– Поговорим с ней еще раз, когда ее малость подлатают. – Он глянул на часы. – Черт побери. Слушайте, я хочу проверить ее состояние. На мой взгляд, мы должны попытаться отдохнуть часа два, чтобы взяться со свежими силами. Ричмондцы, вы остаетесь?

– Как минимум до тех пор, пока с ней не побеседуем.

Морстед глянул на Дикс, получил одобрительный кивок.

– При отделении есть комната отдыха, но я бы ее не рекомендовал, если вам оплачивают номер в мотеле. А я пойду посижу с Рейчел. Я подожду, пока сообщат о состоянии этой женщины, и хочу присутствовать при вашем разговоре, но потом собираюсь быть с родными. Больница та же, блин – ничего себе совпаденьице.

Муни оглянулся на двери отделения «Скорой помощи»:

– Одно мы знаем точно: она в мою племянницу не стреляла. Но это не значит, что она не замешана.

– Дом сейчас обыскивают. Если есть что-то, связывающее ее с делом, они найдут. А я пойду посмотрю, в каком она виде.

Бауэр выслушал обычные, как он понимал, медицинские байки. Пациентке нужен покой и тишина. Помимо этого, он получил подтверждение, что повреждения лица пациентка получила не менее сорока восьми часов тому назад и что потертости и царапины на запястье датируются примерно тем же временем.

Что начисто исключало ее из подозреваемых по ричмондскому убийству.

Помимо сломанного носа и трещины в скуловой кости, серьезных ранений рта и правого запястья, она перенесла еще и сотрясение.

Отчего происходит путаница во времени и провалы памяти.

Надавив на врачей – сильно надавив, – он получил разрешение на пять минут, которые про себя решил продлить. Потом, как настаивал врач, восемь часов покоя.

Ради справедливости он взял с собой Муни и Дикс – надеясь на ее женский взгляд.

Нацепив на физиономию выражение «добрый коп», он подошел к кровати Никки.

– Никки, как вы?

– Не знаю. Очень устала. Я в больнице.

– И здесь вы в безопасности. Никто вас не тронет. Я с вами ехал в машине «Скорой помощи», мы немножко поговорили. Я детектив Бауэр.

– «Скорой»? Не помню.

– Ничего страшного. Вы мне говорили про человека, который вас ударил. Мне нужно только задать еще несколько вопросов, и будете отдыхать дальше. Вы сказали, он был молодой. Уточнить можете, что это значит?

– Это кто такие? – Распухшие глаза остановились на Муни и Дикс. – Я их не знаю!

– Это полицейские, как я. Мы здесь ради вас, чтобы вас защитить. Сколько, вы говорите, было лет тому человеку, что вас бил?

– Тому человеку. – Она снова закрыла глаза. Чуть не сказала «двадцать», потому что столько ему было. Но побоялась, что это слишком мало. – Не знаю. Под тридцать. Или за тридцать. Извините.

– Ничего, все в порядке. Мужчина, белый?

– Да.

– Как он был одет?

– Не знаю… форма? Нет, не думаю… может быть. Нет, не помню. Извините.

– Можете его снова описать, все, что вспомните?

– Я… высокий.

– Насколько высокий?

– Кажется… повыше вас, наверное. Чуть-чуть. Сильный. Я думаю, он сильный. Волнистые русые волосы, красивые синие глаза. Красивый, очаровательный. Ямочки, акцент. Как кинозвезда.

– Когда вам станет лучше чуть-чуть, сможете поработать с полицейским художником?

– Могу попробовать. Сейчас очень устала.

– Вы сказали «эксперимент». Это он так вам сказал?

– Эксперимент? Он такое сказал? Я плакала. Я плакала, а он смеялся. У меня есть унитаз, правда ведь? Могу из него воду добыть, могу ведь? Вот еда. Ешь таблетки. Я вернусь.

– Он сказал, что вернется?

– Кажется… да. Я боялась, что не вернется. Боялась, что вернется. Мне было страшно.

– Он возвращался?

