Пятнадцать минут спустя он уже открывал на втором этаже центральной подстанции дверь кабинета номер шесть, который он делил с Виталием Исааковичем Белорецким, прекрасным специалистом, приятным собеседником и большим любителем стажеров в юбках и коротких халатах. На двери красовалась двойная табличка: «Заведующий кардиологическим отделением к.м.н. В.И. Белорецкий – и (ниже) – заведующий неврологическим отделением А.Л. Сергеев». Табличкой со своим именем Андрей втайне от всех гордился и, входя, несколько раз перечитывал. Три заветные буквы «к.м.н.» – кандидат медицинских наук – после названия должности он надеялся поставить в следующем году.

– Пчёлы на крышах?

Главного кардиолога «Скорой помощи» на месте не было, чему Сергеев откровенно порадовался: никто не будет отвлекать. Рабочий стол завален непроверенными картами, и Андрей отважно приступил к расчистке. Но успел просмотреть не больше десятка историй: пришла старшая медсестра с неприятной новостью о болезни доктора Петровой. Болезнь несерьезная, простуда, но проблема серьезная. Смена Петровой шестого, то есть завтра. Нужно срочно искать замену. Табличка на двери кабинета – это не только предмет гордости, это еще и многочисленные обязанности.

– В Любляне больше четырёх тысяч ульев на крышах. Какой толк от языка? Чтобы тосковать на нём? Помолчать я и на своём – итальянском – могу. Хотя одно словенское слово я запомнил – долго не мог понять их двойственное число. Midva. Если буквально, то мы два – мужчина и женщина.

Эпопея с назначением Сергеева на руководящую должность закончилась в мае. Несмотря на поступившие в партком и профком анонимки, обличающие кандидата на заведование в многочисленных пороках, сразу после праздника Победы его пригласила главный врач Валерия Ивановна Теплая, пожала руку, поздравила с повышением и сказала, что верит в молодого доктора, несмотря на мнение отдельных членов партбюро. Сергеев поблагодарил за доверие, обещал не уронить авторитет первых в стране неврологических бригад скорой помощи и вернулся в кабинет уже не исполняющим обязанности, а полноправным руководителем. В кабинете его ждал Виталий Исаакович с открытой бутылкой «Армянского».

Поиск замены на завтрашнюю смену занял почти час. Андрей разделил суточное дежурство на два двенадцатичасовых и уговорил невропатолога Широкова выйти шестого в ночь. Взамен пообещал отгул. Дневные часы Сергеев оставил за собой, позвонил в поликлинику Антонине Ивановне, маме Оксаны, передал для Оксаны просьбу выйти завтра на работу с восьми до восьми.

– А если мы – две женщины?

Закончив административные хлопоты, вернулся к непроверенным картам. Но ненадолго: пришел Виталий Исаакович с худой очкастой стажеркой в коротком халатике, открывавшем костлявые коленки, достал неизменную бутылку «Армянского» и потребовал подробного отчета о героических действиях на Сортировке. Стажерка обожаемого руководителя горячо поддержала, смотрела на Андрея как на живую легенду и отважно опрокидывала рюмку за рюмкой, не отставая от тренированных докторов.

– Medve.

Когда бутылка опустела, Андрей решил, что загадочная тетрадь гораздо привлекательнее опостылевших карт, и собрался домой. В коридоре его схватила за рукав секретарша Лидочка, отвела в сторону и таинственным шепотом сообщила, что их с Оксаной утром разыскивал специальный фотокорреспондент газеты «На смену!».

– А мы тогда кто?

– Ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы…[14] – продекламировал Андрей.

– Таких здесь называют «samotar». Одиночка.

– Я серьезно! – надулась Лидочка и достала из кармана толстую записную книжку. – Вот, Герман Дробиз. Он, наверное, к тебе в общагу придет и к Оксане домой, я ему адреса дала.

– Пусть приходит, – легкомысленно заявил Андрей и чмокнул Лидочку в щеку, за что получил шутливую пощечину.

– Ты как дерево из другой климатической зоны, которое высадили в местном ботаническом саду.

Галантно поклонившись и пробормотав что-то про разбитое сердце, Сергеев поспешил покинуть здание подстанции, пока снова никто не задержал.

– Нет, я прижился, но под землёй корни уходят туда, откуда дерево выкопали.

Прежде чем подступиться к шифру, Андрей еще раз проанализировал записи в колонках. Удовлетворенно хмыкнул: он не ошибся, это учет доходов и расходов. Кому, от кого, когда и сколько. Однако сам по себе учет не содержал криминальной информации. Адреса неполные, иногда только город или населенный пункт. Большинство фамилий также сокращены, вот, например, И-ов. Иванов? Иконников? Игнатов? Что бы сказал следователь Пал Палыч из «Знатоков»? Сказал бы, что информации недостаточно. Как найти И-ова из Красноярска? Нужны пояснения. А пояснения здесь же, на обороте каждого листа, но зашифрованы пятизначными числами. Зачем зашифрованы? Видимо, чтобы не прочитали посторонние. Следовательно, оборотные стороны содержат информацию, представляющую опасность для шифровальщика. Зачем же ее хранить, пусть даже в виде тайнописи? Это вопрос, ответ на который скрыт в тексте.

– Почему тогда в Италию не возвращаешься?

Мистер Шерлок Холмс, объясняя инспектору Мартину и доктору Ватсону, каким образом он проник в тайну «пляшущих человечков», ссылался на обычные правила разгадывания шифров. Но у великого сыщика была подсказка: имя адресата таинственных записок, Илси. То есть у Холмса была фора – три буквы шифра. У Андрея такой форы не было. Предстояла кропотливая, требующая сосредоточенности и внимания работа: поиск наиболее часто повторяющихся комбинаций цифр. Известно, что в письменном русском гласные буквы используются чаще согласных. Самые употребляемые гласные: «о», затем «а» и «и». Среди согласных безусловный лидер «н». При этом наибольшее количество слов начинается с «п» и «о». В соответствии со статистикой повторений цифр в шифре нужно будет подставлять буквы, что позволит прочесть отдельные слова. Дальше уже дело терпения и техники.

– Если пожил в Словении хотя бы несколько недель, она тебя держит. Можно уехать, но будешь о ней думать. Не знаю, в чём дело, но я часто вспоминал Любляну, и успокоился только тогда, когда сюда переехал. Мне здесь нравится. Город как большая пешеходная зона. Ничего не происходит. Нет времени, нет ожиданий. Может, в моей жизни настал такой период, когда мне нужна Словения. Знаешь, в юности нужен был Нью-Йорк, но я так туда и не попал. Студентом был – хотел жить в Берлине, даже почти переехал, но не сложилось. А теперь Нью-Йорк мне не интересен, Берлин стал другим. Рано или поздно в жизни каждого наступает Словения. Любляна похожа на чужую семью, в которой всё хорошо, когда ты приходишь в гости. Хочется возвращаться туда снова.

