Счастье, что он начался только сейчас, а не в банке, во время ограбления… там я, наверное, продержалась на адреналине. А вот теперь получу все по полной программе.
Черт, как неудобно перед Орловским!
– Ох… извините… – с трудом выговорила я между приступами кашля. – Со мной такое бы… бывает…
Я снова закашлялась и с трудом проговорила:
– И лекарства, как назло, нет…
Орловский посерьезнел, взял меня за руку, поймал глазами мой взгляд и заговорил глубоким властным голосом:
– Слушайте только мой голос! Вас ничего не беспокоит, вы дышите спокойно и ровно… спокойно и ровно… представьте, что вы плывете в теплом полуденном море, вы погружены в прозрачную, пронизанную солнцем зеленоватую воду… эта вода окружает вас со всех сторон… она проникает в вас… вы сами становитесь этой водой, этой теплой зеленоватой водой… растворяетесь в ней…
И можете представить – мне действительно стало тепло и спокойно, как будто я и правда плаваю в теплом тропическом море, пронизанном солнечным светом.
Кашель прекратился, дыхание постепенно выровнялось, стало спокойным и глубоким…
Я выждала еще немного, прислушиваясь к своим ощущениям, и наконец проговорила:
– Спасибо вам… как это вам удалось?
– Опыт… мне приходилось иметь дело с такими приступами. Кстати, часто с вами случаются такие приступы?
– Ох, часто… с самого детства… чего только я не принимала, к каким только врачам не обращалась…
– Я хочу вам предложить: приходите ко мне в кабинет, мы проведем с вами несколько сеансов, и я надеюсь, что они вам помогут. Помогут избавиться от этих приступов. – Он внимательно взглянул на меня и добавил: – Это самое меньшее, чем я могу вам отплатить за то, что сегодня вы сделали для меня.
– А вообще, кто вы по специальности?
– Я врач-психиатр.
– Психиатр? Но разве мои приступы имеют психическую природу? Все врачи считали, что это аллергия.
– Аллергия? И на что?
– Это они не выяснили…
– И не выяснят. Потому что я не сомневаюсь – причина вашей болезни находится в вашей психике. А те медикаменты, которые вам выписывали, не приносили ничего, кроме вреда. Ведь все они далеко не безобидны. Особенно если лечат не от того, чем вы больны.
– Не от того?
– Я уверен. Проблема в психике, и за несколько сеансов я надеюсь найти ее и устранить.
– Ох… звучит очень заманчиво. Но сейчас мне нужно вернуться на работу. Мне с трудом удалось отпроситься.
– Да, и меня давно уже ждет ваша мама.
– Только я вас прошу… нет, я вас просто умоляю – ничего не рассказывайте ей о нашей встрече! Не было меня здесь, вообще понятия не имею об этом банке!
– Само собой. Неужели вы думаете, я не понимаю?
Ромуальдыч открыл мне дверь очень озабоченный.
– Вот хорошо, что ты пришла, – сказал он, – а то я тут прямо не знаю, что и делать…
– Сейчас разберемся! – бодро пообещала я, думая, что у него проблемы с Бастиндой.
Я ведь уже говорила, что ладить с нашей Бастиндой очень трудно, особенно во время работы. То есть какая она, к примеру, у себя дома или на отдыхе, наш коллектив понятия не имеет, потому что в неформальной обстановке никто с ней не сталкивался, ни у кого нет никакого желания это делать.
Тот, кто находится одновременно с ней в офисе, еще может избежать скандалов и грубостей, нужно просто как можно меньше попадаться ей на глаза, по возможности обходить ее. А вот вытерпеть нашу Бастинду, к примеру, целый рабочий день, да еще наедине… на такое, пожалуй, способна только я. Правда, в последнее время стало гораздо лучше, зря наговаривать не стану.
Очевидно, Ромуальдыч переоценил свои силы, и теперь терпение его на исходе.
Он молча провел меня по лестнице в подвальное помещение, где мы всегда пили чай. Однако на столе не было чашек, валялись там какие-то бумаги и пахло лекарствами.
Ну да, именно так пахнет иногда в нашей квартире, когда мама пытается уверить меня, что я доведу ее своим поведением до сердечного приступа. Разумеется, это все делается на публику, то есть мама устраивает театр одного актера и одного зрителя, то есть меня. Она демонстративно держится за сердце и пьет какие-то капли.
Поскольку я твердо знаю, что сердце у нее здоровое (подсмотрела в ее медкарте), а нервы вообще как канаты, то просто делаю вид, что ничего не понимаю. Маме очень быстро надоедает считать себя больной, и она убирает капли подальше.
Так вот, сейчас в комнате пахло такими каплями, из чего я сделала вывод, что ничего особенного не происходит. Но вид Ираиды Павловны, лежащей на диванчике, меня не обрадовал.
Во-первых, я никогда в жизни не видела ее лежащей. И никто из коллег не видел. Во-вторых, она была здорово бледная. Просто до синевы. Но, возможно, так только казалось, потому что лицо ее я видела в необычном ракурсе.
– Вот только не надо ахать и охать! – поморщилась Ираида, увидев меня. – И суетиться не надо.
Вот клянусь вам, что я не то что ахнуть – и шагу вперед сделать не успела, а уж суетиться и подавно.
– Что-то ей нехорошо… – проговорил Ромуальдыч неуверенным голосом.
– Со мной все в порядке! – Ираида сделала попытку сесть, но поморщилась и плюхнулась обратно на диван, а я поняла, что здесь явно не мамин случай, а что Ираиде и правда плохо.