– Не думаю, что… не знаю. Иногда мне казалось, что я слышу голоса. Но я не знаю.

– Где вы держите ключи? От дома, от машины?

– Блюдо на столе возле двери. Если их туда класть, всегда знаешь, где они. Спать хочу сейчас. Просто спать.

Муни шагнул чуть ближе:

– Этот человек был в доме, когда к вам приходила Рейчел Мак-Ни?

Она ощутила, как холодом прошел по позвоночнику страх.

– Кто?

– Рейчел Мак-Ни. Она к вам приходила. Частная сыщица.

– Да. Нет. Помню, кто-то приходил. Я только приехала домой… да, только приехала. С покупками. Она зачем приходила? Чего хотела? Мой отец. – Никки закрыла глаза. – Про отца говорить не хочу. Я ни в чем не виновата. Я была еще ребенком. Она испортила мне настроение. Я ее в дом не пустила, правда ведь? И она ушла. А этот человек – он с ней был? Мне кажется, он пришел сразу после. Вскоре. Я думала, это опять она, хотела ее прогнать. Я была злая. Открыла дверь, а это была не она. Он улыбнулся и ударил меня.

– Ударил прямо в дверях? – надавила Дикс. – Когда вы открыли дверь?

– Я… – Что она говорила раньше? А как запомнить? – Не помню. Все как в тумане. Он был такой симпатичный. Не знаю, почему он так со мной плохо обошелся. Я хочу спать. Мне нужно спать.

– Окей, Никки. – Бауэр потрепал ее по руке. – Отдохните пока.

С некоторой неохотой Муни отступил.

– Чертовски удобно. Что-то она помнит совершенно точно, а остальное все в тумане.

– Не то чтобы я с вами не был согласен, но при травме такое бывает. Так или иначе, но травма имеет место.

– И это не значит, что она не врет, – заметила Дикс. – Я думаю, что врет.

– Я тоже. А вы почему?

– Она описывает парня так, как будто сохнет по нему прямо сейчас. И если она его не знала, если он никогда не бывал в доме, как он мог выбрать помещение без окон в середине дома? Откуда он знал, какой длины сделать цепь, чтобы она доставала до воды, но не до двери? Согласна с Муни, здесь разит враньем. Так «недобро с ней обошелся» – это размозжить нос и приковать к стене называется «недобро»? Что-то не склеивается.

– Не могу не согласиться. Может быть, у нее был любовник, и когда отношения пошли вразнос, случилось вот это. Но сегодня мы из нее больше уже не выжмем. Как только рассветет, пустим копов прочесывать округу и опрашивать соседей. Выясним, видел ли кто-нибудь этого человека. Она подумала было сказать «форма», но передумала. Может быть, он выдавал себя за доставщика, ремонтника или копа для маскировки.

– И завтра поговорим с ней еще раз. Может быть, повезет найти машину сегодня. Но я уже скоро сутки как на смене, мне нужно хоть пару часов поспать, да и всем тоже. Так что встречаемся в участке в восемь и побеседуем с ней снова, как только сможем. Если что-то случится до этого, этим и займемся. А сейчас нужно поставить охрану возле ее палаты. Чтобы никто не зашел туда из тех, кому не надо, а она чтобы не вышла. А я посмотрю, как там Рейчел.

– Если очнется до восьми и что-нибудь вспомнит, дайте мне знать.

– Понятно, сержант.



ДД остановился на обочине старой лесовозной дороги в четверти мили от Трэвелерз-Крик. Фургону разбитые колеи не слишком понравились, но скоро надобность в этой колымаге отпадет. Сейчас же надо было малость поспать, и совершенно не нужно, чтобы какой-нибудь полицейский кретин или добрый самаритянин пошел смотреть, что там с фургоном, стоящим на обочине дороги.

ДД прикинул, не вломиться ли в дом Эдриен, когда она будет спать, но знал – из этого ее дурацкого блога, – что у нее есть собака. И большая.

Еще он подозревал, что должна быть охранная система.

Охранную систему он рассчитывал отключить, а собаки – они гавкают.

