит забывать…

В телефонной книге Базеля Мануэль не нашел никакой Евы Вольф, он уже размышлял, не узнать ли руководителей конференции данные переводчицы, но тут же отказался от этого – ему не пришло в голову ни одного повода, который бы не показался подозрительным. Мануэлю не оставалось ничего другого, как ждать, когда Ева сама объявится снова.

Когда зазвенел звонок, он извлекал пробку из уха последнего в этот день пациента. Он делал это обычно при помощи клистир-шприца, концентрированная водяная струя под давлением изливалась из канюли и обычно уже с первого раза размывала загустевшую ушную серу. При этом врач просил пациента самому держать под ухом почкообразный тазик для стекания воды вместе с содержимым ушного прохода.

– Извините, пожалуйста, – сказал он посетителю, так как телефон не умолкал, и подошел к столу с пустым уже шприцем в правой руке.

– Это срочно? – спросил он фрау Ризен, когда он снял трубку.

– Да, – сказала та, – некая фрау Вольф.

Мануэль нажал кнопку ноль и произнес: «Да?»

– Это я, Ева.

– Скажите, могу я перезвонить вам? У меня сейчас пациент.

– Это не обязательно, я только хочу сказать вам, что все удалось.

– Но…

– Ничего страшного. Я прощаюсь и ухожу из вашей жизни. Вы больше обо мне не услышите. И я вам очень благодарна.

Шприц выпал из руки Мануэля и откатился от стола. Мануэль сделал два шага и наклонился за ним с трубкой в руке, телефонный аппарат перевесился через край стола и упал на пол, из его мембраны раздался сигнал «занято».

Мануэль выпрямился и уставился на своего пациента, машиниста локомотива, который все еще держал тазик с под ухом и с удивлением смотрел на него.

– Могу я это убрать? – спросил он.

– Да, конечно, – сказал Мануэль, – прошу прощения.

Он сжал трубку между плечом и ухом, поднял аппарат и поставил его на место. Потом он нажал кнопку вызова «один» и спросил свою помощницу, на проводе ли еще фрау Вольф. Нет, она уже отключилась.

– Если она еще раз позвонит, соедините меня, пожалуйста, с ней, – попросил Мануэль.

Однако она больше не позвонила.

Мануэль поднял шприц и положил его на столик с инструментами.

Машинист локомотива держал тазик перед собой на коленях и разглядывал его содержимое – то, что мешало ему хорошо слышать.

– Следует ли мне чаще прочищать уши? – спросил он.

– Нет, господин Ребзамен, ваш ушной канал просто немного был воспален, – услышал Мануэль голос доктора Риттера.

Потом он увидел, как доктор Риттер еще раз вставил воронку в ухо пациенту, заглянул туда и спросил, слышит ли он теперь лучше, и посоветовал прийти снова, как только тот почувствует, что образовалась пробка. Он стоял рядом, когда доктор Риттер кратко обсудил со своей улыбающейся помощницей отчет о медицинском страховании инвалидов и свой распорядок на завтра и наконец отпустил ее в вечернюю мглу.

Только тогда он обнаружил себя сидящим за столом, уткнувшим подбородок в ладони. Он уставился на репродукцию картины Холдера «Женевское озеро», которая висела на стене. За озером сквозь облака вздымался Монблан.

Легкий звук прямо перед ним, на столе, и еще раз. Что-то скатилось на отчет о пациентах. Мануэль взглянул на желтую бумагу и увидел две капли.

Он достал носовой платок и вытер глаза.

Приходилось ли ему плакать, когда он стал взрослым?

Да, тогда, когда он получил сообщение о свадьбе Майи.

И вот опять из-за женщины. Мануэль не сомневался в том, что больше никогда не увидит Еву. Эта женщина точно знала, чего она хочет, она не пойдет ни на какие компромиссы.

А Мануэль вдруг почувствовал, что с огромной радостью увиделся бы с Евой еще, и он не мог объяснить себе зачем.

Его взгляд остановился на кушетке, которой он в последний раз воспользовался, когда одной из пациенток стало плохо. Как странно, что именно здесь все и случилось, когда он поддался неконтролируемой страсти. И как ужасно, что это возымело последствия! Он станет отцом ребенка, которого он никогда не увидит, а Томас и Мириам станут его сводными братом и сестрой. И что теперь? Искать Еву? Для какого-нибудь частного детектива это точно бы не составило труда. И потом? Потребовать у женщины объяснения? Но в чем? Разве он не проявил молчаливое согласие? Может быть, то, что он уже начал? Но ведь они даже не перешли на «ты» во время объятий, такими чужими друг другу они были. Нет, надо не искушать себя этим страстным желанием, сказал себе Мануэль, а исцелиться от него, и он знал, что для этого есть только один способ: он должен истребить свою страсть, как колонию бактерий. Если бы существовал антибиотик против чувств, он бы начал его глотать. Два раз в день.

А Юлия? Должен ли он теперь откровенно ей все выложить?

У Мануэля не хватало опыта такого рода.

В его семье предпринималось все возможное, чтобы избегать откровенных разговоров. Когда одна из сестер его отца развелась с мужем, это долго держалось в тайне от Мануэля и от его брата. Дядя Бернхард в заграничной командировке, так было объявлено официально. Лишь когда Мануэлю было уже десять или одиннадцать лет, он случайно услышал, как его мать говорила по телефону с тетей Эрной об этом разводе, тогда ей пришлось рассказать детям правду, неохотно, заикаясь, словно о чем-то страшно постыдном. Но и это ничего не изменило в отношениях в семье.

Были ли у его родителей во время брака какие-нибудь любовные истории? Оба они еще живы, им уже за семьдесят, но Мануэль считал для себя невозможным спросить мать или отца о чем-нибудь подобном.

Мануэль попытался переключиться на что-нибудь позитивное.

По крайней мере, девушка, получившая перелом черепа, шла на поправку, дело о нанесении ущерба здоровью по неосторожности было прекращено, и издержки по ликвидации последствий аварии должна будет понести страховая компания девушки.

Это история так или иначе завершилась, но что она по сравнению с той другой, гораздо более серьезной, которая только что началась.

Мануэль тяжело вздохнул.

В его ушах снова раздалось карканье галок.

Он не знал, как все будет развиваться дальше, он знал только, что случилось нечто непоправимое.

8

Как внезапно наступило лето.

Мануэль и Юлия сняли на три недели дачу в Понтрезине, которая принадлежала одному из коллег Мануэля.

Дача стояла на склоне горы позади церкви, на первом этаже обосновалась семья хозяина, но домочадцы коллеги приезжали не часто, а второй этаж сдавался. Мануэль со своей семьей сразу почувствовали себя вольготно в этой солнечной просторной квартире и старались там бывать летом и зимой при каждом удобном случае.

Они прибыли уже несколько дней назад, Мануэль должен был через две недели вернуться в город, он не хотел надолго отменять практику, а Юлия с детьми оставалась еще на неделю.