– Скорую вызывали?
– Какое там! – Ромуальдыч отвернулся. – Она и слышать не хочет, да к тому же скорая сюда и не приедет, потому что у дома адреса официального нету… – Он отвернулся.
– Я домой поеду, отлежусь! – Ираида сказала это твердо.
То есть ей казалось, что твердо, но я-то прекрасно знаю, как звучит ее голос, когда она в хорошей форме. Однако и спорить с ней – себе дороже обойдется.
– Но за руль вы не сядете! – твердо сказала я. – Об этом и речи не может быть! Такси вызовем!
– Точно, машину здесь, во дворе, оставьте, ничего с ней не случится, – поддакнул Ромуальдыч.
Я решила взять с собой лампу, потому что очень не хотела с ней расставаться. Ну да, я подсела на эту лампу, если честно. Мне уже не хватало этих видений, странных фигур, плывущих по стенам, незнакомого экзотического запаха.
В конце концов, кому от этого плохо? Пока от видений была только польза. Я спасла Ираиду, я спасла Орловского, в конце концов, я спасла собственную мать! Кстати, как она там, удалось им поладить с Орловским или нет? Хотелось бы, чтобы все было хорошо, уж больно симпатичный мужчина…
Я быстро смоталась в соседнюю комнату, завернула лампу в те же самые пожелтевшие старые газеты и сунула в пакет с логотипом нашего офиса. Отвезу ее домой, с мамой проведу строгую беседу, а больше никто лампу не тронет – Белоглазый злодей мертв.
То есть я уверена, что, падая с такой высоты, он расшибся насмерть. А если не насмерть, то наверняка переломал себе все конечности и умер там, в подземелье, без помощи.
Я прислушалась к себе и поняла, что совершенно спокойна по этому поводу.
Такси прибыло быстро, мы погрузили туда Ираиду вместе с ее огромным портфелем.
– Я с вами поеду! – заявила я, прежде чем она собралась прощаться. – И не спорьте!
Она так удивилась моему тону, что промолчала.
Дом у нее был новый, в подъезде чисто, лифт двигался мягко и бесшумно. Мы не встретили никого из соседей, и это было хорошо, поскольку что-то мне подсказывало, что с соседями при ее характере наша Бастинда не слишком ладит.
При выходе из лифта Ираида покачнулась и едва не упала, так что мне пришлось взять из ее рук ключи и самой открыть дверь.
В прихожей было просторно и чисто, не стояло ничего лишнего, только на вешалке валялась черная меховая шапка. Это летом-то? Моль же поест.
Не то чтобы я такая аккуратная хозяйка, но мама отчего-то боится моли больше всего на свете, она бесконечно перетряхивает зимнюю одежду, перекладывает ее пакетиками с лавандой, а также сухими корочками апельсина, вешает в шкаф такую круглую деревянную штуку, в которую наливается душистое масло – в общем, ведет с молью борьбу не на жизнь, а на смерть.
Надо сказать, победа всегда на ее стороне.
Ираида тяжело опустилась на пуфик, так что я, несмотря на ее яростное сопротивление, сама расшнуровала ее кроссовки.
– Так, а теперь пойдемте потихонечку, приляжете… – Мы двигались вперед черепашьим шагом.
Квартира была большая и очень просторная, то есть не было почти никакой мебели. В спальне только кровать, простой письменный стол, жалюзи на окне, а другая стена была занята встроенными шкафами. Что ж, просто и удобно… И никаких фотографий и картинок на стенах, а также никаких безделушек на подоконнике, никаких журналов на тумбочке возле кровати.
Представив себе Бастинду, читающую на ночь дамские журналы, я фыркнула. Правда, тут же устыдилась, потому что слишком тяжело опиралась она на мою руку, похоже, и правда ей плоховато.
Покрывало на кровати было дорогущее, плотное и стеганое, мама называет такие зимними.
И еще оно совершенно не подходило к цвету стен и к жалюзи. Уж таким-то вещам мама с ее вкусом смогла меня научить.
– Ираида Павловна, – я загнула покрывало и помогла ей лечь, затем подложила вторую подушку и расчесала сбившиеся волосы с пробивающейся у корней сединой, – может, вам чаю или водички?
– Ага… – с трудом проговорила она, – только… сквозняк, ты дверь закрыла? Трюша, Трюша…
О чем это она? Неужели заговаривается? Это плохо.
Чтобы ее успокоить, я пошла в прихожую, проверила дверь и, услышав сбоку какое-то шипение, осмотрелась. И каково же было мое удивление, когда меховая шапка на вешалке пошевелилась и показались два зеленых глаза!
Потом вытянулась одна когтистая лапа, потом другая, и огромный котище спрыгнул с вешалки на пол. Звук был такой, как будто уронили старый матрац, причем этажа с пятого, не меньше. Кот вытянул передние лапы, потом задние, потом сгорбился, потом распрямился и посмотрел на меня очень неодобрительно.
– Хорош! – невольно сказала я.
Кот и правда был красавец: очень пушистый, совершенно черный, только на кончике хвоста несколько белых волосков.
Он сделал пару шагов в мою сторону, раскрыл розовую пасть и громко… нет, не мяукнул, то, что он выдал, никак нельзя было назвать мяуканьем. Это было бы просто оскорбительно. Кот издал громкий крик густым басом: МАУ!