И кусаются.

Лучше подождать и разобраться с собакой снаружи.

Так как план у него разработан, можно перехватить малость сна, поставив будильник телефона, скажем, на тридцать минут до рассвета. Тогда он с рюкзаком, где лежат его инструменты, пойдет через лес – он изучил топографию местности, потому что эта сука любит свою фитнес-фигню там устраивать. И найдет хорошее место, чтобы следить за домом.

Когда разберется с собакой, у него будет радостная и долгая встреча с милой младшей сестричкой.

К которой он готовился много лет, подумал ДД, устраиваясь поспать.

И последнее стихотворение он ей доставит лично.



Эдриен спала беспокойно. Слишком много мыслей теснилось в голове, призналась она, плюнув наконец на попытки заснуть и встав с кровати на рассвете.

Она влюбилась и не понимала, что с этим делать. Но она очень хорошо знала, что когда не может с чем-то разобраться, то вцепляется в это и прокручивает в голове, пока не найдет какое-то решение или какой-то обходной путь.

Но это же не программа упражнений, не кулинарный рецепт и не прическа.

Любовь – состояние уникальное.

Еще и мать приезжает. Надо будет разобраться с новыми сложностями в их отношениях, с этими осторожными шагами навстречу друг другу. И может случиться разговор об этом самом уникальном состоянии.

Она никогда с матерью ни о чем подобном не говорила, не рассматривала возможность делиться чем-то подобным. Так как же тут разбираться?

Она с телефона отключила сигнализацию, чтобы открыть двери на веранду. Вышла, посмотрела на пожар восходящего солнца над восточным лесом, положила руку на голову подошедшей Сэди.

– Отличное утро, Сэди, надо сказать.

Ей предстояло принять десяток больших и малых решений по молодежному центру. Он должен быть построен правильно, точно таким, каким хотели бабушка с дедушкой.

Согласились бы они класть шахматную защитную плитку вместо одноцветной на игровой площадке? Вероятно, нет, но ей это пришло в голову в четыре утра.

Она думала об этом, о выборе декоративных растений, о стиле бара с соками. Волновалась об этом и еще о чем-то, чтобы не думать о своих полубрате и полусестре, которые, быть может, хотят ее убить.

Она понимала, что это вне ее контроля, а Эдриен терпеть не могла, когда что-нибудь было вне ее контроля. Здесь она должна была зависеть от Рейчел и надеяться, что та объявится еще до конца дня.

– И скажет нам, что уже что-то выяснила, да? – Эдриен нагнулась почесать Сэди. – Так что мы просто ждем. Пойдем приветствовать солнце, что думаешь? Чтобы все это выбросить из головы.

Она переоделась в штаны и майку для йоги, связала волосы лентой. И босиком пошла на кухню с ковриком. Даже после бессонной ночи она любила раннее утро, эту тишину, этот воздух, это ощущение, что сейчас все, кроме нее, Сэди и птиц, еще спят.

Она сменила воду в миске у Сэди, наполнила бутылку для себя, оставила двери на веранду открытой для доступа свежего воздуха и спустилась в патио. Поняв развертывание коврика как сигнал, Сэди вышла во двор.

Эдриен постояла минуту, подставив лицо солнцу, уже порозовевшему и золотеющему над верхушками деревьев. Где-то стучал озабоченный дятел, добывая себе завтрак, кружился с той же целью в небе ястреб.

Зрели помидоры на кустах, которые сажала Эдриен, пышно цвели гортензии, посаженные еще Нонной. Вскоре их бутоны должны были стать бешено-синими.

Красивое утро, в который раз подумала Эдриен. И опять новое начало. Сложив ладони молитвенным жестом, она сделала вдох и подняла руки над головой.



Он наблюдал за ней с засидки в лесу, аж дух захватывало. Вот она! Не на экране, не среди публики, как когда он много лет назад ездил в Нью-Йорк, узнав, что она будет в передаче «Сегодня».

А сейчас в реале, и одна.

Что за чудесное начало дня!