Андрей начал подсчеты, но сразу столкнулся с новой загадкой. В шифре Холмса каждой букве соответствовал отдельный символ – забавный человечек. Флажки в руках человечков обозначали знаки препинания. Шифр в тетради состоял из пятизначных цифр. Пять цифр – одна буква? Нерационально, длинный текст не зашифруешь. Или четыре цифры – буква, пятая – знак препинания или пробел? Полковник Исаев[15] в «Семнадцати мгновениях» использовал шифр с открытым ключом, томиком французского мыслителя Монтеня. Четыре цифры – одна буква. Страница, строка, номер в строке. Также более подходит для коротких сообщений. Возможно, пять цифр – это не буква, а слог или два слога? Надо искать закономерности.

– Пока однажды не придёшь в гости без приглашения и не застанешь семью в растянутых трусах.

Два часа Андрей кропотливо выписывал комбинации цифр, подсчитывал количество повторений. Получалась ерунда – закономерностей не было. Цифры следовали одна за другой совершенно случайным образом. Ни одна из комбинаций численно не превалировала. Захватывающее проникновение в тайнопись обернулось нудной работой, не приводящей к результату. Андрей отчаянно зевал и чувствовал, что засыпает. Из заветных запасов достал банку растворимого кофе, привезенного летом из Ленинграда, с научной конференции. Насыпал в кружку три ложки с горкой, поколебавшись, добавил четвертую. Налил кипятка, плеснул от души янтарный напиток из пузатой бутылки «Слънчев бряг». Проверенное средство позволило продержаться еще три часа, без особого, впрочем, успеха. Закономерностей не было, обычные правила разгадывания шифров не работали.

– Поэтому меня в гости и не зовут. Сама надолго здесь?

«Я где-то ошибаюсь, надо прочистить мозги». Не раздеваясь, Андрей лег на кровать, расслабился в «позе мертвеца» йогов. «Пятнадцать минут», – сказал он себе и закрыл глаза. Открыл глубокой ночью, посмотрел на часы, огорченно вздохнул, разделся, погасил свет и снова уснул, поставив будильник на половину восьмого.



– Головной офис прислал делать интервью. Большой проект. Не так муторно, как раньше, когда работала райтером криминальных новостей. 14 тысяч криминальных новостей за несколько лет. Приезжает кто-нибудь в город, говорит: как в этом месте красиво, как в том – хорошо. А я в ответ: в этих местах по весне тела двух женщин нашли. Оставаться там не хотелось. Когда езжу по городам, по крайней мере, не знаю, на какой улице кого убили.

За два месяца до взрыва на станции Сортировочная.

Караганда, Казахская ССР

– Могут послать куда угодно? Или ты сама выбираешь, куда ехать?

До перевода в областное управление Министерства внутренних дел на кабинетную должность подполковник Калиев более двадцати лет топтался «на земле». Начинал оперативником в райотделе, поднялся до заместителя начальника уголовного розыска в городе Абайске. Опытных кадров не хватало, часто сам вел скрытое наблюдение за подозреваемыми. Несколько раз внедрялся в преступные группировки. Поэтому навыки слежки, как и ухода от слежки, отрабатывал не только на практических занятиях в Высшей школе милиции.

– Выбираю города, в которых есть большая река, море или океан.

Хвост Калиев обнаружил на проспекте Абдирова. Из управления на комбинат он поехал, как всегда, на личной машине, бежевой «тройке»[16] с форсированным двигателем. Когда именно сзади появилась неприметная серая «копейка»[17], точно сказать не мог, на проспект выезжал переулками с множеством поворотов. Но на прямом и широком участке стало очевидным, что серый «жигуль» как привязанный следует за его машиной. Для полной уверенности Калиев сделал несколько резких поворотов на прилегающие улицы и обнаружил второго преследователя – четыреста двенадцатый «Москвич», тоже серого цвета. Устраивать в городе гонки, уходить, используя преимущество форсированного мотора, не стал. В эти игры пусть шпионы играют. Срисовал госномера преследователей и спокойно вернулся в управление. Позвонил знакомому майору из городской автоинспекции, попросил выяснить, кому принадлежат номера.

Знакомый майор перезвонил через два часа. То, что он сказал, Калиеву решительно не понравилось.

– Плетёшь свою водную паутину?



– Бегу с берега. Матрос невидимого корабля.

5 октября 1979 года, город С.

Иван Павлович Мерзляков, крупный мужчина средних лет, возвращался домой с последнего сеанса в кинотеатре «Октябрь». Показывали недавно вышедший на экраны двухсерийный «Экипаж». Билеты купить в кассе было невозможно, поэтому Иван Павлович договорился с перекупщиком в подворотне у кинотеатра за червонец[18]. Дорого, конечно, но оно того стоило. Фильм впечатлял. Первая часть немного затянута, перегружена выяснениями отношений, любовными треугольниками и семейными драмами. Зато вторая серия захватывала с первых минут и держала в неослабевающем напряжении: взлет по разрушенной горящей полосе, поврежденный руль, пробоина фюзеляжа, разгерметизация салона… На целый час Иван Павлович перенесся в терпящий бедствие самолет, забыв о всех своих волнениях.

– А я бегаю по берегу. Двенадцать километров вдоль Любляницы. Побежали?

Мерзляков вдохнул полной грудью необыкновенно свежий после душного зала осенний воздух, подставил лицо моросящему дождику, посмотрел на затянутое тучами темное небо и подумал, что все-таки хорошо, когда твоя работа не связана с катастрофами, горящими самолетами и другими опасностями.

– Бегать – скучно. Люблю ходить. Могу идти без остановки несколько дней подряд. Движение не даёт ни к чему привязываться. Как только остановишься – сразу привыкаешь к месту, к запахам, к цвету домов.

Мысли о работе вернули Ивана Павловича к собственным проблемам. Вчера вечером заехал Максим на своей «буханке»[19], сказал, что работы пока не будет, цех разрушен взрывом на станции Сортировочная. Новость ошеломила Мерзлякова. Он, конечно же, знал о взрыве, предполагал, что количество пострадавших и разрушения значительно превышают официальные данные, но не мог подумать, что катастрофа коснется его лично. Неделю назад он пошептался с продавцом в ЦУМе о новом «Рубине 714»[20] с экраном шестьдесят один сантиметр. На прилавках такие телевизоры не появляются, разбираются задолго до поступления. Мерзлякову обещали вынести один с заднего крыльца за пятикатенный[21] сверху. Когда дома стоит такое чудо советской техники, на билеты в кино можно не тратиться. Чудо стоило шестьсот семьдесят, четыреста лежали на сберкнижке, пятьдесят – дома, в шкатулке на комоде. Недостающие двести сорок пять Мерзляков рассчитывал получить за следующую экспедицию, которая теперь неизвестно когда состоится. А телевизор уплывет.

– Когда-то же придётся остановиться. Дети есть попросят, или ещё чего.

Иван Павлович трудился экспедитором. Вдвоем с Максимом они развозили продукцию по области, иногда дальше. В цех доставляли ткани, пуговицы, нитки, прочую швейную ерунду. Работа непыльная и не каждый день, а деньги платили приличные. За молчание, как считал Мерзляков. Цех наверняка в списке городских предприятий не значился. Как еще объяснить зарплату в конвертах, которые привозил тот же Максим? Погрузки-разгрузки исключительно по ночам? Полным идиотом надо быть, чтобы не догадаться. А идиотом Иван Павлович себя не считал. И к своему положению относился спокойно. Зачем беспокоиться? Он лично не ворует, законов не нарушает. Трудовая книжка лежит на швейной фабрике № 2. Платят всегда вовремя.

– В этой невесомости быстро жить невозможно. Люди рожают детей прямо в космос, и те летят непонятно куда. Делают кесарево. Никто не хочет, чтобы там всё разверзлось. Чтобы вселенная взорвалась. Все хотят просто пустить петарду на заднем дворе. На безопасном расстоянии.

Платили вовремя. Теперь не будут, и что делать – непонятно. Погруженный в невеселые мысли Иван Павлович свернул в хорошо знакомый переулок. Фонарь на углу, как всегда, не работал, но Мерзляков мог найти дорогу с закрытыми глазами. До подъезда пятиэтажки с однокомнатной квартирой на втором этаже осталось сделать сто пятьдесят шагов…

– Людям нравится бежать.

Удар монтировкой по голове навсегда прервал переживания о таком близком, но недостижимом цветном телевизоре «Рубин 714» с экраном шестьдесят один сантиметр.

– Бег был нужен человеку, чтобы убегать от хищника. Не хочу убегать, хочу просто идти. Не думаю, что время – это прямая линия, с которой мы не можем свернуть. Я хочу – сворачивать, задерживаться в тени, в переулках.

Глава 7

Оксана прибежала за три минуты до начала смены. Щеки розовые, глаза зеленые, на шапке непослушных каштановых волос тают первые октябрьские снежинки. Андрей оглянулся: никто не видит, – обнял, поцеловал в холодные после улицы губы. Оксана шутливо оттолкнула:

– Что, если, когда захочешь вернуться из переулка к главной дороге, её уже не будет?

– Ведите себя прилично, доктор Сергеев!

– Опаздываете, фельдшер Шурова, – в тон ей ответил Андрей и добавил серьезно: – Я уже думал, один на линию выйду.

– Куда она денется?

– Андрюша, извини, я правда торопилась, трамвай…

– Ладно, – махнул рукой Андрей. – Дуй в заправочную, бери ящик, у нас уже вызов лежит.

– Водой смоет.

Вызов оказался несложным: приступ бронхиальной астмы у хроника. Купировали быстро, от госпитализации больной отказался. Когда вернулись на подстанцию, Оксана попросила разрешения позаниматься в кабинете Сергеева – завтра зачет. Андрей, конечно, разрешил, устроил Оксану за столом Белорецкого – тот читал лекцию в институте, – а сам сел проверять карты вызовов. С сожалением отметил, что за ночь стопка не уменьшилась: утром еще принесли свежие, за вчерашнюю смену. Но работа шла быстро, с почерками коллег он уже освоился, ошибок в диагностике и лечении было не много, доктора все со стажем.

– Построю плот.

– И что будет, когда твои реки, моря и океаны закончатся? Поедешь по второму кругу?

Карты Фатьковой, официального дублера предыдущего заведующего отделением, Сергеев, практически не просматривая, переложил в проверенные. По негласной договоренности Галину Ивановну, обиженную назначением на заветную должность молодого доктора, Сергеев замечаниями не донимал. В мае, сразу после появления приказа, Фатькова подала заявление на увольнение. Андрею немалых трудов стоило уговорить ее остаться, очень не хотелось терять грамотного и опытного специалиста. За прошедшее время отношения между ними более-менее наладились. И анонимки в партком прекратились.

– Есть ещё озёра.

– Мне нравится Бохинь – самое большое озеро Словении. Оно особенное.

– Дед говорил: будет выбор – всегда выбирай озеро, не реку; на реке слишком неспокойно. Ему пришлось перенести дом с берега Волги на восьмой ряд у леса, чтобы тот не сполз в воду. А я наоборот – вдоль рек хожу.

Зато на Коле Широкове Андрей отыгрался. Объективно было за что, тем более увольняться Широков не думал, хотя потеря для отделения была бы небольшая. Исчеркав красной ручкой пять из восьми карт, Сергеев пометил в ежедневнике: вызвать доктора Широкого на собеседование – и поставил три восклицательных знака. С чувством выполненного долга закрыл последнюю карту, потянулся, посмотрел на склонившуюся над конспектами Оксану, потом на часы. Почти двенадцать. Предложил:

– Разве нет никакой другой дороги, кроме дороги вдоль воды?

– Поехали на обед в «Пельменную» на Пушкина. Или в партшколу сходим, пока вызовов нет?

Вспомнив, что знает несколько русских слов, Нико повторял «спасибо», «революция» и «пожалуйста». Третье он произносил исключительно как «пожалу́йста».

Оксана с готовностью согласилась на партшколу: вкусно и дешево.

– Стала замечать, что мне теперь интереснее разговаривать с незнакомыми людьми.

– Мне тоже, – сказал он.

«Голодная, опять не завтракала», – подумал Андрей, и в этот момент проснулся дремавший селектор:

И мы отвернулись друг от друга.

Нико надел наушники и побежал вдоль Любляницы, задев бумажный стакан. Белая жижа потекла по ступеням в реку. Через пару минут Нико вернулся и предложил сходить на крышу отеля, где его друг держит ульи. Тот уехал и попросил его присмотреть за пчёлами.

– Седьмая, на вызов, семерка!

Мы поднялись на крышу тринадцатиэтажного отеля у парка Tabor, откуда город выглядел незнакомым. Рассматривая эту многослойную застройку, сложно представить, что в 1895 году тогдашний Лайбах пережил сильное Пасхальное землетрясение.

Город по-словенски – «mesto», а любое место понятнее, когда смотришь на него сверху. Сверху Любляна – другая: белые дома с красными крышами сменяются многоэтажками, переходящими в вершины Юлийских Альп, на которых осел то ли снег, то ли туман. Внизу молчат остатки римской крепостной стены, напоминая о давно стоявшем здесь городе Эмона. Убежище от большого мира, Любляна затаилась в межгорной котловине, по которой летят голоса, ударяясь о холмы.

На Профессорской улице стояли пятиэтажные дома довоенной постройки для научных работников и преподавателей Политехнического института. Квартиры в них были предметом черной зависти проживающих в тесных хрущевках[22] граждан. Во время войны в профессорские корпуса начали подселять эвакуированных, и многие отдельные квартиры превратились в коммунальные. Но вызвавший «Скорую» Олег Маркович Харлампович, доктор математических наук, профессор, руководитель лаборатории Института математики и механики, умудрился сохранить в неприкосновенности когда-то выделенную государством жилплощадь. Помогла, видимо, тесная связь научных работ профессора с обороноспособностью страны.

Стоя наверху, Любляну во взгляде не уместить – можно лишь зачерпнуть. Пока не спустишься, не услышишь, о чём внизу говорят, – может, аккордеон прочищает горло, может, новые ботинки стучат громче старых. Внизу же бродишь по равнине и не поднимаешь головы. Теперь твоё дело – смотреть на Любляницу и двигаться вдоль неё.

В котловине маршруты проложены так, чтобы ни один ребёнок не потерялся. А если он и обернётся вдруг на вершину, стоя на Петковшково набережной, – его окликнет мать, возьмёт за руку и переведёт через Тройной мост. Если ребёнок ещё не умеет ходить по Тройному мосту, он может свернуть на любой из шестнадцати других. Научится переходить реку по одному мосту, а там и остальные освоит. У каждого жителя Любляны в запасе должно быть умение переходить реку хотя бы по одному мосту, иначе придётся идти вброд. А если идти устал, в центре тебя подхватит зелёный «kavalir» – то ли электромобиль, то ли огромный жук, готовый подкинуть до рынка.

Дверь открыл сам профессор, возле которого вился большой черный кот. Больше дома никого не было. Как выяснилось, и быть не могло. Жена умерла несколько лет назад, дети разъехались, домработница приходит два раза в неделю.

– Никогда не любил виды сверху. Зачем смотреть на что-то сверху? Город ведь не создавался для того, чтобы на него сверху смотрели. Людям обязательно надо забраться повыше и посмотреть на человечество с высоты… Можно подумать, они там не себя увидят, а кого-то другого. Или откроется тайна, с которой они смогут вернуться вниз и жить по-новому.

– Может, они, наоборот, пытаются убедиться, что всё так, как они и представляли? Сверху видно, как всё устроено.

– Спасибо, что быстро приехали, – сказал Олег Маркович, – что-то мне совсем плохо. Сердце прихватило.

– Зачем это видеть? Когда я ем рыбу, я не хочу видеть её кишки.

Нико протянул мне сетку.

Кот ничего не сказал, посмотрел на вошедших большими круглыми глазами и важно удалился.

– Вот этот – мой, – показал он на крайний улей в ряду. – Ну, как – мой. Я пока ещё только учусь.

– Часто сюда приходишь?

Пациента уложили на диван в гостиной, нацепили электроды, записали электрокардиограмму. Стенокардией профессор страдал давно, но сегодня боль была необычно сильной и длительной, нитроглицерин не помогал. На пленке признаки ишемии миокарда. Еще не инфаркт, но близко. Андрей предложил госпитализацию, но Харлампович категорически отказался. Во-первых, срочную работу надо закончить, во-вторых, кота не с кем оставить. Соседи брать отказываются: в отсутствие хозяина Черныш становится агрессивным, царапается, кусается.

– Если хочется поговорить по-итальянски.

– Они понимают?

– Умеют слушать.

Андрей продиктовал Оксане назначения и, пока девушка возилась со шприцами, принялся рассматривать содержимое огромного, во всю стену, книжного шкафа. Кроме монографий по математике и физике на русском, английском и немецком языках здесь было полное собрание Большой советской энциклопедии в пятидесяти томах, хорошая подборка художественной и научно-популярной литературы, около десятка книг с фамилией хозяина квартиры на обложке и… Андрей попросил разрешения и взял в руки книгу в твердом переплете серого цвета. «The Codebreakers» – «Взломщики кодов», автор David Kahn.

В сетках мы были как космонавты, высадившиеся на крыше.

– Много в Любляне пчеловодов?

– Олег Маркович, – Андрей повернулся к профессору, выглядевшему гораздо бодрее после обезболивающих уколов, – дайте почитать, обязуюсь вернуть в целости и сохранности в течение недели.

– Больше трёхсот. Ульи стоят даже на здании «Radio Slovenia». Ставят на крышах, на террасах жилых домов, в садах. Этот отель – самая высокая точка с ульями в городе. В Любляне всегда что-то цветёт. Медоносы. Липа, каштаны, подсолнухи. Видела словенскую карниоланскую пчелу?

Достав из улья рамку, Нико подошёл ко мне.

– Читаете на английском? – удивился Харлампович. – Приятно встретить молодого врача, владеющего иностранным языком. Конечно, книгу берите, только утолите любопытство старого профессора: зачем она вам?

– У карниоланских пчёл короткая шерсть и длинный язык. Для клевера пригодится. Трудолюбивая. Её ещё называют sivka[21], или гризли. Из-за коричневой расцветки и серых волосков.

– Не ужалит?

Андрей рассказал про загадочную находку и про тщетные попытки расшифровать тайнопись.

– Нет. Они спокойные. Возьми одну.

Нико посадил пчелу мне на руку. Та не двигалась, потом медленно поползла к локтю.

– Да, молодой человек, – улыбнулся Олег Маркович, – со времен Конан Дойля наука о методах обеспечения конфиденциальности информации значительно продвинулась. Любопытно было бы взглянуть на сей шифр.

– Мой дед держал пасеку у дома. Он ведь избу переносил с яра на зады не только чтобы та в Волгу не рухнула, но и чтобы пчёлами спокойно заниматься. Чтобы соседей не жалили. Потом пчёлами занялся и отец.

Пчела подлетела к моему плечу.

Андрей открыл портфель, который всегда возил с собой, достал тетрадь и протянул профессору. Тот внимательно просмотрел все исписанные страницы и нахмурился.

– Ты ей нравишься.

Пчела уже перебралась на шею, разгуливая по татуировке с мостом в том месте, где задралась сетка.

– Очевидно, что данные записи связаны с незаконными финансовыми расчетами.

– Чего она хочет?

– Хочет понять, можно ли тебе доверять.

– Да, это я понял, – согласился Андрей.

Теперь пчела устроилась на сетке напротив глаз и замерла.

– Она не может ужалить через сетку?

– Не хотите отнести тетрадь в милицию?

– Нет.

– Почему она не двигается?

– Я тоже предлагала! – вмешалась Оксана.

– Никогда не видела такого зверя, как ты.

Вернувшись на руку, пчела поползла по ладони. Щекотало что-то гигантское и неизвестное. Кулак машинально сжался – и гризли ужалила меня.

– А милиция будет с этим разбираться? – ответил Сергеев вопросом на вопрос.

Бег по крыше – слабый ответ пчёлам, прогонявшим меня из своей квартиры.

Пчела впрыснула под кожу не яд, а каштановый мёд. Мёд резкой, а потом ноющей боли. Он густел, его аромат уводил, утешал.

Профессор задумался, еще раз пролистал тетрадь.

Мы спустились в город, Нико купил мне мазь.

– Ты первая, кого на моих глазах ужалила карниоланская пчела.

– Наверное, не будет. А шифр очень любопытный, и, кажется, я знаю, кто это писал.

– Испортила репутацию гризли. Теперь придётся переносить ульи на восьмой ряд от Любляницы.

…В центре Любляны ароматы меняются быстро. Больше всего запахов слышно в пятницу вечером, когда на площади Погачар работает «Открытая кухня». Люди стекаются к стендам с жареным мясом, запах которого, подуй ветер, донесётся и до соседних городов. На огромных сковородках дымятся куски и лапы разных размеров, а повара зазывают попробовать.

– И можете расшифровать?

Человек утоляет жажду охоты, которая лишь притворилась исчезнувшей, когда люди покинули леса. Все эти тысячелетия она только крепла.

На «Открытой кухне» скворчали то ли голоса, то ли чевапи, и были уже неразличимы, если только кто-то не рассмеётся от запотевшего бокала белого вина. Компания справа отмечала день рождения и передавала друг другу куски жареного лосося.

– Попробую, но будет непросто. Это шифр на основе буквенно-цифрового кода с переменным алгоритмом. Каждые пять цифр – слово плюс знак препинания в конце.

– Вам то же, что и вашим друзьям? – повар щипцами переворачивал стейки на метровой жаровне.

Выхватив из его рук тарелку со стейком, я отошла от компании и села у стойки.

– Как такое может быть? – удивился Андрей. – Не все же слова в русском языке состоят из пяти букв. А если еще знак препинания…

Запах лосося сводил с ума, но тошнота быстро с ним расправилась. Я оставила рыбу нетронутой и удрала с площади.

Но и на другом берегу Любляницы пахло жареным. Этот запах стоит в центре любого города столетиями, накапливаясь от мясных лавок, рыбных рынков и праздничных площадей.

– В том-то и хитрость. Если я не ошибаюсь, это уникальный шифр, придуманный одним первоклассным криптографом. Каждая цифра или каждое сочетание цифр обозначают слог, возможно, несколько слогов. Но всегда разные. В соответствии с заданным алгоритмом. Для расшифровки нужно раскрыть данный алгоритм. Это здесь, – профессор постучал себя по лбу, – не сделать. Нужна мощная электронно-счетная машина.

Напрасно я свернула на Трубареву улицу, полную едален. Пьяная девушка танцевала, включала песню на повтор, делала вдох и снова захлёбывалась в танце. Человечество спасёт песня, которая никогда не кончается. Её можно включить заново, и всё повторится снова. Аромат арабской кухни переходил в запахи индийской. Съев вегетарианские ньокки и захватив с собой фалафель, я пошла наугад туда, где не пахло жареным.

Боль от укуса пчелы появлялась каждый раз, когда сгибалась ладонь. Я выпрямила пальцы.

– Во время шифрования тоже нужна счетная машина?

Возвращаясь ночью в дом на холме через Тиволи, чувствуешь, как парк стирает всё, за день услышанное внизу на улицах Любляны. С равнины на вершину, где стоит твоя кровать, взбираешься уже в полной тишине.

– Нет, шифровальщик, пользуясь кодовой таблицей, может быстро записать криптограмму и так же быстро расшифровать ее. Со скоростью чтения по слогам.

Река Волга

Ульяновская область, СССР, мне лет семь

Дальнейший разговор свелся к обсуждению достоинств и недостатков БЭСМ-6[23], установленной в Институте математики и механики. Чудо советской вычислительной техники обладало системой самодиагностики, возможностью конвейерной обработки команд, поддержкой виртуальной памяти и производило один миллион операций в секунду. У машины был, пожалуй, единственный недостаток: площадь, необходимая для ее размещения, превышала двести квадратных метров.

В девяностые Волга нас спасала. Зарплаты не было, зато рыба в реке была. Рыба – это такие гостинцы реки, которыми она нас кормила.

Расстались весьма довольные друг другом. Профессор чувствовал себя почти здоровым и обещал выйти на связь через пару дней. Сказал, что в институт не пойдет, дождется врача из спецполиклиники, куда был прикреплен, а тетрадь передаст толковому аспиранту с поручением загрузить шифр в БЭСМ. Андрей с некоторым сожалением оставил тетрадь у профессора. Сожаление было связано с невозможностью лично присутствовать при расшифровке. Допуск к машине был строго ограничен. Записав телефон и попросив не вставать без особой необходимости, попрощался. Провожать бригаду отправился кот.

Отец приносил рыбу мешками, и мы ели её жареную, в ухе и солёную. Лещи, сорожка и окуни, а иногда и щуки. В доме всегда пахло рыбой. Если рыбой не пахнет – значит, она кончилась, значит, папа снова уедет на рыбалку. Останется только смотреть в окно и ждать. Слушать Волгу. Слушать, как в её жидком брюхе переваливаются гостинцы.

Тогда я думала, что в каждом городе есть Волга, и все дети растут у Волги.

Возвращались на подстанцию в прекрасном настроении. Андрей радовался, что мучавшая его загадка скоро найдет решение. Оксана радовалась, что Андрей перестанет тяжело вздыхать и жаловаться на подступающее возрастное слабоумие.

Любая река – это Волга.

Все отцы уходят на Волгу, чтобы добыть гостинцы для детей. Они сидят у реки, она даёт их детям добычу. И то, что было внутри неё, не кончалось. И она сама не кончалась. Волга текла через все города, и к ней припадали все отцы всех детей.

До восьми вечера они выезжали еще трижды, ничего серьезного, обычная рутина: два гипертонических криза, один ложный вызов – «мужчина без сознания на скамейке в парке». На скамейке никого не было.

Отцы сидели вдоль реки и смотрели на воду. Их отцы, деды и прадеды так же сидели у той же реки, которая текла через те же города. Летом сидели в лодке, зимой – на льду. Отцы-то понимали, с кем имеют дело, и что своего – дождутся.

Волга думала о них – и решала, что кому нужно, чего кому не хватает. Отцы подставляли руки. В них река клала мокрые яблоки, рыбу, шоколад, жвачки и конфеты. Волга – не жадная, она отдавала всё. Поэтому люди и живут к реке, а не от.

В девятнадцать сорок пять, за пятнадцать минут до окончания смены, Оксану позвали к телефону в диспетчерскую. Вернулась бледная, с дрожащими губами, готовая расплакаться.

Отцы возвращались с реки молча, чтобы не разбудить рыб за спиной в мешке. Чтобы не разбудить детей. Когда отцы приносили рыбу домой, матери уже знали, что делать. Как знали их матери, и матери их матерей. Они не спали всю ночь.

– Что случилось? – встревожился Андрей.

Я ждала, когда мама дожарит целую сковородку икры и даст мне чуть остывший кусок, чтобы я не обожглась. Икру я любила и ела, много. Я не знала, что ем жареных детей рыбы. Слипшись друг с другом в своей коралловой беде, они попадали в рот и исчезали.

«Рыба очень полезная. Ешь, дочка», – говорил папа и гладил по голове. Папе хотелось, чтобы дочь была сытой. Поэтому рыбы должно быть много.

– Андрюша, на маму напали!

Чего хотели детёныши рыбы, я не знала. Чего хотела рыба для своих детей – тоже.

Я понимала, что икра – это что-то рыбное, но, может, и не удивилась бы, если бы мне сказали, что это, например, такой рыбный цветок. Растение, пахнущее рыбой.

За два месяца до взрыва на станции Сортировочная.

Может, и мой дом – это гигантская рыба, если он пахнет рыбой. Может, я – тоже рыба.



Караганда, Казахская ССР

В выходные отец принёс новый мешок рыбы с Волги и собирался её пожарить. Разбирая добычу, он заметил живого окуня и позвал меня. Кира, беги сюда, окунь хочет с тобой поздороваться. Окунь молчал, но я с ним поздоровалась. Он не понимал, с кем его знакомят, и как он оказался в мешке, набитом такой же напуганной рыбой.

Мы налили в ванну воды и пустили туда окуня. Он не двигался, но, когда я дотронулась до него, поплыл – и посмотрел на меня, спрашивая своё имя. Я назвала окуня Руфусом.

Звонок в кабинете начальника высшей школы МВД Иосифа Абрамовича Эпельбаума раздался в шестнадцать часов восемь минут. Звонили по мало кому известному прямому номеру. Эпельбаум снял трубку после шестого сигнала, услышал характерный щелчок: провалилась двухкопеечная монета в телефоне-автомате.

Стоит дать кому-то имя – и он всегда будет живым.

Погладила его, и поплавала бы вместе с ним, но нужно было идти на гимнастику, и я попросила родителей сторожить нового друга. Если Руфусу что-то не понравится, он скажет Волге, и она заберёт его.

– Слушаю.

У меня впервые появился друг, и нужно было встретить его как следует. Но я не знала, как следует встречать друзей.

– Управление культуры?

В спортзале школы я думала о Руфусе. Что́ я ему скажу, когда приду. Что́ он расскажет о том, где плавал. Какой аквариум он хочет. Согласен ли он пока жить в банке, потому что у нас ещё нет аквариума. Согласен ли он быть Руфусом – или хочет другое имя? Что там под водой? Руфус знает Волгу, как свою чешую, много чего может рассказать. Когда вернусь, я сразу спрошу Руфуса, что́ он видит, когда плывёт под водой, если поднимет голову наверх? Что́ он делает, когда Волга замерзает? С кем он общается? Плавал ли он до других городов? Нужно ли ему ещё что-то, кроме аквариума? Оставлять ли ему включённым свет на ночь – или он не боится спать в темноте?

Голос мужской, немного неестественный, как будто говорящий пытался его изменить.

После гимнастики я нарвала травы на случай, если Руфус захочет есть. Я не знаю, ест ли Руфус траву, но, по-моему, траву любят все.

– Нет, вы ошиблись.

Самую сочную траву выбрать легко – она сразу заметна на солнце. С полными карманами ярко-зелёной осоки я вернулась домой.

– Извините, полчаса звоню, то занято, то не туда попадаю. Третий раз уже.

Пахло жареной рыбой. Пахло Руфусом.

Ужинать я отказалась и проплакала весь вечер, а родители повторяли, что Руфус был бы рад, если бы я его съела. Что я не голодаю. Что мир так устроен.

– Будьте внимательнее.

Но я не думала, что мир вообще как-то устроен.

Я лежала на кровати и перебирала траву, которую собрала для Руфуса. Она уже высохла.

– Спасибо, буду.

Ночью я залезла в мусорное ведро, нашла кости Руфуса, собрала рыбий скелет заново, скрепила его изолентой и спрятала в книгу. Голова оторвалась, но я прикрепила её снова.

Эпельбаум повесил трубку, откинулся на спинку кресла, ослабил узел галстука от Сальваторе Феррагамо, расстегнул две верхние пуговицы рубашки ручной работы от Анны Матуоццо, достал платок и вытер выступившие на лбу крупные капли пота. Номер приемной областного управления культуры отличался от личной городской линии начальника школы на две последние цифры. Но ошибочных звонков было мало. В этот раз тоже не ошиблись. Звонил сотрудник управления внутренних дел подполковник Калиев. Голос Калиев менял не для собеседника, а для возможных посторонних слушателей. Звонок был сигналом тревоги, о чем сообщала кодовая фраза о трехкратном ошибочном наборе номера. Подполковник просил о срочной встрече. «Полчаса звоню» – к указанному времени следовало прибавить час.

Нерёй-фьорд

Норвегия, лето за два года до озера Бохинь

Центральная железнодорожная станция Осло гудела, август сеял свет через стеклянные стены.

Через полтора часа Иосиф Абрамович достал из сейфа именной ТТ[24], коробку с патронами и спустился в подвал, в стрелковый тир. Тиром высшей школы МВД часто пользовались сотрудники областного управления, и появление там подполковника Калиева не могло вызывать вопросов и подозрений. У тира было еще одно немаловажное достоинство: здесь можно спокойно переговорить, не опасаясь прослушки.

Норвегия и вода – синонимы. Всё встроено в береговую линию, будь то здание оперного театра в Осло – огромный ледник, отражающий город, – или рыбный рынок в гавани Бергена.

В красном поезде Осло-Берген тихо. До Бергена ехать почти семь часов, а потом ещё несколько пересадок до фьорда, – но если головной офис послал меня в такую даль, надо было это использовать и наконец совершить ритуал.



Я сделала, как советовал тот парень из Штутгарта. Собрала кости последних съеденных мной животных, рыб (и тот самый скелет Руфуса в изоленте) и птиц и сложила их в мешок. Двенадцать. Парень говорил, что место должно быть особенным, а ме́ста особеннее, чем самый узкий фьорд страны, в Норвегии найти трудно.

6 октября 1979 г. Газета «Вечерний город»

За окном – только два цвета: зелёный и голубой. Нет, был ещё третий – красный. Красные дома далеки друг от друга, далеки от чего бы то ни было: норвежцам нужно много личного пространства, – пусть это будет целая долина, стоя на которой, других построек не разглядеть. Стены от ветра покраснели сами, иначе сложно представить, кто и как сюда добрался, чтобы строить эти дома да ещё красить их. Но к каждому такому дому ведёт тропа – а значит, есть тот, кто, пусть и изредка, заходит в дом и закрывает за собой дверь.

«Взрыв бытового газа.

Пассажиры метались от окна к окну, чтобы рассмотреть высокогорное плато Хардангервидда. Стоило только какому-то пассажиру задремать, как сосед тыкал его локтем, чтобы тот не смел пропускать пейзажи. Вздрогнув, пассажир открывал глаза. Красота пугает, заставляя подчиняться. Вызывая беспокойство, она заранее захватывает память и располагается в ней. Насмотревшись, пассажир снова внедрялся в спинку кресла и засыпал до следующего толчка. Сложно не заснуть, когда на пути – две сотни горных тоннелей, в которых сразу наступает ночь. Электронное табло в вагоне показывало не только время, но и высоту, на которой мы двигались. На красоту надо смотреть сверху, и в Норвегии это знают.

Чтобы не уснуть, я бродила по вагонам. Из кафетерия по поезду разлетались ароматы кофе, сэндвичей и обеденные голоса. Здесь никто не сдерживал себя, говоря в полный голос. Я взяла эспрессо и уселась за барную стойку, устроенную вдоль окон.

Поезд резал красоту на две части, и мы продолжали движение сквозь неё. Человек в таких местах неуместен, как и устроенная тут железная дорога, которой среди гор не было тысячелетиями.

Сегодня около десяти часов утра прогремел взрыв в двенадцатой квартире дома номер тридцать один по улице Радищева. Проживающие в квартире швея-мотористка швейной фабрики № 2 и ее престарелая мать погибли. Жильцы подъезда, на третьем этаже которого находится двенадцатая квартира, эвакуированы. По заключению сотрудников пожарной охраны взрыв произошел в результате утечки бытового газа. Это уже второй трагический случай, связанный с утечкой газа, в текущем году. Управление пожарной охраны напоминает гражданам о необходимости быть внимательными и соблюдать правила безопасности при эксплуатации газовых приборов. Городская газовая служба планирует до конца года провести внеплановую проверку газифицированных жилых домов».

– Угощайтесь.

Мужчина, севший справа, протянул мне открытую пачку печенья. В его седой бороде запуталось солнце.

– Станция Финсе. Высота – 1222 метра. Из-за экстремальных условий полярники Нансен, Амундсен и Шеклтон использовали эту местность для тренировок. Здесь снимали часть сцен «Звёздных войн». Империя наносит ответный удар.

Глава 8

– Это та – самая высокая – станция?

– Станция – да, но сейчас мы въедем в тоннель, где 1237 метров. Горы заставляют забираться всё выше и выше.

Когда Антонина Ивановна давала согласие на заведование районной поликлиникой, она даже близко не могла представить, какие заботы взваливает на свои уже немолодые плечи. Но была Шурова женщиной решительной, отступать не привыкла, трудностей не боялась. Военное поколение. Поэтому терпеливо тянула лямку за скромную прибавку к зарплате, не жаловалась, только изредка, в особо тяжелые дни, если дома не было Оксаны, доставала из серванта пузатый графинчик с водкой и выпивала за ужином одну-две рюмки. Потом долго сидела на кухне, не включая света, жалела себя и думала о своей непростой и не очень счастливой жизни.

Незнакомец представился Олавом.

– Три раза в неделю в этом поезде. Посменно работаю. Проводник. Нам сейчас форму меняют. Мне размер не подошёл. А новую ещё не прислали.

– Привыкли к этой красоте?

Сегодня повода доставать графинчик не было. В поликлинику пришли две молодые докторши после ординатуры. С кадрами беда, не хотят молодые врачи работать на участках, хоть зарплата и выше, чем в стационаре. Не престижно, говорят, вспомнила Антонина Ивановна новомодное слово. Приходилось укрупнять участки: вместо двух тысяч человек один врач обслуживал две с половиной, иногда три тысячи. На трех участках работали фельдшеры – позор для областного центра. А тут сразу два доктора, да не интерны-первогодки, а грамотные врачи после двухгодичной ординатуры. Настоящий подарок, спасибо заведующему горздравом, не забыл свое обещание. Конечно, незамужние молодые девчонки через пару лет уйдут в декретные отпуска. Но за это время свои доктора из декретов выйдут. Если по второму-третьему рожать не надумают.

– Мне больше нравится смотреть на людей, которые впервые видят эту красоту. Будь моя воля, я бы никогда из этого поезда не выходил. Люблю здешний кофе. А ты видела, какие здесь туалеты? В моей квартире в Бергене нет такой роскоши. Поезда давно стали летящими островами, в которых можно несколько часов пожить так, как ты хочешь. Хоть всю жизнь здесь живи! Никто не мешает.

– А что вам мешает жить в Бергене?

– Соседи! Они невыносимы. Каждый день то стучат, то их собака лает как чокнутая. Что можно ремонтировать уже двадцать пять лет? Стучат и стучат.

От работы мысли плавно перетекли к проблемам личным. Оксана уже на пятом курсе, через год заканчивает институт, а со специализацией все еще не определилась. Говорит, что хочет на «Скорой» работать, как Андрей. Безусловно, «Скорая» – хорошая школа для молодого врача. Но ходить ночами по темным подъездам с тяжелым ящиком-укладкой и коробочкой с наркотическими препаратами, которыми разные темные личности очень интересуются, – не лучший вариант для молодой девушки. Андрей, конечно, хороший мальчик, но со свадьбой не торопится. Сколько раз уже Оксана у него ночевала. Раньше с этим строже было – чтобы незамужняя девица осталась у парня в общежитии ночевать?! На следующий день обоих бы на парткомиссию вызвали. Один раз Антонина Ивановна попыталась с Оксаной по-женски поговорить, но дочка обиделась, замкнулась, попросила не вмешиваться в личную жизнь. Антонина Ивановна тяжело вздохнула: нет отца, который по столу кулаком бы стукнул и будущего зятя к ответу бы призвал.

– Здесь тихо.

– А я что говорю! Нет места лучше.

Погруженная в проблемы Антонина Ивановна сама не заметила, как дошла до гастронома. Успела за двадцать минут до закрытия. Рабочий день у заведующей поликлиникой с восьми до пяти – но это официально. Пока все дела переделаешь – уже седьмой час. А гастроном до семи работает. Но сегодня действительно праздник: и в магазин успела, и ливерной колбасы купила. Днем, говорят, была вареная, но быстро расхватали. Зато осталась курица. Тощая, синяя, страшная, плохо ощипанная, но для бульона и такая хороша. А из колбасы она пирожки с ливером сделает. Оксана с Андреем очень эти пирожки любят.

– Но в поезде тоже соседа по креслу не выбираешь.

– Зато можно походить по вагонам, прийти сюда, выпить кофе. Или в туалет. А из дома – куда ты уйдёшь? Кухня и есть твоя кухня, а туалет – твой туалет. Здесь ты движешься. Едешь куда-то. Вид из окна постоянно меняется. А что я вижу из окна своей квартиры? Как соседский пёс опять гадит на мою клумбу.

Гастроном в двух шагах от дома, идти недалеко. Антонина Ивановна за день набегалась по поликлинике, ноги как чугунные. Тяжело поднялась на третий этаж, постояла, отдышавшись, вставила ключ в замочную скважину, повернула на два оборота. Чья-то рука грубо обхватила шею, сдавила в локтевом сгибе железным капканом. У Шуровой перехватило дыхание, потемнело в глазах. Ее втолкнули в квартиру, следом вошли несколько человек, захлопнули дверь.

– Он просто любит цветы.

– Всё в дерьме. Что он там нашёл? И сосед за ним не убирает. А когда пёс гадит, смотрит на моё окно. Понимаешь, что паразит делает?

– Тихо, тетка! Не рыпайся, если жить хочешь, – хриплый шепот в ухо.

– Он хочет, чтобы вы хоть иногда выходили на улицу.

– Нет! Он смотрит прямо на моё окно. Ждёт реакции. Но я ему этой реакции не дам! Не на того нагадил!

– Но вы уже даёте ему свою реакцию.

Хватка чуть ослабла, она смогла вдохнуть. В нос ударил запах дешевого табака, перегара, пота и гнилых зубов. Хозяйку квартиры провели на кухню, приковали наручниками к батарее. Только теперь Антонина Ивановна смогла рассмотреть незваных гостей. Трое мужчин, один здоровенный, лицо круглое, румяное, похож на располневшего спортсмена. Один совсем молоденький, худой и дерганый. Гримасничает, как при тике, руки все время в движении, на месте не стоит. Главный, по-видимому, этот, с гнилыми зубами. Старше остальных, желтое, заросшее щетиной лицо, впалые щеки, от глаза к подбородку безобразный шрам, кривая улыбка, больше похожая на оскал, остатки зубов торчат почерневшими пеньками, на жилистых запястьях татуировки. Уставился на Шурову злыми глазами.

– Я ему устрою! Перерою всю клумбу, негде гадить будет. А что толку выходить на улицу? У меня кот есть. Старый. Нджал. Гуляет где хочет. Так я выхожу на улицу – и он делает вид, что меня не знает. Встречу его, зову – Нджал, Нджал! – а он даже головы не повернёт, представляешь? Делает вид, что уличный. Как и его эти дружки, другие коты. А как нагуляется, так сразу признаёт меня. Орёт под дверью или под окном, чтобы ему открыл. Паразит такой. Скоро Мюрдал, 867 метров. Станция открыта в 1908 году. Там можно пересесть на Фломскую железнодорожную линию. Одна из самых крутых железных дорог в мире. Тебе не надо?

– Я сначала в Берген.

– Где дочка? Когда придет?

– Обходными путями, значит, любишь ходить. А почему не прямо? Здесь ведь ближе до фьордов.

Проходящий мимо проводник обернулся.

– Я не знаю. – Голос дрогнул, она с трудом сдерживала слезы. – Что вам надо?

– Олав? Что ты тут делаешь?

– Работаю. У меня перерыв. На кофе.

– Где тетрадь? – последовал следующий вопрос.

– Олав, мы же с тобой говорили об этом.

– Что мне, и передохнуть нельзя?

– Какая тетрадь?

– Можно и нужно. Только дома.

– Почему ты меня так ненавидишь? Почему ты так ненавидишь старость?

Антонину Ивановну ударили по лицу, во рту появился привкус крови.

– Олав, куда ты? Подожди. Сколько можно? Стой!

Держась за барную стойку, Олав вышел из вагона.

– Сами найдем или у дочки спросим, когда явится. Сначала развлечемся, потом спросим. Сиди тихо, будешь орать – ухо отрежу.

– В прошлом году отправили на пенсию, но ему кажется, что он всё ещё здесь работает, – пояснил проводник. – Несколько раз в неделю садится на поезд и едет. На прошлой неделе я нашёл его утром в туалете. Он там ночевал. Искали его семью, но у него никого нет. Только соседи.

В туалете светлее. Олав прав: роскошное место. Пахло неизвестными цветами. Я села на крышку унитаза и поддалась ритму поезда. Нет больше никаких костей, нет чужих голосов. Разве только тот, что рвался в закрытую дверь туалета, и мне пришлось выйти.



Перед глазами мелькнуло острое лезвие ножа. Она поняла – действительно отрежет.

Вечером я добралась до отеля в Бергене и поселилась недалеко от какого-то театра. Афиша у входа анонсировала постановку «Раскольников». Родион на плакате представал усатым парнем в кроссовках и полосатых носках. В его руке, татуированной кровью, – вездесущий кофе с собой.

На ресепшн предложили подписать бумагу, что я несу ответственность за все повреждения номера. Поднявшись в апартаменты, я сфотографировала царапины и трещины, что уже были на дверце шкафа, и показала их администратору, дав понять, что нести ответственность за них не собираюсь.

Бандиты оставили ее на кухне, сами прошли в комнаты, оттуда раздались звуки разбрасываемых вещей, переворачиваемой мебели. «Ищут, – поняла Антонина Ивановна. – Какая тетрадь? Оксанины конспекты? Зачем им? Надо что-то делать, кричать и звать на помощь нельзя, но и сидеть беспомощной куклой тоже нельзя».

Окно номера выходило на маленькую площадь, через которую куда-то торопились толпы пьяных студентов. Они кричали, им не терпелось жить. Когда стемнело, их стало совсем много, совсем громко. Пришлось спать с закрытыми окнами.

Рано утром – поезд, автобус. Ещё 11 километров через горный тоннель, и я на месте – в крошечной деревне Гудванген, откуда отправляется паром по самому узкому в стране Нерёй-фьорду.

Она заставила себя успокоиться и сосредоточиться. Оксана на дежурстве, приедет домой не раньше девяти. Если у Андрея не останется. Хоть бы осталась. Шурова подергала наручники, посмотрела на замок…

Говорят, во время чумы XII века все жители Гудвангена погибли, и понадобилось несколько сотен лет, чтобы вернуть сюда жизнь. Теперь здесь стояли несколько рядов деревенских белых и красных домов. Сквозь туман просвечивали яркие клумбы.