Я даже вздрогнула, а из комнаты послышался слабый голос:
– Трюша, Трюша…
Кот аккуратно обогнул меня, как будто я была лужей на асфальте, и пошел в спальню.
Как выяснилось, кота звали Трюфель, к хозяйке на постель он не прыгнул, хоть она его и звала, покрутился по комнате и ушел.
Я уговорила Ираиду выпить чаю и отправилась на кухню. Там тоже было чисто и просторно, никаких разноцветных прихваточек, салфеточек и вязаных кукол на чайник, простые керамические чашки без всякого рисунка, обычные стальные приборы, блестящая металлическая сахарница.
– МАУ! – послышался вопль снизу, так что я едва не выронила чашку.
Надо же, подкрался неслышно…
Кот подошел к холодильнику и тронул лапой дверцу, после чего снова заорал. На этот раз я была начеку и ничего не уронила, потом заглянула в холодильник и нашла там кошачий корм. Если честно, то больше ничего особо съедобного в холодильнике и не было. Чем же сама Ираида питается?
Я вывалила коту солидную порцию корма в его миску (она, кстати, была нарядная, яркая, с картинками). Кот подошел к миске, понюхал еду и сморщил нос. Затем брезгливо дрыгнул ногой и вышел из кухни, не оглянувшись.
– Ну ты и нахал! – сказала я и пошла к Ираиде.
Вид ее мне не понравился. Бледность не прошла, и губы синюшные остались. Чашку она взяла с заметным трудом, отпила глоток и отставила, отказавшись от сухарей и окаменевших пряников, которые я нашла у нее в буфете.
– Как вы?! – спросила я, только чтобы что-то сказать, ясно было, что Ираиде не так чтобы хорошо.
– Не уходи, – сказала она, увидев, что я метнулась на кухню, – ничего не нужно, просто посиди со мной.
Голос был тихий, слова давались ей с трудом, вот вы не поверите, я совершенно не узнавала нашу Бастинду! И это наводило на нехорошие мысли, видно ей и правда плохо.
– Славная ты девочка… – продолжала Ираида совсем тихо, – добрая, заботливая… наверно, счастливая, с таким характером…
Я не поверила своим ушам. Это я-то счастливая? Я – неудачница, без профессии, с образованием, которое, в общем, ничего мне не дало, без всякой надежды на успешную карьеру, на замужество, на детей…
Я твердо уверена, что у детей непременно должны быть мама и папа, причем хороший папа, а не как мой, который меня с трех лет и в глаза не видел, так что я его вовсе не помню. Поэтому насчет детей вопрос остается открытым.
И вот Ираида утверждает, что я – счастливая? Нет, у нее точно с головой не в порядке. Но я не стала ее разубеждать, а села рядом с кроватью на стул.
– Знаю, что вы все в офисе про меня говорите, – заговорила она едва слышно. – Думаешь, ничего не слышу и не замечаю?
Я вспомнила, как мы все в офисе ржали, когда подарили ей фиолетовый шарфик, и даже начальник еле сдерживался. Оказывается, Ираида все понимала.
Мне стало стыдно.
– Знаю, что характер у меня сложный, – говорила Ираида, – но очень меня раздражают ленивые люди и те, которые в работе ничего не соображают. Я считаю, что уж если работает человек, то нужно делать это хорошо.
Ну понятно, у нее-то, кроме работы, в жизни ничего нет, а у людей и другие интересы есть.
Это не про меня, конечно, тут же одернула себя я, у меня вообще никаких интересов, и работа эта, от которой Ираида без ума, меня совершенно не интересует. Подумаешь, жучки-древоточцы! Есть они, нет их, мне, как говорится, по барабану.
Тут перед глазами встала падающая кариатида. Да, уж с ней-то жучки потрудились отлично! Да, наверно, я не права, но до чего же мне надоели старые дома и трухлявая древесина!
Только не буду этого говорить Ираиде, она и без того не в лучшей форме.
– Вот думаешь небось, злая, противная тетка, – бормотала Ираида, – характер вредный у нее от полного одиночества, и то сказать, кто с такой уживется, какой мужчина на нее посмотрит? А у меня ведь все было – и муж, и ребенок…
В первый момент я подумала, что ослышалась, и немудрено, потому что Ираида бормотала очень тихо. Я внимательно посмотрела на нее и забеспокоилась, потому что вид у нее был – краше в гроб кладут (тьфу, тьфу, чтобы не сглазить). Лицо не бледное, а какое-то серое, губы едва шевелятся, руки трясутся.
Ой, надо что-то делать, как бы она тут не отрубилась совсем…
– Сиди! – неожиданно в голосе Ираиды прорезались прежние нотки. – Сиди и слушай!
И что было делать? Я снова села на стул.
– Вот приехала я из далекого города… там и не город был, а поселок городского типа. Приехала в институт поступать, сбежала тайно, потому как отчим, сволочь такая, сказал, что никуда меня не отпустит, нечего, мол, дурака валять, работать надо, он и так меня до восемнадцати лет кормил.
И кормежкой этой каждый день попрекал, а мать ему перечить никак не могла. Он еще злился, что я училась хорошо, что книжки читала, сколько он их разорвал…
Ну вот, подумала я, начинается вечер воспоминаний. Как-то некстати все… Не очень мне хочется слушать про несчастное детство нашей Бастинды. И прерывать ее страшно, пока говорит, так, может, хоть в сознании будет.
– Учительница по биологии дала мне денег на дорогу, она же подруге своей написала, чтобы та меня приняла.