Он не ожидал, что она выйдет так рано. И что оставит дверь открытой. Чуть не закричал от радости, когда она вышла на балкон второго этажа и просто там остановилась, глядя прямо туда, где он прятался.

Пусть собака больше, чем он думал, но с этим он разберется. Сэди, вспомнил он записи в блоге. Сука у суки.

Собак он любил. Котов терпеть не мог и в свое время ликвидировал много бродячих кошек, но собак любил. Может, когда-нибудь и себе заведет, прикинул он, заряжая винтовку.

Только не суку. И черт его побери, если он даст своему псу яйца отрезать. Кобель должен быть кобелем, нечего тут.

Собака подбрела ближе к лесу, и ДД приложил приклад к плечу. Чуть поближе, большая деточка, подумал он.

Но когда собака подняла голову и понюхала воздух – может, учуяв его, – он выстрелил.

Выстрел прозвучал не громче легкого хлопка и не был услышан Эдриен, опустившейся на коврике в позу чатуранги. ДД смотрел, как собака шагнула вперед, пошатнулась, сделала еще шаг и завалилась на бок.

«Баюшки-баю», – подумал он.

В ясном сознании, ровно дыша, Эдриен продолжала свою программу. Мускулы разогрелись, настроение смягчилось. Она подержала позу «воин‑1», подождала, пока подействует волшебство растяжки, и плавно перетекла в «воин‑2»

Глубоко, чтобы тело вздохнуло с ней. И, сфокусировав взгляд на вытянутой руке, она увидела, как из леса вышел человек.

Все замерло, и в это застывшее мгновение ее отбросило назад, на много лет назад, в Джорджтаун. Но это невозможно, невозможно, она же видела, как он кувыркнулся через перила.

«Беги!» – крикнул голос в голове. Но когда она начала поворачиваться к лестнице, мертвец направил на нее пистолет.

– Шаг, и я стреляю. Убить не убью, но свалю.

За ним, чуть слева, лежала Сэди, растянувшись на траве. Забыв про предупреждение, она крикнула в приступе ужаса и горя:

– Сэди!

Но только рванулась к собаке, он встал у нее на дороге.

– Еще шаг – стреляю в колено. Это адская боль, и бегать ты больше никогда не сможешь. Она просто спит.

И снова улыбнулось жуткой улыбкой лицо мертвеца.

И на страшный миг она снова стала семилетней, беспомощной.

– Я не убиваю собак, за кого ты меня принимаешь? Шприц с транквилизатором. Купил в Вайоминге, специально для нее на сегодня. А теперь пойдем с тобой в дом, чтобы не торчать на виду. – И он снова жутко улыбнулся. – Нам еще многое предстоит, сестрица.

«Не он», – поняла Эдриен. Это его сын. Почти зеркальный образ, но теперь она видела разницу. Сын был не так крепко сложен, на висках не было седины. И сами волосы стрижены коротко, не уложены в прическу.

Но глаза – глаза были те же. Несмотря на улыбку, в них горели ярость и безумие.

Однако Эдриен больше не была семилетней. Не была беспомощной.

– Вы Джонатан Беннетт.

– Называй меня просто ДД.

– Это вы мне посылали стихи. Все это время.

– Я тебе еще одно стихотворение принес, но это потом. Поговорим в доме.

Если она его сможет удержать здесь, может все-таки представиться возможность сбежать.

Или Сэди – если он правду сказал – может проснуться.

– Мы же были детьми. Вы, ваша сестра, я. Мы же ничего не сделали.

– Из ребенка вырастает мужчина – или сука-блядь. В зависимости от пола.

– Ваша сестра тоже здесь? И тоже хочет со мной говорить?

– Нет, только мы с тобой. Никки – она любит отгораживаться стенами, не видеть и не слышать. Похожа в этом смысле на нашу мать, только без таблеток и бухла. Ну вот, сейчас она как раз среди четырех стен и там и останется.

Он произнес это с удовольствием. Не со злостью, не с яростью, а с каким-то почти мечтательным удовольствием. Может быть, его удастся уговорить.