Сегодня утром Мануэль встал в половине четвертого, заварил себе чай, по зигзагу прошел мимо канатного подъемника в гору и взошел на Пик Лангуард, в то время как вереница горных вершин напротив становилась все светлее в лучах восходящего солнца и срезала острый, словно орлиный клюв, край Бьянкограта с профиля Пика Бернина. Из трубы горной кофейни под самой вершиной уже поднимался дым, он зашел туда и выпил кофе, а уже через два часа был снова на даче, где Томас все еще в пижаме ползал по полу и строил замок из своих пазлов, а Мириам уже сидела за столом на своем детском стульчике рядом с Юлией, держа в обеих руках бутылочку с соской. Девчушка воскликнула: «Мам», когда он вошел. Это было единственное слово, которое она знала, оно называло все самое важное в жизни малышки: мать, отца, есть, пить, привет и пока. Юлия, как лингвист, называла это языком одного слова и с нетерпением ожидала, как будет дочка развиваться дальше. Она была убеждена, что вторым словом Мириам будет ее обращение к брату.

Таким обычно бывало начало дня Мануэля: три километра перед завтраком в полном одиночестве и затем снова к семье. Он не был альпинистом, но прекрасно чувствовал себя в горах. Когда он поднимался на дальнюю вершину, Мануэлю иногда казалось, будто он сам остается в долине, а в горы идет кто-то другой вместо него.

В начале своей учебы Мануэль не раз поднимался в горы со своим другом, который постоянно пекся о том, чтобы он верно завязывал узлы на тросе и корректно ставил крепежные скобы, но когда друг зимой во время лыжного восхождения погиб под лавиной, Мануэль потерял охоту к скалолазанию, а когда появился на свет Томас, то стал вообще более осторожным. Сегодня, во всяком случае, перед лицом сияющей горной цепи Мануэль спросил себя, сходить ли ему с местным проводником на Пик Палю, которое предлагалось дважды в неделю. Если бы он мог переложить всю ответственность на проводника, риск ему казался бы уже оправданным.

– Ну и как там было? – спросила Юлия.

– Великолепно! – воскликнул Мануэль.

– Ты бы хотел сейчас еще раз позавтракать?

Утреннему умиротворению не было конца. Мануэль уселся за кухонный стол и был награжден второй чашкой кофе и пушлавским ржаным хлебом за достижение, к которому его ничто не обязывало: ни распорядок приема, ни пациенты, ни несчастные случаи.

«Тебе надо тоже однажды взойти на гору», – сказал Мануэль.

Юлия улыбнулась: «Уж точно не в этом году».

С тех пор как после рождения Мириам Юлия снова вернулась к работе в школе, она чувствовала себя порой такой уставшей, что уже начинала сомневаться, сможет ли она когда-нибудь обрести свою прежнюю сноровку. Мириам часто плакала по ночам и будила брата, который спал в той же комнате, и мальчик уже не мог так же быстро снова заснуть, как годовалая малышка, поэтому ночь проходила беспокойно, и часто, когда они просыпались, Томас лежал в постели родителей между ней и Мануэлем. Когда речь заходила об этом, мать внушала Юлии, что этого делать не стоит – Томас вырастет избалованным. Действительно, Юлия не могла даже подумать о том, чтобы она в детстве когда-нибудь оказалась в постели с родителями. Она только сожалела иногда об этом – в детстве ей не хватало внимания родителей.

Когда она как-то поделилась об этом с одной из своих более старших сотрудниц, матерью троих детей, и та сказала ей, что все это глупости и она просто должна радоваться, ведь это время пройдет очень быстро, а потом дети вырастут и разъедутся. Юлия с этим согласилась. Мануэль засыпал, как только его голова касалась подушки, и Юлии не хотелось его будить по ночам, она берегла мужа, ведь у него был напряженный график работы, но и сама она не могла полночи сидеть у кроватки Томаса и успокаивать его.

Мануэль уже предлагал найти девочку-няньку, как это делают другие семьи, в которых муж и жена работают, но Юлия не велась на эти уговоры, она подозревала, что в результате она еще третьего ребенка повесит себе на шею, ведь няньки все такие молодые и от них нельзя всерьез ожидать, что они будут вставать в час ночи, чтобы утешать ревущего малыша, когда обычно даже понять невозможно, что его беспокоит.

Тогда они остановились на приходящей няне на то время, когда им вечером надо будет куда-то пойти вместе. Барбара, соседская девочка, приходила охотно, она еще училась в школе и хотела стать воспитательницей в детском саду. Но совершенно спокойной Юлия, впрочем, не могла оставаться. Однажды, когда они вернулись домой, Барбара растерянно сидела в комнате с Томасом на коленях, который с посиневшим лицом хрипел и кашлял. Это был первый случай приступа ложного крупа. Мануэль тогда так испугался, что забыл все, что он об этом знал, и позвонил своему коллеге, детскому врачу. Тот посоветовал им сделать малышу паровую ингаляцию, они отправились с Томасом в ванную комнату и пустили в ванну горячую воду, пока над ними не повисла паровая завеса, как в сауне, и действительно, после этого Томас снова стал дышать спокойно.

Следующий приступ случился дома у матери Юлии, которую на такой случай Мануэль снабдил противосудорожными свечками, но пожилая женщина сказала им на другой день, что она дала Томасу ложку растопленного сливочного масла с сахаром, это помогало еще Юлии и ее брату, так что подействовало и на Томаса. Мануэля это рассердило, поскольку он не доверял домашним рецептам, считая их предрассудками. Но когда он однажды вернулся домой поздно, Юлия и Томас были на кухне, и она ему рассказала, улыбаясь, что она только что избавила малыша от приступа ложного крупа при помощи ложки растопленного сливочного масла с сахаром. Мануэль был озадачен, поскольку он не мог себе представить, какими целебными свойствами может обладать комбинация горячего сливочного масла с сахаром, но когда Юлия его спросила, что ему важнее, стало ли его ребенку лучше или он непременно должен понять, отчего его ребенку стало лучше, Мануэль все-таки признал свое поражение.

– Мы же собирались пойти на пикник, – сказала Юлия. – Ты идешь?

– Естественно, – ответил Мануэль.

Часом позже они представляли собой счастливую семью, следующую по пути на Вал Розег. Мириам за плечами Юлии, Томас попеременно то сидел в коляске, которую толкал Мануэль, то сам толкал свою коляску, то сидел на плечах Мануэля. Они шли через мост, под которым бурлил Бернинский ручей («Смотри, видишь ручей, Томи?» – «Ты крепко его держишь, а, Мануэль?»), потом поднялись по лиственничному лесу на поляну, где летом каждое утро играл маленький курортный оркестр. Звуки вальса сопровождали их, когда они осторожно пробирались мимо слушателей, которые были рассеяны по скамейкам и, с программками в руках, внимали оркестру, глядя на кроны деревьев и мягкую лесную почву.

Томас долго стоял и смотрел на музыкантов. – Музыга! – сказал он так громко, что некоторые из присутствующих повернули свои головы к нему.

– Тсс! – прошипел Мануэль и попытался сдвинуть сынишку с места.

Томас упирался.

– Тома музыга! – заорал он.

Люди стали оборачиваться на мальчугана.

– Да, – прошептал Мануэль, – прекрасная музыка, надо тихо слушать.

Он вопросительно обернулся к Юлии и указал на свободную скамейку.

Юлия согласно кивнула, и они сели. Юлия расположилась на краю скамейки, чтобы Мириам могла оставаться у нее за спиной.

Мануэль взял Томаса на колени.

Вальс набирал силу, наверное, это были «Дунайские волны» Иоганна Штрауса. Мануэль и Юлия почувствовали облегчение, когда Томас успокоился и рукоплескал громче всех.