Ну, в общем, худо-бедно продержалась я, пока экзамены сдавала, поступила в университет, переехала в общежитие. Учусь себе, подрабатываю, а к весне познакомилась с парнем на вечере каком-то, девчонки меня затащили. Он тоже в университете учился, Сашка Басинский…
В общем, сама не знаю теперь, что нас друг к другу толкнуло, а я, знаешь, все больше про учебу думала, ни с кем и ничего такого у меня и не было до него. А потом к лету как раз сессия была, мне от соседки телеграмма – мама умерла в одночасье. Отчим заставлял ее работать много по дому, и огород большой был, вот сердце и не выдержало, а какие уж у нас там врачи…
Ну, собрали девочки сколько-то денег, да еще матпомощь мне выписали, съездила я домой, на похороны не успела, отчиму деньги оставила, ничего от него, кроме ругани, не получила и дала себе слово, что никогда больше в этот, с позволения сказать, дом не вернусь.
А как вернулась, сессию сдала и только потом поняла, что со мной что-то не так. Пошла к врачу, а он говорит, что поздно уже что-то делать, четыре месяца уже. Ну, пришлось идти к Сашке, а он в это время сессию сдал и куда-то на юг с друзьями закатился.
Пока вернулся, пока то-се, у меня уж живот заметный стал. Узнали в институте, девчонки из общаги и раньше догадались. И пошли мы к Сашкиным родителям. – Ираида жестом показала, что хочет воды. – Родители у него богатые люди были по тем временам, отец ученый-историк, мать не работала, как она говорила, дом вела. А чего там вести, когда домработница Стеша все делала.
Я как пришла в квартиру – так и обалдела, в жизни такого не видела. Четыре комнаты огромные, потолки высоченные, на них плафоны как в музее. Мебель тоже вся старинная, музейная, на стенах картины.
Ну, стол в гостиной белой скатертью накрыт, приборов лежит у каждой тарелки черт-те сколько, рюмок опять же полно.
Как потом выяснилось, Сашка родителям не сказал, что я беременная, сказал, что хочет их с девушкой познакомить. Ну, отцу-то его все было до лампочки, он в своих книгах да монографиях весь был. А вот мамаша Сашкина…
Тут я вспомнила подслушанный разговор Ромуальдыча и доктора Орловского. Академик Басинский! Ну надо же, он и правда нашей Бастинде родственник! Или кем считается отец мужа?
Ну это же надо, значит, она и правда была замужем! И сына родила! И где это все?
– Как за стол сели – так она со мной разговор заводит, вроде бы даже вежливо все, интересуется, откуда я родом, да где учусь, да где живу. Интеллигентно так, Стешу на «вы» называет, меня тоже.
Ну я-то вижу, что она ко мне никакого интереса не испытывает. Что, думаю, делать, как разговор трудный начать? Потому как Сашка перетрусил и вообще делает вид, что он ни при чем.
А тут Стеша меня потихоньку манит на кухню – мол, помочь ей что-то надо. И спрашивает прямо в лоб: «Так ты что, девка, беременная, что ли?» Я растерялась и молчу, так она и говорит, что ей сразу ясно все стало, как я вошла.
Это она, говорит, Анна Валерьевна, ничего не заметила, потому что только о себе думает и на себя, любимую, смотрит. А я, говорит, и со второго месяца могу определить, а у тебя вон вообще небось пять уже, живот-то виден. И даже могу сказать, какого пола ребенок будет.
Вот у тебя, к примеру, точно мальчик, потому как живот торчком стоит. Только от кого конкретно, не скажу. Но в твоем случае все и так ясно: от Сашки. И вот что я тебе скажу, девка: брось ты это дело. Ничего у тебя не получится, не примет она тебя, и Сашку от тебя отведет.
А что же мне делать, спрашиваю, куда с ребенком деваться?
Ну, как-нибудь, она отвечает, молодая да сильная, справишься. Хотя, конечно, трудно будет. Ага, я говорю, ни денег, ни работы, ни жилья. Мама умерла вот только что, больше никого из родных нет.
Тут хозяйка входит: «Вы что тут так долго?» Ну я ей и бухнула сразу, как в воду холодную бросилась. Точнее, как в бассейн с голодными крокодилами. Так, мол, и так, я от вашего сына беременная, пятый месяц, вот справка из консультации. Это меня девчонки научили, чтобы справку взять.
Что тут началось! Какие приличия, какая интеллигентность? Все благородство со свекровушки моей будущей мигом слетело, как начала она орать, кем только меня не обзывала! Я в маленьком захолустном городке жила, отчим простой был грубый мужик, но даже от него таких слов не слыхала.
В общем, хоть квартира и большая, академик все же услышал. Или Сашка его позвал. Прибежали они на кухню, а там уж чуть до драки не дошло. Анна Валерьевна до того в раж вошла, что схватила скалку Стешину да на меня замахнулась.
А дальше я ничего не помню, в глазах у меня потемнело, первый раз в жизни в обморок грохнулась.
Сашка потом мне рассказывал, что здорово академик напугался. Он фигура публичная, а тогда как раз журналисты в силу входить начали. Его куда-то там выбирать должны были, так что скандал некстати был совсем.
А я еще, когда падала, ударилась головой о край плиты, Стеша не успела меня подхватить, все-таки в возрасте уже была, а эта семейка и пальцем не двинула.
В общем, голову расшибла здорово, крови было много. Пришлось им скорую вызывать. А там, конечно, врач все выспросил – кто я такая да как такую рану получила.