– Я ничего ни про вас, ни про нее не знаю. Я только…

– Ты многое накопала. Вверх давай, медленно и без фокусов. Дернешься – стреляю в колено. Шевелись! – И та же ярость, тот же гнев полыхнули в его глазах. – Иначе стреляю и потащу за ноги, кровавая дорожка останется.

Может, подумала она. Это он может.

Эдриен пошла к лестнице, пытаясь думать, хотя бы думать, пробиться мыслью через вопящий страх.

Она знает дом, знает каждый его дюйм. А он нет. Отвлечение, на долю секунды его отвлечь – все, что ей нужно.

Десятки мест, где спрятаться, десятки способов отбиться.

Но надо, чтобы он отвлекся. Рисковать, когда в спину смотрит пистолет, нельзя.

Добраться до телефона. В спальне, на зарядке стоит. Добраться до телефона, позвать на помощь.

Она шагнула в кухню, глянула в сторону стойки с ножами.

Может быть, может быть, если представится шанс.

– Закрой двери и запри.

Она подчинилась, но начала продумывать варианты.

Если бы он хотел ее сразу убить, уже убил бы. Он хочет сперва поговорить. Рассказать свою историю, или сорвать гнев, или и то и другое.

И перед тем, как убить, сперва изувечить.

Это дает время, а время дает шансы и отвлекающие моменты.

– Ни фига себе домик, – заметил он. – Здоровенная домина. Я вырос в большом доме, но уже давно построил себе хорошую хижину. Наверх.

– Наверх?

– Ты там тоже оставила двери открытыми. Думала, тебе здесь ничего не грозит, в твоей здоровенной домине?

Наверх, подумала она. Где телефон на зарядке.

Она пошла, прикидывая, куда можно спрятаться, где можно отбиваться, что использовать как оружие. Лампа, тяжелая ваза, груз для бумаг, нож для конвертов.

– А зачем стихи? Зачем вы их посылали?

– Потому что с детства хорошо умею их писать. Папа мои стихи хвалил.

– Понимаю. Вам тяжело было его потерять.

– Я его не терял. Ты его убила. – Он прижал дуло к пояснице Эдриен. – Не родись ты, он был бы жив.

Включилась выучка, Эдриен успокоила себя глубоким дыханием.

– Я даже ничего о нем не знала до того дня. Мать никогда мне не говорила. Она вообще не говорила никому.

– Мне с высочайшей колокольни насрать, что она кому говорила и что кому не говорила. Он мертв, потому что ты жива.

Она глянула на бронзовую статуэтку в холле наверху.

Нет, тяжелая.

Эдриен прошла мимо, шагнула в спальню.

– Закрой и запри.

Телефон на зарядке, несколько футов до него. Отвлечь.

– Не знаю, зачем вы это делаете. Просто не понимаю, почему…

Он ударил ее наотмашь тыльной стороной левой ладони. Удар был так силен, что Эдриен рухнула на пол, все лицо пронзило болью.

– Закрой и запри. Делай, что я говорю, и делай сразу. В следующий раз зубы полетят.

Она оттолкнулась от пола, поднялась, закрыла двери, повернула замок. И тут пришелец шагнул в сторону, взял ее телефон – и надежды умерли.

Он бросил телефон на пол, раздавил его ногой. Ухмыльнулся:

– Упс!

Пистолетом показал ей на диванчик.

– Садись. Быстро, если не хочешь получить еще раз по морде.

Но в этот раз она была бы готова и смогла бы ответить. Он выше разве что на пару дюймов – но у нее руки и ноги длиннее. Мускулы жилистые, это да, но она бы поставила на свои.

Пришлось бы.

Но у него все еще был в руке пистолет.

Она села на уголок диванчика, ближний к двери.

Единокровный брат снял рюкзак с плеч, поставил на пол, сел в кресло.

– Вот теперь тут уютненько.