Кода Юлия выразила желание идти дальше, Томас заявил, что он хочет остаться здесь. Мануэль и Юлия согласились с тем, что прослушают еще одну пьесу, это было «Лето» из «Четырех времен года» Вивальди.

– Мам! – закричала Мириам во время медленного соло виолончели.

– Она хочет идти дальше, – сказала тихо Юлия Мануэлю, – я уже пошла.

Когда она, стараясь сделать это незаметно, поднялась, Томас потребовал:

– Мама, ждать!

– Тсс, – прошептал Мануэль.

– Мам! – крикнула снова Мириам еще более настойчиво, и Юлия указала малышу, что будет ждать его впереди.

Малыш этого не понял.

– Мама, здесь ждать! Музига! – сказал он громко и вцепился в штанину Юлии.

Тщедушная скрипачка закончила свою кантилену, скосив глаза на шумящего мальчика, и оркестр заиграл последний пассаж.

Мануэль поднялся со вздохом, взял Томаса за руку, и в то время, как тот громким голосом, к неудовольствию в основном пожилой публики, вовсю настаивал на своем дальнейшем наслаждении «музигой», вся компания, сопровождаемая возгласами «Мам! Музиг! Тсс!», медленно удалялась прочь от классики в лиственничном лесу.

– Пожалуй, стоит нам купить для Томаса несколько кассет с классической музыкой, – сказал Мануэль, когда они уже в долине, присев на скамейку на обочине, поедали свои бутерброды, заготовленные Юлией.

Мириам сидела на одеяле в траве и играла сосновыми шишками, которые насобирал для нее Томас.

Юлия сказала, что ее тоже поразил такой интерес малыша, но она хорошо себе представляет, что такое событие само по себе легко может увлечь малыша, и конечно, почему бы не купить для него диски с классикой.

Что касается музыки, то Юлия пострадала от нее – еще в детстве ее принудили заниматься скрипкой с учителем, которого она ненавидела: он при каждой возможности прикасался к ней, указывая правильные движения руки при ведении смычка или положение пальцев на грифе инструмента. Манера, с которой он каждый раз вставал позади девочки и направлял своей рукой ее правую руку со смычком, вызывала в ней отвращение при одном только воспоминании об этом, а назойливый запах «питралона», популярного в то время средства после бритья, которым учитель пользовался, стал ей настолько противен, что она потом подарила Джулиано, от которого исходил тот же аромат, более дорогой одеколон, иначе она буквально не могла к нему приблизиться.

Вообще-то Юлия была музыкальна, она любила петь, любила слушать пение, и если она покупала себе пластинки, то это были чаще всего итальянские певцы, такие как Брандуарди и Лучо Дала, а также такие певцы, как аргентинец Атауальпа Юпанки. И Жорж Брассанс ей нравился; когда он недавно в шестьдесят лет умер от рака, она поставила его пластинку с песней «J» aurais jamais dû m»éloigner de mon arbre» и вдруг заплакала, как будто потеряла близкого друга.

Пока дети мирно играли, Юлия достала взятый с собой сборник новелл Джованни Верга, а Мануэль беспечно растянулся в траве под тенью лиственницы и тут же заснул.

Он проснулся от первого удара грома. Солнце и небесная синева исчезли, над долиной нависли тяжелые черные тучи, и уже скользнула яркая молния. Через секунду раздался гром, и только тут Мануэль и Юлия бросились собирать свои вещи. Томаса запихнули в детскую коляску, Мириам пристегнули лямками к спине матери, одеяло скатали и засунули в рюкзак, из которого Мануэль вынул ветровки и детские дождевики, распределив все это по назначению, и затем они широким шагом двинулись к ближайшему мосту через ручей, Томаса в коляске бросало из стороны в сторону, когда Мануэль пытался объезжать корни или миновать выбоины на пешеходной тропе, Мириам подскакивала то и дело за спиной Юлии. Дети начали реветь, ветер трепал кроны лиственниц, молнии и гром, все быстрее следующий за молниями, гнали путников вниз в долину, словно подталкивая их в спину, и, как только они добрались до какого-то сарая, над ними разразился проливной дождь. Они смогли укрыться только под узким козырьком крыши, но дождь хлестал почти горизонтально, и это укрытие оказалось практически бесполезным. Тем не менее они оставались на месте, пока гроза с гулом проносилась как раз над ними. Юлия сняла с лямок промокшую Мирам и прижала ее к себе, Мануэль вынул Томаса из коляски и держал его на руках, и, когда дети несколько успокоились, он спросил Юлию, почему она не заметила приближения грозы.

– Я виновата, – ответила она, – чтение так меня захватило.

– О чем же там шла речь?

– О любви, о которой другой ничего не знал.

Мануэль вздрогнул и в этот момент твердо решил ничего не говорить Юлии о том, что с ним случилось. Зачем же? Все же идет своим чередом.

9

В мае 1984 года пришло письмо.

Фрау Лежен снабдила его желтой наклейкой, где она написала «личное!», и положила его сверху на свежую почту, которую она каждый раз тщательно сортировала: там были результаты обследований, направления пациентов, счета и постоянно растущие стопки реклам медикаментов и медицинских статей. Письмо лежало на заключении по биопсии, на нем красивым, несколько размашистым почерком было написано: «Д-ру М. Риттеру лично», и, когда Мануэль между двумя консультациями увидел его в бюро на столе, он быстро сунул его в карман своего халата. Он еще не рассмотрел почерк, но уже точно знал, кому он мог принадлежать. Начальные буквы его имени были длинными, слегка закрученными, они нависали как щупальца насекомого над строкой с названием улицы.

Мануэль попрощался с последним на сегодня пациентом, потом присел на край своего стола, взял в руки нож для разрезания конвертов с надписью «Сиба-Гайги» и вскрыл письмо.

Прежде всего он увидел фото. Улыбающаяся дама с красной лентой на лбу держала на коленях перед собой младенца, который широко раскрытыми глазами глядел в камеру, на его головке начинала пробиваться маленькая задорная челка.

На открытке было написано:

«Спасибо!
И с милым приветом
от
мамы и дочки».


Мануэль почувствовал легкое головокружение, обошел вокруг стола и опустился на свой стул. Итак, дочка. Его дочь. Может ли такое быть? У него уже была одна, и ему не нужна была никакая другая. Но очевидно, так оно и есть, тут не может быть никаких сомнений. Никаких имен, у ребенка тоже, только «мама и дочка». Мануэль перевернул конверт. Естественно, без адреса отправителя. Только на почтовом штемпеле: «4000 Базель-2 – почтовое отправление» – и еще прямоугольный штемпель с надписью: «Счет в почтовом банке облегчает вашу систему расчетов». Две почтовые марки, одна красная за сорок раппенов, с лошадкой-качалкой, и одна за десять раппенов из автомата, продающего марки. Это вместе составляло необходимые для отправки письма пятьдесят раппенов, которые почта с начала этого года требует вместо прежних сорока раппенов.

«Базель-2 – почтовое отправление» – это должен быть Главный почтамт, но это не значило, что Ева живет в Базеле, в конце концов, вербовщики сект тоже бросают свои письма на Главпочтамте.

Мануэль испугался, поймав себя на мысли о том, что он пытается отыскать Еву Вольф. Он спохватился, надо как-то себя от этого предостеречь. Не искать больше эту женщину! Забыть о ней! Выбить ее из головы, эту женщину!

Мануэль снова взглянул на фотографию. Ева выглядела на ней до бесстыдства хорошо. Без сомнения, она была счастлива, она показывала свое дитя как добычу, которую она обрела вопреки всему. И ребенок? К своему утешению, Мануэль не находил никакого сходства с собой. У Томаса, например, точно его глаза. По крайней мере, Мануэль мог не опасаться того, что где-то будет разгуливать его копия.

И почему вообще он должен быть уверен, что это его младенец? Можно ли счесть доказательством анонимное письмо с фотографией? Эта мысль сбивала Мануэля с толку, он снова слышал свой другой голос. Ева просто стерва, она бросается каждому на шею, после него был кто-то следующий на очереди, для нее кайф совращать мужчин в самых неподходящих условиях, у этого ребенка может быть много отцов, и ты вовсе не один из них.

Мануэль закрыл глаза и попытался снова восстановить в памяти ту сцену. Это было не просто шагом в неизвестность, это был скачок в невозможное, он как бы не принимал в этом участия, но это с ним все-таки произошло. И как он мог позволить так обойтись с собой? Ибо женщина хотела именно того, о чем она прямо ему сказала. Ребенка. И вот теперь он у нее есть. А у него его нет. Но он был от него, в этом он может быть уверен. Эта женщина не устраивает театр, у нее совсем другие, серьезные намерения.

Это письмо было последним знаком, который Ева хотела подать ему, это окончательное подтверждение ее успеха, которым она должна была с ним поделиться, и теперь она действительно вывела его из игры. Мануэль понимал, что он может на Еву положиться и что она уже больше не объявится однажды с какими-то к нему требованиями.

Эта уверенность успокоила Мануэль и опечалила одновременно. Это успокоило его в том отношении, что он верно решил прошлым летом ничего об этом не говорить Юлии и рассматривать все это как ту часть своей жизни, которая, кроме него, никого не касается. Были еще и другие темы, которые они никогда не обсуждали, а именно все, что касалось области секса. О каком-либо самоудовлетворении они никогда не говорили, это было нечто, что относится исключительно к личной сфере. Тем не менее год назад Мануэль удовлетворил не только себя, но еще и другую женщину, к тому же в такой мере, что это имело именно те последствия, которых при супружеской измене стараются тщательно избегать. И еще ему задним числом было непонятно, как он допустил связь с неизвестной ему женщиной, не предохраняясь. А что, если бы она заразила его какой-нибудь венерической болезнью? Тогда бы он уже никак не смог бы утаить это от Юлии. Но ведь этого все-таки не случилось. То, что случилось, было удостоверено этим письмом, и Мануэль остался при своем мнении, что есть вещи, которые следует хранить только для себя, и это письмо, так он решил, относится к таким вещам.

Но оставалось еще кое-что, что угнетало Мануэля, а именно то, что он как бы не имеет никакого отношения к этим двум жизням, которые, тем не менее, связаны с его существованием, что он никак не может обратиться к ним, не может их даже назвать по имени – откуда он может знать, что ту улыбающуюся женщину действительно зовут Ева Вольф? Если кто-то заинтересован в том, чтобы его не смогли разыскать, было бы наивно выступать под своим именем, а эта женщина вовсе не была наивной, и можно быть в ее отношении уверенным, что она с самого начала скрывала свое настоящее имя.

Если бы речь шла об убийстве, хороший сыск был бы способен найти женщину с ребенком: есть фото, и есть точная дата, когда она вдруг появилась на той конференции по тиннитусу, где переводила с английского. Весьма вероятно. Но и это показалось Мануэлю совсем не однозначным, он же сам ее там не видел.

Но, по счастью, речь здесь не шла об убийстве, скорее наоборот: кто-то появился на свет. В то же время Мануэль не мог не прислушаться к предупреждающему сигналу, который постоянно вспыхивал в его голове. Не искать эту женщину! Забыть эту женщину! Выбить ее из своей головы, эту женщину!

Но Мануэля по-прежнему же угнетала эта необходимость утаивать что-то из своей жизни, а именно эту абсолютно необъяснимую ошибку, совершенную им, нечто, не предусмотренное его жизненным планом. Одно выражение из его детства пришло ему на ум: «Клякса в чистовике». Чернильная клякса в белой, итоговой тетради, что-то, чего уже никак не исправишь. Так ему часто говаривала мать, когда он совершал нечто предосудительное. Однажды он, поссорившись из-за какого-то пустяка со своим младшим братом Максом, так сильно треснул его по голове смычком от его же виолончели, что смычок сломался. Этот поступок стал «кляксой» в чистовой тетради Мануэля. Смычок, впрочем, можно было легко заменить, такие чернильные пятна быстро бледнеют со временем.

Но то, что произошло сейчас, останется с ним на всю жизнь. Мануэль еще раз посмотрел на ребенка на фотографии. Детские черные глазки заглядывали в камеру с единственной вестью: и вот теперь я здесь.

Еще одно выражение вспомнилось из времен, когда Мануэль был ассистентом врача в Лозанне: «Un enfant naturel», и это понятие дало ему некоторое утешение. Это был «естественный ребенок», не его ребенок в первую очередь, а «дитя природы», который сам отыскал свой путь в этот мир.

Кто сделал этот снимок? Женщина или мужчина? Мужчина из близкого окружения Евы, который сам оказался не способен на продолжение рода? Появится ли у этого ребенка отец?

Трудно себе представить, что такая женщина не сможет найти себе подходящего мужа, но теперь, с маленьким ребенком, сделать это будет уже труднее. Юлия всегда утверждала, что хорошей женщине всегда труднее найти себе мужа, чем наоборот, но она не могла этого обосновать. Этот случай был бы подтверждением тезиса Юлии, жаль, что он не сможет ей об этом поведать.

Как будет выглядеть его встреча с Юлией сегодня вечером?

Мануэль с облегчением вспомнил, что сегодня жена должна быть на родительском собрании в кантональной школе и его задачей будет взять на себя заботу о детях. Когда Юлия вернется домой, у него будут все основания сослаться на усталость.

Итак, на сегодня он спасен.

Но теперь на свете был еще человек, при встрече с которым он никогда не сможет сослаться на усталость…

10

Теперь Юлия в свою очередь потеряла сон.

Вид Мануэля, с каким тот сидел над письмами за своим столом, удивил ее. Неужели это возможно, что новая любовь его сына не дает ему заснуть? Не напомнила ли она ему о его собственной любви? Так сильно напомнила, что он стал искать ее следы? Или, быть может, он просто вдруг задумался о быстротечности жизни? Это его внезапное признание, что он стареет? Что бы это ни было, это были проснувшиеся в Мануэле чувства. Чувства. Когда они в последний раз говорили о чувствах?

Вся литература была наполнена возвышенными чувствами; стихи, рассказы, романы, которые Юлия читала вместе со своим классом в школе, кричали о любви, о боли, о печали, о сомнениях, о ревности, о страсти, о томлении, об одиночестве человека. Это были вопросы о смысле жизни и смерти.

Qué es la vida? Una ilusión,Una sombra, una ficción.

Эти стихи Кальдерона Юлия принесла на последний урок испанского, и ее ученикам они показались строчками из рок-композиции. Жизнь – это тень, иллюзия, обман.