Ах, упала, говорите, невестка ваша, беременная, голова закружилась? А что ж вы невестку беременную заставляете у плиты стоять? А может быть, не сама упала, а сыночек ваш ее вот скалкой приложил? Примерно вот в таком духе, напугал их до смерти, а я без сознания нахожусь и ничего сказать не могу.
Ну, выписали меня из больницы, там ребенка обследовали, сказали, что все хорошо, но чтобы впредь была осторожнее. И правда, УЗИ определило, что мальчик будет, Стеша правильно предсказала.
В институте все узнали, пришлось Сашкиным родителям свадьбу устраивать. Из общежития меня турнули, раз у мужа жилплощадь есть, вот и поселились мы в той квартире огромной.
Ох, как же меня свекровь гнобила! Поначалу-то боялась открыто ругаться и угрожать, исподтишка пыталась унизить. Ну, сама понимаешь, я из провинции, какие уж там манеры были, вилкой и ножом пользоваться, конечно, умела, а так никакого воспитания.
Ну, она уж поплясала на моих косточках вволю. Да только того не понимала, что мне плевать было. Я училась, торопилась сессию сдать до родов. Ну и Стеша, конечно, меня поддерживала. То приготовит что-нибудь вкусненькое, то принесет вещички для ребеночка. Свекровь-то денег не давала ни копейки, еще цедила, что ребенок вообще не Сашкин и что надо бы проверить. Ну, тест на ДНК тогда еще не очень был доступен, опять же, не хотели они, чтобы кто-то узнал…
Ираида откинулась на подушки и знаками попросила еще воды.
Я незаметно взглянула на часы.
Значит, торчу тут уже долго, и конца этому не видно. И главное, непонятно, что делать дальше. Оставить ее не на кого, кроме как на кота, а мне бы хоть на работу позвонить. Там небось удивляются, куда мы с Бастиндой подевались.
Она тем временем продолжила:
– В общем, родила я, навалились заботы о ребенке. Пока каникулы, а потом учиться нужно. Я твердо решила, что учебу не брошу, мне нужно скорее выучиться, диплом получить и работу найти. Потому что, судя по всему, жить в этой квартире мне долго не придется.
Свекровь еще больше злиться стала, потому что все хором говорили, что Антоша – вылитый Сашкин портрет, так что ее мечты о том, что я чужого ребенка им подсунула, не осуществились. С Сашкой мы совсем разошлись. И раньше-то любви особой не было, потом беременность у меня тяжелая была, а как родила, он к ребенку и не подходил.
Переехал в другую комнату, у него прежняя жизнь началась – бесконечные гулянки, друзья-подружки, домой в два часа ночи приходил, так что я иногда неделями его не видела. Стеша, конечно, помогала тайком, потому что ей за это доставалось.
Тут академик уехал куда-то лекции читать, и свекровь совсем распоясалась. До того меня довела, что молоко пропало. Ну, перешли на бутылочки, ребенок даже спокойнее стал. Как-то протянула я до лета, девчонки помогали, да и Стеша изредка с ребенком сидела, когда я на лабораторки да на зачеты бегала, сессию сдала, а у нас практика после второго курса. Ну, свекровь согласилась няню нанять от радости, что меня два месяца не увидит. Да только, видно, уже тогда задумала она меня выжить, оттого и пошла на уступки.
Приезжаю я через два месяца, а меня и в квартиру не пускают. Свекровь в дверях так и сказала: ты сюда не войдешь. Ребенка, так и быть уж, оставим, потому как он Сашкин, но не тебя. Хочешь ребенка забрать? Пожалуйста, хоть сейчас его отдадим. А прав у тебя никаких на квартиру нет, так что катись отсюда.
– Так и сказала? – не выдержала я.
– Примерно такими словами, я тебе коротко передаю…
Ну, вышла я на улицу, села в скверике, сижу, думаю. Что делать? В квартиру она меня не пустит, потому что и правда никаких у меня прав. Они ведь так меня туда и не прописали, все тянули нарочно. Значит, в общежитие обратно идти. А туда с ребенком не пустят.
Институт бросать, искать работу с проживанием? Только если дворником, да и то не факт, что найдешь. Квартиру снимать – денег нет, да и с ребенком некому сидеть.
Тут выходит Стеша, несет мои вещички оставшиеся. И говорит, что хозяйка совсем умом тронулась от ненависти ко мне. А у Сашки, говорит, новая девица появилась, из приличной семьи, так что ты ему не нужна совсем. А к ребенку, к Антоше, свекровь даже ничего относится, все-таки внук, родная кровь, так что не обидит его никогда. И она, Стеша, присмотрит за ним, пока я не устроюсь получше. А другого выхода у меня и нет.
Ну что, послушалась я ее и ушла в общежитие.
И… не горжусь, конечно, этим, но такое чувство было, как будто заново родилась. Вокруг свои ребята, учеба клеится, никто не мешает, преподаватели меня хвалят, сулят большое будущее… Всю жизнь мечтала о работе интересной. А семья, дети, хозяйство – это не мое. То есть это я тогда так думала.
Ну и завертелось все. Учеба, работать устроилась на кафедру, да еще вечерами полы мыла в больнице, что по соседству с общежитием была. В общем, где только не подрабатывала!
На стипендию не проживешь, на кафедре лаборантке платили мало, девочкам родители присылали, а мне-то кто? Да еще надо было что-то на Антошку отдавать. Это я так постановила: одну четверть всех денег заработанных раз в месяц передавала Стеше.