Глава 30

Во дворе, под крепнущим солнцем, Сэди стала подергивать лапами. Открылись мутные глаза. Она попыталась встать, но ее не держали ноги, и она легла снова, тяжело дыша и недоумевая.

Ее вырвало, живот крутило, она лежала, жалобно повизгивая. Хотелось, чтобы была Эдриен, и холодной воды хотелось.

Наконец она смогла встать, сделала, пошатываясь, несколько шагов. Снова ее стошнило. Медленно, пьяной походкой, она шла к дому. Хотелось снова заснуть, но еще больше хотелось, чтобы Эдриен. И вода.

Возле коврика для йоги она остановилась, понюхала. Чуть стало лучше, когда услышала запах Эдриен. Но был еще какой-то. Она его учуяла тогда, когда что-то укололо, а потом стало тошнить.

Человек. Незнакомый. Ей это не понравилось, она зарычала.

Подошла к дверям патио, но они были закрыты, и Эдриен не было видно внутри.

По ступеням идти было трудно и долго. Но там оказалась вода, и Сэди стала пить и не могла остановиться.

Миска для еды была пустая, но есть и так не хотелось.

Эдриен не пришла ее впустить, и Сэди стала ждать, как ее учили. Снова заскулила с надеждой. Потом посмотрела на лестницу.

Идти вверх не хотелось, хотелось войти в дом. Но она пошла к лестнице. По-собачьи вздохнула и двинулась вверх.

* * *

ДД держал пистолет ровно.

– Чертовски большой дом для одной тощей бабы.

– Это дом моей семьи.

– Так старичье-то гавкнулось ведь? Бабулю размазало в машине, а дедуля от старости дал дуба. Пиццу всю жизнь лепили. Может, я прихвачу себе кусок, когда мы тут закончим. А ты вся такая думаешь, ты особенная. Суперпуперважная со своими дивидишниками, стримами, блогом, где учишь людей, как жить, что есть, чтобы они вокруг тебя прыгали и твою дешевку покупали втридорога. Так вот, все это фигня. Что действительно было важно – это мой отец. Доктор Джонатан Беннетт. Мой отец, поняла?

– Да, он был преподаватель. Это очень важная работа.

– Умный он был, поумнее тебя. Поумнее всех вообще. С этой наркоманкой – моей мамашей – он только ради меня оставался. Потому что меня любил.

– Я знаю.

– Он меня защищал.

– Естественно, ведь вы – его сын.

– А из-за тебя он погиб. Это твоя шлюха-мамаша залетела и пыталась его обдурить. Ничего от него в тебе не вижу и не видел никогда, так что наверняка вранье. Но это не меняет того, что случилось. Она на него вешалась, как все они. Дураком надо быть, чтобы не брать, что само в руки плывет, а мой отец дураком не был.

Пусть говорит, подумала она, спокойно держа руки на коленях и продолжая прикидывать, что в комнате сойдет за оружие.

Бабушкин канделябр. Тяжелый, легко схватить и махнуть. Медная миска, которую Эдриен купила у Майи в магазине. Приличный вес, можно метнуть. Нож для бумаг у нее на столе, ножницы в среднем ящике. Острые.

Пусть говорит, поддерживай разговор.

– Ни одна другая не имела от этого ребенка и ни одна такого не утверждала. Зачем вы их убивали?

– Эта пронырливая сука, что ты наняла, добралась до того мудака-репортера? Он еще об этом пожалеет. А она уже пожалела.

Ее окатило холодом, по коже побежали мурашки. В животе что-то противно дернулось.

– Что вы хотите этим сказать?

– Она тоже думала, что она хитрая, но меня ей не перехитрить. Я сын своего отца. Вчера вечером я ее замочил и бросил истекать кровью на улице.

– Боже мой!

Эдриен, ухватив себя за локти, качнулась на диване.

– Сама напросилась. Нечего было соваться в мой дом и пытаться выпытывать про меня у моей сестры. Нет, Никки болтать не будет.

– Вы… вы убили свою сестру?