И как трогательно ее ученики стали потом рассказывать о своих чувствах, совсем неожиданно. Одна девочка, у которой брат погиб в автокатастрофе, сказала даже, что она все время мечтает о том, чтобы жизнь была только иллюзией, дурным сном, от которого она когда-нибудь проснется, и тогда опять все будет хорошо.

Y el mayor bién es pequeño,qué toda la vida es sueño,y los sueños, sueños son.

Сон – вся эта жизнь, и сны – это только сны, так заканчивается стихотворение.

А как у нее с Мануэлем? У них все прекрасно, без сомнения. Но таких разговоров они никогда не вели. Но почему бы нет? Может быть, ей следует больше стихов читать Мануэлю, хотя бы эти строки из Кальдерона, и потом спросить, не бывает ли у него такого чувства, что жизнь – это только сон. Ей сейчас пятьдесят пять, ему пятьдесят девять, какие запасы будущего еще остались у них?

Юлия подумала о том времени, когда она писала ему эти письма, которые он недавно держал в руках. Она провела семестр в Саламанке вскоре после того, как они познакомились, и Мануэль очень боялся этой разлуки. Когда он сказал ей при прощании, что надеется, она не выйдет замуж за испанского лингвиста, это была не совсем шутка, ведь ей была известна история с Майей.

Действительно, за Юлией там ухаживал приват-доцент, с ним она даже немного флиртовала, но ей самой было ясно, насколько она привязана к Мануэлю, и в этом она признавалась ему в своих письмах, о которых она больше особенно не вспоминала. Или ей стоит попросить его как-нибудь прочитать одно из этих писем? Не цитировала ли она там стихи? Или песни? Ay, vida mía, ay, mi amor? (О жизнь моя, о моя любовь.)

В Юлии вдруг проснулись большие надежды на вспышку чувств у Мануэля. Они все еще были супружеской парой, что не было само собой разумеющимся, если посмотреть на круг знакомых, ее или Мануэля. Сколь многие пытались пережить любовь во второй раз, погнавшись за еще большим счастьем, которое после расставания часто оказывалось фикцией. А потом эти люди оставались одни и не могли больше найти себе пару, и они взывали снова и снова к тем, с кем когда-то делили кров, и не могли понять, почему оттуда не приходит утешение.

Иногда, когда Юлия по какому-нибудь поводу находилась в гуще людей, например с Мануэлем на банкете врачей, и видела их всех, ухоженных, респектабельных, рассудительных, давно поседевших, думающих только о делах, будучи связанными четким распорядком дня в больнице или в операционной, тогда она представляла себе, сколько таинственных рыцарей удачи и искателей приключений могло бы быть среди них, пыталась разгадать их по их жестам. По тому, как эти люди заталкивают себе в рот бутерброд с красной рыбой и при этом бросают как бы случайный взгляд на молодую жену своего коллеги, Юлия воображала их себе с растрепанными волосами, распущенными галстуками, со следами губной помады на лицах до тех пор, пока ее не начинал разбирать смех. Собственно, она не доверяла никому из этих людей и считала, что от них можно ожидать всего чего угодно.

Был ли Мануэль верен ей все эти годы? Юлия не была в этом уверена, и сегодня ее сомнения не разрешились. Впрочем, длительную связь утаить от нее Мануэлю вряд ли бы удалось, в этом Юлия была уверена, но на случайную ее муж вполне способен. Одно время Юлия с трепетом взирала, как много красивых женщин здороваются с ним, когда они вместе бывают в театре. С тех пор как Мануэль перенес свою практику с Гладбахштрассе на Цюрихскую гору, среди его пациентов появилось много театральных знаменитостей – актрис, актеров, певцов и певиц, – которые обращались к нему со своим неурядицами; не один раз Мануэля вызывали в артистическую, чтобы подлечить чьи-то отказавшие голосовые связки. Юлия замечала благодарность и доверительность в женских взглядах, скользивших по ней, как по какой-нибудь статистке.

Когда они однажды ехали домой после очередной премьеры, Юлия сказала мужу, наполовину шутливо, наполовину со вздохом, что она не могла себе представить, сколько знаменитостей окажется его знакомыми.

– Моя самая большая знаменитость это ты, – тотчас же ответил Мануэль, и это прозвучало, как и многое, что он говорил, столь же легко, сколь и весомо.

– О! – только и сказала Юлия и положила руку мужу на колено, и с этого момента она решила больше не мучить себя подобными проблемами.

Мануэль был – и она чувствовала это снова и снова – лоялен. Он был рыцарем, но не рыцарем удачи, и так Юлия и называла мужа, если ей хотелось его о чем-то попросить. «Мой рыцарь, – говорила она тогда, – мне нужна твоя помощь».

«Сейчас я оседлаю своего коня», – отвечал Мануэль обычно.

И она? Была ли она всегда ему верна?

Юлия не была знаменитостью, но она была привлекательной женщиной. Тогда в зимнем лагере, куда она попала со школьниками, заменив заболевшую вдруг коллегу, в последний вечер все танцевали, и учителя с учительницами тоже, и Юлия вдруг почувствовала себя такой готовой к приключениям, словно юная девушка, и наэлектризовала этим чувством Гвидо, математика, настолько, что потом все случилось как бы само собой, когда они оказались в ее комнате. Потом они уверили сами себя в том, что у каждого из них семья и что они позволили себе эту единственную ночь в порядке исключения и потому с любопытством и безрассудством бросились друг другу в объятия, что привело Юлию в огромное замешательство.

Это и осталось для них одной-единственной ночью – ни она, ни Гвидо больше даже не предпринимали попытки повторения, – и Юлия ничего не сказала Мануэлю об этом. Эта ночь, решила она про себя, принадлежит только мне одной.

Мануэль был изобретательным любовником, и они до сих пор не потеряли удовольствия от сближения своих тел. Не нарядиться ли ей во что-нибудь воздушно-прозрачное и не подняться ли еще раз к нему? Юлия снова отбросила от себя эту идею. Это было прекрасно, что муж читал ее письма, зачем же она будет мешать его рандеву с юной возлюбленной?

Разве что любовь сына так его волнует…

Томас был счастлив, без сомнения, таково было впечатление у Юлии, и у сына были все основания для этого. Анна была моложе Томаса, изящная женщина с хорошим чувством юмора и неподдельным шармом, и с такой легкостью, что весьма подходило ему, склонному к задумчивости. Год назад его бросила девушка, любовь с которой длилась несколько лет, она, можно сказать, бросила и их с Мануэлем, так как Зельма часто бывала у них дома и они впустили ее в свое сердце. Тогда Зельма объявила Томасу, что познакомилась с другим мужчиной и пережила с ним что-то новое и неведомое, поэтому хочет расстаться с ним. Томас после этого сник и приходил домой вялым и апатичным. Им Зельма написала прощальное письмо, где благодарила их за то, что они ее так хорошо приняли, но добавила, что она еще не готова связать себя крепкими узами. Через полгода она вышла замуж за этого нового и неведомого.

Поэтому Юлия решила – при всей симпатии, которую она сразу испытала к Анне, – вести себя сдержанно. Если они опять получат похожее письмо, то тогда, полагала она, это будет не так болезненно. В то же время она замечала, как трудно дозировать свою привязанность.

И Мириам симпатизировала Анне, с которой познакомилась еще раньше.