Потому что свекровь, конечно, сразу высказалась, что гроши мои им напрочь не нужны. Хотя… потом такие времена настали, что и академика заработков не всегда хватало…
Короче, отдавала я деньги Стеше, потому что знала, что она себе не возьмет, а ребеночку что-нибудь купит. Фотографии она мне показывала, иногда Антошку в садик она приводила, а я издали смотрела. Но, честно скажу, не очень меня к этому тянуло, другое на уме было. Знала, что хорошо ему, Стеша и за нянькой присмотрит, чтобы ребенка не обижала, так что спокойна была.
А тут как-то нянька нас засекла и свекрови доложила. Скандал был, Стешу едва не уволили, так что накрылись наши свидания, не хотела я ее подводить. Сунулась было к Сашке, а он и говорит: «Оставь ты их в покое, сами они с ребенком разберутся, им больше делать нечего. А мать к Антошке хорошо относится, так что не мелькай там».
Он к тому времени с той девицей из приличной семьи разбежался, потому как узнали они, что у него ребенок есть. Ну, Сашка пофигист такой, он не очень расстроился. Я еще подумала тогда: ну как меня угораздило с ним связаться? Ну полное же ничтожество, только что внешность броская, красивый парень. Ну и веселый такой, потрепаться всегда готов, а так… Торчит в какой-то лаборатории занюханной, ни денег там, ни работы приличной. А он всем доволен.
А время бежит, я уж диплом защитила. Предложили на кафедре остаться, потом в аспирантуру поступила. Летом – в экспедиции уезжала, зимой работа, диссертация, опять-таки подработка, жить-то надо. Деньги по-прежнему Стеше переводила, а так уже с ней не встречалась, как-то отошло все на второй план. Диссертацию защитила, много ездила на семинары да на конференции разные, квартиру вот эту купила в ипотеку.
Жизнь идет своим чередом, а тут как-то слышу в новостях, что академик Басинский умер. Ну, позвонила Стеше, она уж старая такая стала, но все же работает, потому как деваться ей некуда.
Ну что, она говорит, академик болел, вот и умер, дело житейское. Вдова держится хорошо, ну, ее ничто не возьмет, к тому же после академика добра осталось много, ценности, картины, так что не пропадет Анна Валерьевна.
Сашка давно дома не живет, мотается где-то, толком не работает, пытался в бизнес податься, ничего не вышло, только в долги влез, матери пришлось картину какую-то продать, чтобы оплатить. С тех пор он и глаз не кажет.
С Антошей все хорошо, в третий класс уже пошел, не отличник, но учителя хвалят…
И вот честно тебе скажу, что ничего у меня в душе не шевельнулось, не захотелось его увидеть. В порядке с ним все, думаю, – ну и ладно.
Опять-таки время идет, послали меня в экспедицию, далеко, в одну отсталую африканскую страну. Там условия тяжелые, коллеги все подхватили болезни всякие, меня бог миловал, потом там беспорядки начались, государственный переворот, президента убили, самолеты не летают, вывозили нас на вездеходах по джунглям… начальника экспедиции ранило… в общем, еле выбрались, потом отходили долго.
Потом финансирование в государственной конторе, где я работала, накрылось, стала я в частных фирмах работу искать. Снова время идет, звонит Стеша – Сашка умер.
А он к тому времени совсем опустился, с темными личностями связался, толком никто не знает отчего. Нашла его сожительница мертвым – не то передоз, не то просто сердце не выдержало. А сама Стеша уж не работает, сдала ее свекровь моя бывшая в дом престарелых.
Ну, тут я, конечно, постаралась, перевела ее в приличное частное заведение, там условия получше, да только она там недолго пробыла, умерла быстро. На похоронах ее мы со свекровью и встретились… – Ираида замолчала.
А я снова взглянула на часы. Ого, скоро вечер, и вот что мне делать? Как ее на ночь оставить?
– Смотрю я, Антона рядом нету, я и подошла потом, когда уже похоронили Стешу.
Постарела свекровь, конечно, но смотрит непримиримо. Чего тебе, спрашивает. Вот, говорю, спросить хочу, как живете да как мой сын существует, не надо ли чего…
Ах, она говорит, вспомнила, значит. А когда ты его бросила, то неинтересно тебе было, как он жить станет. И вот я даже растерялась на минуту, а потом и говорю: «Вы не забыли, что сами меня выгнали?»
А она меня не слышит, как завелась… Ты, говорит, такая-сякая, шалава последняя, в нашу семью обманом влезла, сыну моему всю жизнь сломала, из-за тебя он так рано умер! И я, говорит, знала, что ты придешь, поэтому и Антона на похороны не пустила. И ты его никогда не увидишь, потому что я ему сказала, что ты умерла, вот так-то.
Я прямо отшатнулась от такой ненависти, думаю: вот что я ей сделала? Внука ей родила, так за это она меня так ненавидит? И нашло тут на меня, высказала я ей все, что думаю, прямо там.
Ты, говорю, старая дура, посмотри на меня, похожа я на шалаву? Я, говорю, диссертацию защитила, лекции читаю в университете, востребована моя профессия, хорошие деньги зарабатываю, квартиру купила. И все это сама, у тебя ни копейки не взяла. А сыну своему ты сама жизнь поломала, потому что избаловала его до предела, ни к труду не приучила, ни к ответственности. И очень я надеюсь, что мой сын не в него пойдет, а моего хоть что-то в нем будет. И ушла.