– Пока нет. – Он хихикнул и снова осклабился. – Но когда убью, виновата опять будешь ты. Это ты наняла проныру, ты втравила Никки в это дело. Значит, ты их обеих и убила, как ты убила моего отца. Ты мне, сука, жизнь к херам сломала, ты убила единственного человека в мире, который меня любил. Тебе вообще на свет появляться не следовало.

– Ничто из того, что вы делаете, его не вернет.

– Знаю! – Он ударил кулаком в подлокотник кресла. – Ты думаешь, я, блин, этого не знаю? Думаешь, я совсем дурак?

У нее теперь сердце колотилось в горле толчками такими же дикими, как ярость в его глазах.

– Нет, но я не понимаю, чего вы хотите добиться, убивая. Я пытаюсь понять.

– Я за него мщу, идиотка. То, что делает сын, настоящий сын, когда убивают его отца.

Нет, урезонивать его бессмысленно, поняла она. Но можно потянуть время.

– Вы думаете, он бы хотел, чтобы вы так поступали? Всю свою жизнь посвятили убийствам? Вы говорили, он вас защищал. Хотел для вас лучшей жизни. Вы могли бы стать преподавателем, как он. Или поэтом – ваши стихи затягивают.

– Он меня учил стоять за себя! – Человек с пистолетом ткнул себя в грудь большим пальцем левой руки. – И я стою за себя и за него. Мои стихи – это дань ему. А лучшее я оставил напоследок.

Левой рукой он расстегнул молнию на клапане рюкзака и вытащил аккуратно сложенный лист бумаги.

– Хочешь, чтобы я тебе это прочел?

Она не ответила, подобралась. Придется напасть, решила она. Если он все равно будет стрелять, она не станет этого ждать, как беспомощная слабачка.

ДД откашлялся:

И наконец, и наконец мы встретились с тобой,Как это было нам давно назначено судьбой.Я месть свершу, как даст мне бог,Услышу твой последний вздох.Стряхну я с пальцев кровь твоюИ песнь победы запою.

Он засмеялся ухающим смехом и отложил листок.

– Песнь победы! Я добавил еще пару строк, потому что хотел чуть-чуть веселья и легкости в конце – у меня же сегодня счастливый день, воистину красный день календаря! И чуть-чуть иронии, потому что я тебя сейчас до смерти забью к хренам.

Он встал. Эдриен сделала вдох и приготовилась броситься на него.

Сэди в яростном лае и рычании бросилась на стеклянные двери.

Отвлекающий момент, подумала Эдриен. В одинаковом жутком страхе за собаку и за себя она двинула ногой по руке с пистолетом. Оружие вылетело из руки и заскользило, стуча, по полу, а Эдриен успела нанести прямой удар, но попала не в лицо, а в плечо.

И бросилась бежать.

– Бежим! – крикнула она Сэди. – Беги, Сэди! Пошли бегать!

Она надеялась успеть добежать до лестницы, но услышала, что он уже за спиной. Тогда она нырнула в ближайшую спальню.

Где спрятаться, напомнила она себе. Чем отбиваться.

– Ну, зараза, теперь смотри! Хуже будет!

Она схватила со стола старинный нож для бумаг, скользнула в межкомнатную ванную и оттуда в следующую комнату.

Посмотрим, кому будет хуже.

Райлан, проснувшись рано, решил немножко поработать, пока дети не встали и день не разлетелся в клочки, как одуванчик от вздоха.

Мария хотела, чтобы с ее велосипеда сняли страховочные колеса, что пугало Райлана до потери пульса. Но брат ездил на двухколесном, и она была твердо намерена поступать так же.

И Райлан пообещал, что научит.

Так как он решил работать, то надел перед выходом в кухню джинсы и рубашку, а в кухне стал решать вопрос, кофе или кола.

Обычно выигрывала кола, и этот день не стал исключением.

Райлан выпустил Джаспера, постоял, наслаждаясь начавшим свое действие кофеином и тишиной дома. Следуя заведенному распорядку, дал Джасперу завтрак, поджарил себе бейгель, впустил Джаспера в дом, чтобы они оба могли спокойно поесть.