Мириам, как и Анна, посещала актерскую школу в Цюрихе и жила с двумя подругами в доме, предназначенном на слом. Там часто производились работы, и тогда там было слишком много шума, как было и сейчас, и Мириам с удовольствием возвращалась на несколько дней в дом в Эрленбахе, где ее ждала ее комната.

Что же думает Мануэль о новой подруге Томаса? Поначалу, что Юлия себе никак не могла объяснить, муж чуть ли не испуганно реагировал на девушку, он повел себя как-то смущенно, а ведь именно это ей когда-то в нем так нравилось. Возможно, ему просто требовалось еще какое-то время, чтобы отвыкнуть от общения с Зельмой. Его вопрос о родителях Анны показался ей преждевременным, как будто речь уже шла о свадьбе. Ну, хорошо, зато они уже знали теперь, что родители Анны довольно рано развелись, что ее мать умерла четыре года назад от рака матки и что у нее с отцом почти нет никаких контактов. Тем более странным казался открытый, дружелюбный нрав Анны, чего следовало бы ожидать только от человека, у которого в жизни все в порядке.

Юлия наконец глубоко вздохнула.

Лучше всего было бы ей сейчас, немедленно подняться к мужу и поговорить с ним обо всем, спросить его, почему он из-за Анны потерял сон, и не хочет ли он рассказать ей о своих изменах, и не должна ли она ему рассказать о своей, и не чувствует ли он радость от того, что они вместе идут навстречу старости, и что он думает, что жизнь – это только сон, и не стоит ли ей купить ему новую синюю пижаму, и не испытывает ли он иногда страх – страх смерти…

11

Мириам сидела в своей комнате, разложив перед собой либретто и свои записи. Послезавтра должны начаться заключительные репетиции, и она все еще не была уверена, верен ли ее подход к трактовке пьесы. Она была выпускницей режиссерского класса, и перед ней стояла задача на втором курсе сделать инсценировку пьесы Георга Бюхнера «Леонс и Лена». У Мириам на это было пять недель, и тут у нее появились проблемы.

Одна из проблем заключалась в том, что она эту пьесу, которую Бюхнер обозначил как комедию, вовсе не находила веселой. Вторая, еще более серьезная, – она вообще ее не понимала. Некий принц и некая принцесса, не будучи знакомы друг с другом, должны были пожениться, оба сбежали из дворцов, познакомились во время бегства, ничего так и не узнав друг о друге, вернулись назад переодетыми, и король, который любой ценой должен сыграть свадьбу, так как он уже объявил о ней, женит их под личинами их масок, потом они снимают маски, и оказывается, что они и есть те принц и принцесса, чья свадьба была назначена. Принц радуется, в отличие от принцессы. «Меня обманули», – говорит она, и на этом пьеса заканчивается.

Что могло подвигнуть юного автора выдумать такой сюжет? Мириам было сейчас двадцать четыре, Бюхнер умер, когда ему было двадцать три года.

«Сатира на немецкие малые государства», – прочитала Мириам короткое описание пьесы в Интернете. Она попробовала перенести действие в Швейцарию – это тоже малое государство – и вместо идиота-короля ввела в пьесу ужасный Федеральный совет, который действовал как самодержец, принцессу Лену изобразила негритянкой, которая, сняв маску, привела в ужас членов Федерального совета, но все это как-то не сходилось.

Тогда Мириам решила подчеркнуть сказочность пьесы. Ей мерещилась театральная декорация в виде гигантской книги, страницы которой перелистывались с каждой новой сценой. Книга должна быть изготовлена таким образом, чтобы актеры появлялись на сцене через дверь в ее странице.

То, что пьеса с самого начала не обещала ничего, кроме скуки, казалось девушке опасным. Изображение скуки, опасалась она, скоро само превратится в скуку. Поэтому она пришла к идее монологи Ленонса и Валерио в начале пьесы произносить в бешеном темпе, в то время как сцена появления короля должна быть сыграна в замедленном ритме.

Следует ли этот принцип сохранить на протяжении всей пьесы? Прыткие индивидуумы против катка государственной власти? Или, может быть, потом этот принцип вывернуть наизнанку: принц и Валерио говорят медленно, государственная власть бормочет быстро? Но зачем?

Принц, принцесса, король, замок – когда-то Мириам с удовольствием фантазировала на эти темы. В пятнадцать-шестнадцать лет, когда она ходила в кантональную школу в Кюзнахе, девушка писала каждый день по нескольку строчек стихов, и во многих этих стихах рисовались картины из мира сказок.

Мириам поднялась и подошла к сундуку, где она в детстве хранила свои игрушки, своих кукол; со временем он стал хранилищем для ее тетрадей. Сундук был на замке, и Мириам всегда носила ключ с собой. Была уже полночь, девушка устала и больше не могла серьезно работать, поэтому ей захотелось немного полистать старые тетради в поисках своих утраченных сказочных королевств.

Мириам тогда покупала себе разноцветные тетради, форматом чуть больше чем А 4, с обложками, которые были красными, желтыми, зелеными или синими. Мириам открыла крышку сундука, и там лежали все они. Она вынула синюю тетрадь, раскрыла ее и прочитала предложение на первой странице: «Я стала дворцом».

Девушка стразу же вспомнила, когда она это написала. Отец упрекнул ее в том, что она небрежно одевается и не обращает внимания на свою внешность. Она любила носить джинсы, которые были надорваны на коленях, длинные мужские рубашки, свисавшие до колен, и сверху надевать куртку. Что больше всего раздражало отца, это кусок рубахи, который болтался из-под куртки. Можно подумать, что она из бедной семьи, сказал он однажды. И тогда Мириам ушла в свою комнату и написала это предложение.

Девушка перевернула страницу.

«Сколько здесь комнат, о которых никто не знает».

Это было написано на правой странице. Левая была пуста.

Мириам листала дальше и нашла предложение, которое ее удивило:

«Король мучает принцессу разговорами».

И здесь Мириам вспомнила, по какому поводу это было написано. Отец спросил ее, что она сегодня проходила в школе, и она сказала, что Гёльдерлин сошел с ума в тридцать два года. Он слышал голоса. На это отец возразил, что восприятие голосов, которых никто другой не слышит, порождения, которые производятся самим человеком и которые не контролируются его нервной системой… во всяком случае, он сравнил это с тиннитусом, одной из своих излюбленных болезней. Она тогда стала настаивать на том, что Гёльдерлин действительно слышал голоса, на что отец ответил, да, он их действительно слышал, но он не знал, что он сам их продуцирует, и если бы врач мог объяснить поэту, что тот просто болен тиннитусом, тогда он, возможно, и не сошел бы с ума.

Так что, безумие Гёльдерлина всего лишь обычный случай для врача ухо-горло-нос? Такие разговоры возмущали Мириам, но она не могла спорить с отцом, ей казалось, что он просто не хочет ее понять.

«Королева идет в школу совсем одна».

Мать для нее всегда оставалась занятой своей профессией. В детстве Мириам часто восставала против этого, особенно когда задавали программу на день, которая могла выглядеть так: «Сейчасмысначалаедемкмамимами, оттудаятебязабираюсновапослеобедаивечероммыидемспапойвтеатритогдаприходитБарбара». Матери принадлежало стойкое выражение, которое она произнесла после одного из таких объявлений, ставшее затем семейной цитатой: «Больше всего я люблю, чтобы дни проходили как всегда».

Но чем Мириам становилась взрослее, тем больше ей нравилось, что ее мать не принадлежала к тем людям, кто не умел делать ничего другого, кроме как заставлять себя слушаться, и с ней не было таких разногласий, как с отцом, возможно потому, что она постоянно имела дело с молодыми людьми возраста своей дочери.

«Посмотри на нежные ножки принцессы, когда она их наконец раскинет?»

О, это было крутое предложение, Мириам не могла не засмеяться и подумала о Романе, первом друге, с которым она закрутила роман и который хотел переспать с ней, но в конце концов оставил ее в покое, так как она на это не могла решиться.

Страх перед СПИДом сделал эти первые любовные переживания весьма не простыми. Мириам тогда рассуждала так: мужчина должен сначала предъявить медицинское свидетельство вкупе с презервативом, прежде чем его можно будет принять в любовники.

Ее первая ночь любви была, однако, скорее недоразумением, она решила отдаться Оливеру, потому что ее расстраивало, что она в двадцать лет все еще оставалась девственницей. Эти отношения долго не продлились, как и все прочие отношения, в которые она потом вступала. В настоящее время у нее не было любовной связи. Сказочный принц, который должен быть одновременно нежным и мужественным, еще не появился перед воротами ее дворца.

Иногда Мириам пыталась разгадать загадку брака ее родителей. Странно, что два человека так долго живут вместе… Что было молитвой Леонса? «Жениться! Это то же, что выпить всю воду из колодца». Тем не менее у девушки сложилось впечатление, что родители любят друг друга, пусть не страстно, однако нежности они не утратили. Есть ли у отца подруга? Или тайный любовник у ее матери? Мириам не могла себе этого представить, и даже сама мысль об этом казалась ей невозможной.

«Принц склоняется над зацелованной до смерти лягушкой».

Это был Томас, над интересами которого к естественным наукам сестра частенько посмеивалась. Как хорошо, что у него опять появилась подруга, и как хорошо, что это была Анна. Анна училась на втором курсе актерского класса, и Томас с ней познакомился благодаря ей на одном из праздничных вечеров в театральном училище. Анна очень нравилась Мириам. В ее экзаменационной работе она должна будет играть Лену.

И наконец, предложение почти в самом конце тетради, на котором Мириам запнулась, всего три слова: «Я – это я».

Но это же сказал король в пьесе Бюхнера, именно так. Мириам взяла сценарий и нашла это место. «„Когда я говорю так громко, я не могу понять, кто говорит – я или кто-то другой“, – сказал он перед этим». И затем в скобках «после долгого раздумья», и затем «Я – это я».

Мириам была ошеломлена. Ее старая синяя тетрадь как раз годилась для бюхнеровского королевства. Почему бы ей даже не взять оттуда цитаты для своей инсценировки – скажем, что говорит принцесса с нежными пальчиками или принц с зацелованной до смерти лягушкой?

И то, что в скобках, можно будет прочитать вслух, даже задействовав для этого хор придворных, и король может быть представлен гротескной пантомимой, изображающей задумчивость. А идею с медлительностью в любом случае не стоит оставлять без внимания, это будет медлительность власти, которая не спеша минует столетия и всегда утверждает свою волю. Даже над двумя влюбленными, которые хотят жить своей жизнью, но не могут избежать предначертанной им судьбы.

12

Анна вышла из душа, сбросила на растянутую на полу овечью шкуру купальное полотенце, которым была обернута, положила сухое махровое полотенце на влажное пятно на простыне и снова заползла к Томасу в постель.

– Вот, – сказала девушка и поцеловала Томаса в мочку уха, – определенно ничего не случилось. Это же как раз последний день моего периода.

В тот день они приехали из Эрленбаха в Цюрих в однокомнатную квартиру Томаса, и, когда им захотелось вместе лечь в постель, он потянулся к ящику ночного столика и обнаружил, что там больше не осталось презервативов.

Теперь они лежали рядом под одеялом. Анна положила голову Томасу на плечо и рассматривала на стене напротив плакат с планетой Земля, который при свете свечи казался еще больше, чем при дневном свете.

– Достойный конец прекрасного воскресенья, – сказала она и засмеялась.

Томас заурчал, как кот:

– Ты была великолепной воскресной дамой.

– Смотри, – засмеялась Анна, – скоро будет понедельник.

– Не важно, – усмехнулся Томас, – я счастливчик – воскресный ребенок.

– Правда?

– Да. А ты?

– А я вообще не знаю. Никогда не спрашивала у матери.

– Ты можешь быть только воскресным ребенком.

– Да что ты, я скорее дитя понедельника.

– Дитя воскресенья. Твоя мать, несомненно, об этом позаботилась.

– Если бы это можно было планировать.

– Почему нет? Моя мать утверждает, что она меня выдерживала до полуночи.

– И когда же ты появился на свет?

– В десять минут первого, уже в воскресенье.

Анна засмеялась:

– Теперь все ясно. Ты дитя ночи. Твоя мать хорошо постаралась. И вообще, – продолжила она, – милые у тебя родители, весьма себе на уме, оба.

– Что ты, – возразил Томас, – мы вообще-то всегда жили дружно.

– Никогда никаких скандалов? Из-за тряпок, гулянок, девочек, школы, денег?

– Все путем, – сказал Томас и заметил, что этот допрос ему несколько неприятен; уж лучше бы он сейчас признался в глубоком разладе с родным домом, что уже давно заставило его почувствовать себя одиноким.

Но его детство было легким и безоблачным. Бесконечные радостные дни всплыли в его памяти. Вот он безмятежно играет в саду с Мириам, теперь он будет отцом, а она – матерью, и медведь-панда – это мальчик, и кукла – это девочка, панда – ленивая обжора, кукла прилежна и заносчива, и потом они играли в софтбол на площадке гаражной крыши, не друг против друга, а друг с другом, как долго они могли перебрасывать мяч туда и сюда, чтобы он не падал, он завел дневник, куда заносил результаты, рекорд был где-то под восемьсот, и потом он стал бойскаутом, и они шли по следу и запутывали следы, сменяли посты и жгли костры в Эрленбахском ущелье, школа не стоила ему никаких усилий, он легко поступил в гимназию в Цюрихе, в Ремибюле, на литературно-языковое направление, с латынью, и каждую зиму он ездил кататься на лыжах и заниматься сноубордингом в Понтрезину, где его родители купили квартиру, и дом в Эрленбахе тоже принадлежал им, и, когда однажды речь зашла о том, чтобы приобрести земельный участок в Фельдмайлене, чтобы там построиться, он и Мириам защищали их дом с башенкой, который так нравился им обоим. Над верхней комнатой в эркере, где располагался кабинет отца, было еще небольшое чердачное помещение под скатом башенной крыши с круглыми окошками на Цюрихское озеро, и это было излюбленным местом Томаса, особенно при надвигающейся грозе, когда черные плотные тучи раздувались над другим берегом, как духи в бутылках, и на берегу озера зажигались оранжевые огни, предупреждающие о буре, и потом сверкали первые молнии и прокатывался гром над озером, и тогда Томас любил сидеть там, на старом заморском чемодане, и смотреть в окно.

– Ты ссорилась со своей матерью?

– Ужасно, – сказала Анна.

– Из-за чего?

– Из-за всего. Мне казалось, что мы абсолютно разные. Она для меня была слишком хаотичной. Без постоянной работы, часами болтала по телефону с подругами, вместо того чтобы помочь мне с заданиями, не убирала посуду, разбрасывала белье, она была красивой и привлекательной женщиной, иногда приводила домой своих поклонников, из которых никто надолго не задерживался. А я была мещанкой. Как будто я была матерью, а она моей дочерью, и я уже рано начала ее критиковать, и это она выносила с трудом.

Анна вспомнила, как однажды, когда она проснулась ночью и ей захотелось к матери, она увидела висевшее в коридоре чужое пальто, и из спальни послышались стоны. Тогда она написала на листке бумаги: «Мама должна со мной ласкаться, а не с тобой, ты, обезьяна» – и сунула записку в ботинок под пальто. «Со мной» она подчеркнула красным карандашом. Мать тогда ее упрекала, что этот мужчина только из-за нее не пришел больше, а ведь с ним она надеялась завязать крепкую дружбу. Но если он только из-за этого так обозлился, то он не может быть матери настоящим другом, сказала тогда Анна.

– Ты знаешь, какие слова моей матери меня больше всего раздражали?

Конечно, Томас этого не знал.

– Ты же была моим желанным ребенком, говорила она. И после этих слов как минимум три часа не разговаривала со мной.

– А твой отец?

– Я его совсем не знала. Они развелись, когда мне было два года. Родительские права получила моя мать, и отец был, видимо, рад, что ему не придется заботиться обо мне. Я его увидела в первый раз на маминых похоронах.

– И что?

– И ничего. Он мне не понравился. Я никогда не была такой несчастной, как в тот вечер. Потеряла мать, да и отца тоже.

– Могу я наконец взять тебя в свои объятия? – спросил Томас и притянул девушку к себе.

– Теперь я в твоих объятиях, больше мне ничего не надо.

Томасу показалось вдруг невероятным, что он лежит в постели с такой красивой и такой желанной женщиной.

– Ты знаешь, – сказал он, – я так счастлив!

– Ты знаешь, – сказала Анна, – я тоже. Но теперь, мне кажется, мне надо поспать.

– Я буду тебя охранять, – улыбнулся Томас.

– Тогда я спокойна, – пробормотала Анна и повернулась на другой бок, – но только смотри не засни сам.

Томас прижался к спине девушки и положил на нее свою руку так, чтобы ладонью касаться ее волос.

Раньше он часто в своих фантазиях воображал себе, что однажды женщина с трудной судьбой будет искать у него защиты и он тогда отдаст все свои силы на ее спасение. Впрочем, он представлял себе женщину слабым существом, почти терпящим кораблекрушение, и тут он приходит на выручку.

Анна не была слабой, напротив, она точно знала, чего она хочет, и она знала это и без него, Томаса. Откуда это? Она была на четыре года младше его. Четыре года назад Томас прервал свою учебу на врача и решил вместо этого изучать экологию. Ему понадобилось много времени, чтобы решиться на такой шаг.

Томас попытался представить себе, как бы он рос только с матерью, будучи у нее единственным сыном. Никакого дома с башенкой, никакого Эрленбаха, никакой Мириам, только трехкомнатная квартира в непривлекательном квартале на окраине Цюриха, в Швамендингене или Ёрликоне. До вечера в группе продленного дня, зимние каникулы в каком-нибудь школьном лагере в Вализе. И потом, за год до окончания школы, его мать умирает от мучительной болезни, и на похоронах какой-то ворчливый пожилой мужчина подходит к нему, протягивает руку и говорит:

– Я твой отец.



Томас не мог себе такого представить. Но женщина рядом с ним, которая сейчас глубоко и ровно дышала, не нуждалась в такой фантазии, она сама пережила это. На него снова нахлынула волна счастья, ведь это именно ему позволено любить эту женщину, да и она тоже любит его. То, что он будет ее защищать, это он только что произнес в шутку, но это было для него и вполне серьезно. Но от чего защищать? Разве самое плохое не было уже позади?

Чего бы Томасу не хватало, живи он без отца? Горные прогулки на Пик Лангуард, на Пик Чиерва, разве не совершал он их с матерью? Его мать любила бродить по долинам, вдоль горного ручья и снова вниз, но вершина горы всегда оставалась мужским делом с тех пор, как Томасу стукнуло двенадцать или тринадцать лет.

Вести разговоры ему всегда было легче с матерью, но серьезность, с какой его отец относился к своей профессии, что было для него само собой разумеющимся, Томаса всегда впечатляла. Уже вскоре после своего поступления в кантональную школу он выразил желание стать врачом, ему просто ничего другого не приходило в голову. Он просто хотел стать таким, каким был его отец. Поэтому он очень боялся того момента, когда ему придется объявить о своем решении порвать с медициной, и тем неожиданней была для него реакция отца на это. Он, слегка приподняв брови, только спросил: «Так, значит, ты обнаружил, что экология тебя интересует больше, чем медицина?» Когда Томас в ответ подтвердил, что так и есть, отец просто заявил: «Тогда все в порядке. Хорошо, что ты понял это сейчас, а не на третьем году обучения, будучи уже врачом-ассистентом».

Но мать тогда очень испугалась, и она спросила отца, не значит ли это, что он уже раньше для себя понял это, на что отец с улыбкой ответил: «Ты не могла себе такого даже представить, верно?»

Говорил ли отец все это серьезно или нет, было не понятно: он не захотел дать отчета. Но он спросил Томаса, как обычно, в конце месяца, сколько ему нужно денег, и вручил пару сотенных бумажек, не потребовав, чтобы сын оплачивал свою учебу сам.

А если действительно у его отца была другая цель в жизни? Он не стал профессором. Заниматься публикациями ему всегда было противно, сказал он однажды. И даже статус главного врача больницы был выше, чем у оперирующего дипломированного врача частной клиники. Томас решил на будущее когда-нибудь спросить его об этом.

Но чем дольше Томас размышлял о своем отце, тем более его образ становился несовместимым с тем блеклым истуканом, который при погребении его матери поведал бы ему, что он его отец. Тогда он попытался вообразить себе своего собственного отца, как бы он отделился от траурной группы, подошел к нему, все еще стоящему у открытой могилы своей матери, положил ему руку на плечо и признался ему, что он его отец.

Но и эта фантазия никуда не годилась, ибо для таких людей, как его отец, не могло быть никакого повода, чтобы все свою жизнь скрывать от него, что он его сын.

Это все были модели, мысленные модели, и их никак нельзя было применить к собственной жизни. Он был все-таки Томас, а не Анна.

И он любил Анну.

13

Мануэль проснулся, включил лампу возле софы и посмотрел на часы. Без четверти четыре. Кто-то постучал. Он встал, подошел к двери и открыл ее. В прихожей никого не было. И на лестнице, ведущей на нижний этаж, откуда струился свет ночника, который горел постоянно, никого.

– Юлия? – спросил он вполголоса.

Стояла тишина.

Мануэль смущенно вернулся на место своего ночлега. Стакан на столе был пуст. Значит, он все-таки принял рогипнол, надо было хорошо постараться, чтобы разбудить его.

Он был уверен, что кто-то постучал. Или он видел такой сон? Он не мог ничего вспомнить.

Он лег, выключил свет и сразу же снова погрузился в тяжесть искусственного сна.