Нехорошо, конечно, что мы над Стешиной могилой разругались, но когда еще встретились бы… Ну, потом думала, конечно, об этом. Ну отыщу я Антона, представлюсь, и что дальше? Стеши нет, правду рассказать некому, а уж свекровь-то представила меня небось в таком свете… И отступилась я, только деньги переводила. Открыла счет на имя Антона Басинского и переводила с условием, чтобы ему сообщили, когда восемнадцать стукнет.
И вот с тех пор сколько лет прошло, ему уж за тридцать… – Ираида помолчала, – а я про него ничего и не знаю… И вот когда работаю, то все нормально, а ночью стала спать плохо, и все думаю, думаю… зачем это все… когда я одна…
Мне стало ее жалко. Надо же, какая история. А мы и знать не знали, что у нашей Бастинды, оказывается, сын есть. Однако меня это не касается.
Тут из кухни послышался грохот, и, бросившись туда, я застала кота Трюфеля среди осколков посуды.
Ну да, я оставила на столе две чашки, а он их сбросил на пол. И теперь любовался осколками, сидя на столе.
– Ах ты! – Я замахнулась полотенцем, кот поймал его зубами и повис в воздухе, болтая лапами. Разумеется, полотенце не выдержало такой тяжести и порвалось.
– Ну вот, еще и это… Ираида Пална, ваш котяра… Ой!
Слова застряли у меня в горле, поскольку Ираида хрипела и тянула ко мне руки со скрюченными пальцами. Ноги мои приросли к полу от страха, и только усилием воли я подошла к ней.
Ираида все хрипела и пыталась сесть. Уж не знаю, по какому наитию я ей помогла, обычно говорят, что больных нельзя трогать, но я подложила подушку, и она стала дышать легче.
– Ираида Павловна, где болит?
Ответить она даже не пыталась. И я поняла, что нужно вызывать скорую помощь.
По «03» ответили не сразу, а когда уразумели суть, то посоветовали звонить в неотложку, поскольку скорая спешно выезжает только к жертвам аварии или если человек на улице упадет. А так до вечера прождете. Диспетчер была не очень любезна, но номер все же дала.
В неотложке ответили сразу и долго расспрашивали меня, как выглядит больная и что у нее болит. Я описала все симптомы пострашнее, скорей всего, на диспетчера произвел впечатление мой дрожащий голос, а когда она узнала, что я не родственница, то обещала прислать машину как можно быстрее.
За эти сорок минут, ей-богу, я, наверно, поседела, потому что Ираиде стало совсем плохо. Я заперла кота в гостиной, при этом он перецарапал мне все руки, и к приезду врачей сама выглядела плоховато.
– Инфаркт, – с порога сказал пожилой доктор и отмахнулся от молодого, который раскрывал чемоданчик, где было оборудование для ЭКГ. – Потом, потом, нужно срочно в больницу.
Хорошо, что у Ираиды был полный порядок, и документы я нашла без труда. А больше, сказал врач, ничего и не нужно, потому что ее поместят в реанимацию.
В машине врачи усиленно с ней возились, и преуспели, потому что она пришла в себя и умоляла меня присмотреть за котом. Я обещала, что приеду к нему завтра рано утром, перед работой.
В реанимацию меня с ней не пустили, велели звонить утром не раньше девяти, а лучше попозже, пока там врачи разберутся, что делать, пока проведут нужные обследования…
Я вышла из больницы с тяжелым сердцем, перед глазами стояло лицо Ираиды – мертвенно-серое, губы синюшные дрожат, и руками все ко мне тянется.
Внезапно я почувствовала, что горло перехватил спазм, стало трудно дышать. Я плюхнулась на скамейку перед входом в больницу и дрожащими руками достала из сумки пачку салфеток, потому что из глаз неудержимо потекли слезы, а значит, скоро и из носу польется. Так и есть, я расчихалась, но хоть стало легче дышать.
Вот как раз меня настигла аллергия, здрассти пожалуйста, давно не встречались! И то сказать, по идее, от всех стрессов и переживаний приступ должен был раньше начаться. Но до сих пор я больше за Ираиду беспокоилась, о себе не думала. А теперь, когда сдала ее в больницу, накатило.
И вот, пока я сидела, сморкалась и пыталась продышаться, у меня в сумочке зазвонил телефон.
Номер был незнакомый, но я вообразила, что звонят из больницы, потому что я оставила сестричке из реанимации свой номер. И о чем говорит этот звонок? Господи, неужели Ираида…
– Слушаю! – сказала я в трубку, едва шевеля губами. Одно хорошо – от страха голос стал почти нормальным.
– Здравствуйте, Марина! Это Орловский…
– О, здравствуйте, Георгий Викторович! А откуда вы знаете мой телефон?
– От вашей мамы.
– Вот как? Но ведь вы мне обещали, что не расскажете ей о нашей встрече…
– Я и не рассказал. Она сама заговорила со мной о ваших приступах, когда узнала о моей специальности.
– Ох уж моя мама… много лишнего говорит…
– Ее это очень беспокоит. А я хочу вам помочь. Я помню, что очень вам обязан, и хочу хоть чем-то отплатить…
Я растерянно промолчала, а Орловский продолжил:
– Знаете, Марина, у меня такое чувство, что мы с вами будем теперь довольно часто встречаться.
Вот как… значит, они с мамой понравились друг другу. Что ж, это хорошая новость.
– Но все же я не хотел бы откладывать надолго нашу беседу по поводу вашего здоровья… Дело в том, что завтра…
– Завтра я не могу! – перебила я его довольно невежливо. – Завтра с утра мне нужно в больницу, моя коллега тяжело больна. А потом на работу…
– Завтра я уезжаю в командировку, потом навалятся дела, пациенты… Знаете что? Приезжайте ко мне прямо сейчас. У меня сейчас как раз уходит последний пациент, я могу задержаться.
А почему бы и нет, подумала я. Маме позвоню, чтобы не волновалась, Ираиде сейчас ничем помочь не могу…
Честно говоря, я не очень верила, что его терапия мне поможет, но решила не отказываться.
Возможно, на мое решение повлиял последний приступ. Господи, как же мне надоела эта аллергия!
– Диктуйте адрес!
Доктор Орловский принимал пациентов в большом старом доме на Екатерининском канале.
Вход в его кабинет был со двора.
Я поднялась на второй этаж, позвонила в дверь, на которой красовалась медная табличка с изящной гравировкой: «Г. В. Орловский, доктор медицины».
Суховатый женский голос из динамика осведомился:
– Представьтесь, пожалуйста!
Я отчего-то оробела и проговорила чужим голосом:
– Марина… то есть Марианна Соловьянинова… Георгий Викторович мне назначил…
– Все верно. Вы записаны.
Раздался негромкий щелчок, и дверь открылась.
Я вошла, закрыла дверь за собой и огляделась.
Я находилась в полутемной прихожей. Справа была вешалка, сделанная из лосиных рогов, слева…
Я попятилась.
Слева от входа стоял на задних лапах медведь.
Медведь был в шляпе.
Он не шевелился, и приглядевшись, я поняла, что это чучело.
Морда медведя была немного потерта, стеклянные глазки смотрели на меня с детской обидой. Видимо, медведю совсем не нравилось стоять в этой душной и полутемной городской прихожей.
– Привет, – сказала я вполголоса.
Медведь мне не ответил, но из-за приоткрытой двери в другом конце прихожей донесся приглушенный женский голос:
– Проходите!
Я открыла дверь, шагнула вперед и оказалась в обычной приемной.
За офисным столом с новеньким компьютером и принтером сидела сухопарая женщина лет пятидесяти, в строгой старомодной блузке под горло и в старомодных же очках.
Окинув меня оценивающим и неодобрительным взглядом, она проговорила:
– Георгий Викторович вас ждет.
Она кивнула на дверь у себя за спиной.
Я подумала, что дама сердится на меня за то, что пришлось задержаться, поблагодарила ее как можно любезнее и прошла в кабинет Орловского.
Этот кабинет разительно отличался от приемной.
Значительную его часть занимал письменный стол – громоздкий, внушительный, старомодный, украшенный резьбой. На этом столе стояла бронзовая сова с зелеными светящимися глазами, рядом с ней – старинный письменный прибор, тоже бронзовый, изображавший охотника с двумя вислоухими собаками. Не охотились ли они на того медведя, что стоит в прихожей?
Компьютер тоже был, куда же в наши дни без него, но он держался на столе как-то скромно и даже стеснительно.
На стене позади стола висел большой тяжелый портрет строгого солидного господина с бородкой, в темном старомодном костюме и галстуке-бабочке.
В первый момент я не заметила хозяина кабинета, но тут из дальнего угла донесся знакомый голос:
– Это Фрейд… Зигмунд Фрейд, если точнее – Фройд, великий психолог и врач.
Я повернулась на голос и увидела Орловского.
Георгий Викторович стоял в углу кабинета, перед огромным напольным глобусом. Он медленно повернул этот глобус и ткнул остро заточенным карандашом в какую-то точку:
– Вот здесь он родился. Это город Пршибор в Моравии, в его время он назывался Фрайберг. Ни один человек до или после него не проникал так глубоко в человеческую душу. Правда, среди его последователей было очень много шарлатанов, но сам Фрейд был, несомненно, гением. Главная его мысль заключалась в том, что все проблемы человеческой психики коренятся в прошлом, в первую очередь в детстве…
Если найти ключ к детству, вы сможете вылечить душу человека.
Орловский отошел от глобуса, энергично потер руки и бодро проговорил:
– Но вы пришли сюда не для того, чтобы слушать лекцию о Фрейде… Давайте приступим!
Он пересек кабинет и показал мне на узкую, обитую зеленым бархатом кушетку:
– Прилягте сюда.
Я смущенно взглянула на эту кушетку, мне было неловко ложиться на нее, но я подчинилась.
Кушетка, к моему удивлению, оказалась очень удобной.
Орловский сел в кресло, стоявшее неподалеку, и спросил:
– Вам удобно?
– Вполне.
– Тогда давайте поиграем в одну старинную игру. Старина Фрейд был в ней мастак. Я буду говорить какое-то слово, а вы, не задумываясь, называйте первое, что приходит вам в голову. И не задумывайтесь – пусть собственные слова покажутся вам нелепыми и даже абсурдными.
Что за глупость: кушетка, детские игры! Но не могу же я встать и уйти, он производит хорошее впечатление, опять же мама…
Тут я поймала взгляд доктора, он улыбался, и я всерьез обеспокоилась, не читает ли он мои мысли.
Он сделал небольшую паузу и вдруг проговорил:
– Капуста.
– Парик, – ответила я машинально, и тут же смутилась – почему парик? С какой стати парик?
– Хорошо, правильно, говорите первое, что приходит в голову… Воскресенье!