Успел только откусить бейгель, как голова Джаспера взметнулась вверх, и пес взвыл.

– Господи, да тише ты, детей разбудишь! Дай мне час покоя! – Он бросился к двери. – Видимо, они рано вышли на пробежку. Хорошо, хорошо.

Джаспер выл, Сэди за дверью лаяла как бешеная.

Райлан открыл дверь – Джаспер вылетел пулей.

– Ладно, ладно, пришли наши девушки. Но заткнитесь, черт побери, вы оба.

Он подошел к воротам. Сэди, редко испускавшая более одного гавка подряд, стояла на задних лапах и заливалась лаем.

– Эй, девушка, давай потише. – Он одной рукой потянулся открыть калитку, другой погладил Сэди по голове. – Ты вся трясешься. Где Эдриен?

Обе собаки заливались лаем, и Райлан заметил, что Сэди без поводка. Эдриен никогда ее не выводила побегать, не прицепив поводок.

– Боже мой!

Пораженный ужасом, он бросился в дом за телефоном и ключами. На ходу ткнул кнопку быстрого вызова Монро и Тиши.

– Привет! – раздался жизнерадостный голос Тиши. – Да, Финеас, я слышу собак.

– Он до нее добрался. Я думаю, этот тип добрался до Эдриен. Вызови копов и присмотри за моими. Я еду.

– Что? Как? Монро, Райлан говорит, что этот гад добрался до Эдриен. Он едет. Райлан, я звоню, детей возьму, езжай. Черт побери, Монро идет, звоню девять-один-один.

Собаки прыгнули в машину раньше Райлана. Вылетел из своего дома Монро, босой, в футболке и шортах, держа в руках бейсбольную биту.

– Что за нах? – спросил Монро, практически нырнув в машину.

– Сэди прибежала, вся трясется, без Эдриен, без поводка. Больше ничего не знаю. – Он рванул задним ходом, развернулся на пятачке. – И у меня мерзкое предчувствие.

– Сэди не сорвалась бы без причины. – Монро глянул назад, где тяжело дышала, порыкивая, Сэди. Ее еще била дрожь. Он набрал Эдриен. – Не отвечает, и у меня то же мерзкое чувство. Давай, газ в пол.



Рейчел на больничной койке издала какой-то звук – то ли вздох, то ли стон. Веки задрожали. Сидящий рядом муж стиснул ей руку.

– Давай, детка, возвращайся. Вернись к нам.

Глаза открылись, глядя куда-то сквозь него, потом стали осмысленными.

– Этан?

– Очнулась, детка, молодец. – Он прижал ее руки к губам, стараясь сдержать слезы. – Вот и ты. Все хорошо, теперь все будет хорошо.

– Без Муни все равно не обойтись. – Ее дядя вышел с другой стороны кровати, наклонился поцеловать ее в лоб. – Сейчас сестру позову.

– Постой. Подожди! – Она стала ловить его руку. – Стрелял в меня… Джонатан Беннетт. Очень похож на отца. Я его увидела перед выстрелами. Увидела.

– Мы его уже ищем, не волнуйся.

– Постой. Копы ричмондские позвонили. Хотела заехать за мороженым, и они позвонили. Имен не помню. Там он убил Трейси Поттер. Приехал сюда за мной.

– Ребята из Ричмонда здесь, в отеле в паре кварталов отсюда. Я им дам знать, что ты очнулась.

– Он что-то сказал. Что-то… – Она попыталась это откопать. Тело просыпалось, возвращалось к жизни, и боль от этого возвращения была адская. – Что-то говорил, хотел меня добить, не знаю, почему не добил. Решил, что и так хватит? Он сказал… «двумя меньше. Двумя суками меньше». – Снова распахнулись у нее глаза. – Поттер, потом я. Он поехал убивать Эдриен Риццо. Трэвелерз-Крик. Надо предупредить…

– Сейчас займусь, – ответил ее дядя и вышел.

Когда дверь закрылась, Рейчел обернулась к Этану: