– Умница! – Одинцов поднял на него глаза. – Клара твоя – умница. А сам почему не допёр? Ты же у нас главный читатель меморандума про старшего Шарлеманя.

– Я о Кларе думал. Механическая память работала, но мозги вырубило напрочь, – признался Мунин.

– Хорошо, – сказал Одинцов. – Допустим, Шарлемань вспомнил этот гарем, когда придумывал названия модификаций. Пять имён мы знали. Здесь восемь. Почему вы решили, что их именно восемь?

Ева мотнула головой.

– Это не мы так решили, это Юнг так решил. Карл Густав Юнг.

– По-русски, пожалуйста, – насупился Одинцов. Его злило, когда компаньоны открыто демонстрировали превосходство.

Ева закатила глаза.

– Ой-ой-ой… Помнишь, Моретти удивлялась, что нелегалам на острове проводили психологические тесты? Кстати, нас тоже тестировали, в результатах обследования это есть… А ещё Чэнь говорила, что мы идеальная команда, потому что разные типы личности дополняют друг друга. Помнишь? – И Ева поделилась догадкой, которая осенила её в ванне.

Согласно теории Юнга, у любого человека особенно акцентирована одна из четырёх основных психологических функций: в первую очередь он склонен чувствовать, воспринимать, полагать или думать. При этом каждый человек – либо экстраверт, который охотно взаимодействует с окружающим миром, либо интроверт, который погружён в себя. Из четырёх функций в двух вариантах Юнг составил восемь комбинаций и назвал их типами личности.

Рефлексивный экстраверт – не очень чувствительный, склонный тиранить и манипулировать окружающими, рассудительный и уверенный только в том, что подтверждено серьёзными доказательствами.

Рефлексивный интроверт – интеллектуал, испытывающий трудности в общении с окружающими; зачастую неудачник, интересный и безобидный, но упорный, когда стремится к достижению цели.

Сентиментальный экстраверт – опытный в общении, хорошо понимающий других; выделяется из общей массы и страдает, если к нему проявляют недостаточно внимания.

Сентиментальный интроверт – человек одинокий и малообщительный, поэтому обычно молчит и старается быть незаметным; чувствителен к чужим нуждам.

Восприимчивый экстраверт – выше всего ценит удовольствия, испытывает подсознательную слабость к вещам, которым приписаны магические свойства, и к идеям, воплощённым в таких вещах.

Восприимчивый интроверт – зачастую художник или музыкант, который придаёт большое значение форме, текстуре и цвету; склонен к чувственным переживаниям.

Интуитивный экстраверт – активный и неугомонный, типичный искатель приключений; мало заботится об окружающих, неудержим в стремлении к цели, а достигнув её – теряет интерес и переходит к следующей.

Интуитивный интроверт – мечтатель, идеалист и человек творческий; очень чувствителен к внешним раздражителям и легко угадывает, что чувствуют или чего хотят окружающие.

– Восемь типов личности у Юнга, – сказала Ева. – Восемь дверей в карантинные бараки на двух островах, по четыре на каждом. Восемь фортов Легиона в Индокитайском Сталинграде… Кстати, я – сентиментальный экстраверт. – Она весело помахала компаньонам рукой.

– А я рефлексивный интроверт, – признался Мунин.

Одинцов тоже читал результаты обследования, присланные на почту, и хмыкнул:

– Прямо как на собрании анонимных алкоголиков… Ладно, будем знакомы, я интуитивный экстраверт. Мне теперь о вас надо больше заботиться, или что?

– Это базовая схема, – успокоила его Ева. – Всё не так примитивно, хотя каждому есть о чём подумать… Ты родился собой. Интуитивный экстраверт не сможет стать рефлексивным интровертом. Это на всю жизнь, как группа крови. Твой тип личности записан в ДНК. Помнишь, Чэнь говорила, что людей нельзя усреднять? Очевидно, когда вирус атакует геном, он адаптируется не только к биологии, но и к психологии. Дефорж и Моретти рассказывали, что жертвы «Кинопса» вели себя по-разному. Одни направляли агрессию на себя, а другие – на окружающих. Это интроверты и экстраверты. Даже если они были похожи по возрасту, полу и габаритам, для обладателей разных типов личности понадобились разные модификации препарата. Восемь штук. Всё сходится.

– Сходится, – признал Одинцов, – но толку мало. Это разговоры, а нам нужна вакцина для Клары и её родителей. Причём разные модификации.

Ева обиделась.

– Толку много! Вспомни, сколько данных у нас было вначале – и сколько сейчас. Мы знаем алгоритм, по которому выбраны названия. Это доказывает, что «Кинопс» разработал именно старший Шарлемань…

– Он мог начать работу ещё в Алжире после войны, – перебил Мунин. – А потом попытался проверить первые результаты в Пон-Сент-Эспри. Но что-то почему-то пошло не так.

– Понятно, почему, – заявил Одинцов. – Был случай в семьдесят девятом году в Свердловске. Там делали бактериологическое оружие. Лаборатория – прямо в городе. Разгильдяи не поставили фильтр на вентиляцию, и в жилые кварталы улетели штаммы сибирской язвы. Конечно, не вирус, но всё равно хреново. А другие разгильдяи на складе подорвали снаряд. С чумой, по-моему. И ещё там какая-то третья дрянь была, я деталей сейчас не помню. Но когда по людям одновременно вдарили язва, чума и ещё какая-то дрянь, – такое началось, что мама не горюй. Тоже не как у французов, но вроде того.

– А вы откуда знаете? Советское же время. И что, аварию не засекретили? – усомнился Мунин.

– Засекретили строго. Информация вылезла в начале девяностых, когда Союз рухнул. Собрали экспертов, провели расследование, нашли виновников. КГБ уже не было, военные покаялись, президент публично извинился, даже закон специальный издали о компенсациях пострадавшим и семьям погибших… Денег всё равно никто не получил, но я это к чему? Если Шарлемань заразил народ, например, через пекарню, где водилась плесень, и одновременно американцы распылили над городом галлюциноген, – всё перепуталось, как в Свердловске. Спорынья, вирус, ЛСД, что-то ещё… Жертвы бредят, врачи в ступоре, Шарлемань сбежал, спросить некого.

– Это было давно, – махнула рукой Ева. – А сейчас надо сыграть в цифры. С Дефоржем, с «Чёрным кругом», со страховщиками… Со всеми.

По логике Евы, точное количество модификаций препарата – а значит, и количество вакцин, и особенности распределения жертв по типам личности – не известно никому, кроме троицы. Даже если Дефорж арестует настоящего Большого Босса и выбьет из него признания, – останется вероятность, что выбито не всё. Проверить будет невозможно, а сам Большой Босс – явно не дурак и не станет откровенничать. Кому нужен живым владелец ноу-хау, когда ноу-хау рассекретили полностью?

В этой ситуации Ева предложила обменять информацию о точном числе модификаций Cynops Rex на вакцину для Клары и её родителей:

– Если уж мы собираемся спасать мир, давайте начнём с самых близких.

– Надо их сюда перевезти. Сама же говорила – к вакцине поближе, – добавил Одинцов.

Мунин был счастлив. На радостях от скорой встречи с Кларой хандра улетучилась, мозги заработали, и он поделился с компаньонами свежей мыслью:

– Похоже, Большой Босс – это всё-таки Кашин. Клиника занималась элитными пациентами с начала шестидесятых годов. Потом в семидесятых и восьмидесятых обслуживала вождей «красных кхмеров». Очень может быть, что и других секретных клиентов тоже. Потом старший Шарлемань уже официально снова лечил элиту разных стран, а Кашин познакомился с ним в девяностых, так? В прошлом веке! Но Дефорж говорил, что цепочка производителей, хитрая платёжная схема через Россию и так далее существует всего пять лет. А как раз пять лет назад старик умер. То есть он разработал препарат, с помощью Кашина подготовил всё для производства – и Кашин его убил, чтобы стать номером первым и единственным. Для дальнейшей работы ему вполне хватало младшего Шарлеманя.

– Может, младший как раз об этом и догадался, когда хотел расспросить Чэнь о Бутсме? – предположила Ева.

– Разберёмся! – традиционно пообещал Одинцов. – Давайте всё-таки вздремнём, а то уже вставать скоро.

Глава XL

С утра Мунину и Еве удалось почти невозможное: они смогли удивить Одинцова.

Он спал до раннего подъёма, а когда в условленное время собирался выйти к завтраку, от Мунина пришло сообщение в мессенджере: «Надо срочно встретиться».

Одинцов открыл историку дверь и выглянул в коридор. Возле тамбура с лифтами застыл смуглый стюард, похожий на кхмерского божка в тёмно-лиловой униформе. Божок сложил ладони лодочкой на уровне груди и поклонился, приглашая сопроводить гостей в столовую.

– Мы скоро, – пообещал ему Одинцов.

Войдя, Мунин осмотрел гостиную.

– Не то, что у нас. Обстановка почти спартанская.

Действительно, апартаменты Евы обилием дизайнерских выкрутасов напоминали жилище немолодой кинозвезды. Номер Мунина словно предназначался для новобрачных, которые решили провести первую ночь в экзотической атмосфере. А на долю Одинцова выпал скромный колониальный стиль.

Вслед за Муниным пришла Ева, и как раз тут Одинцов удивился, потому что компаньоны, вопреки обыкновению, спали меньше, чем он, и продолжали ломать головы почти до самого утра.

– В чём не прав Дефорж? – начал Мунин. – Он считает, что за пять лет работы с препаратом накопились ошибки, которые привели к нынешней проблеме. А по-моему, никаких ошибок нет. Всё рассчитано с самого начала.

Историк изложил свою версию событий.

Старший Шарлемань десятки лет обслуживал элиту, совершенствовал омолаживающие процедуры и снадобья, обрастал клиентурой и приобрёл безупречную репутацию. Всё это время он разрабатывал Cynops Rex. Выяснилось, что компоненты необходимо соединять непосредственно перед инъекцией в определённой последовательности, с филигранной точностью отмерять индивидуальную дозу и при определённой температуре тут же вводить её пациенту. Шарлемань понял, что самостоятельно техническую сторону дела не потянет. Гению-биологу понадобился гений-физик, знакомый с медицинским оборудованием.

– Похоже на правду, – согласился Одинцов. – Наверняка старик выбирал из нескольких кандидатур. Это Дефорж проверит. И понятно, почему Шарлемань выбрал Кашина. Наши тогда были неизбалованными, работали за идею и триста баксов. Устроить секретное производство под прикрытием каких-нибудь криогенных телескопов, чтобы о нём в Европе никто не узнал, – тоже не проблема, люди-то советские. Раньше на заводе в Саратове вроде бы холодильники выпускали, а на самом деле моторы для военных самолётов… Да, похоже на правду. И что?

Мунин фыркнул.

– Как это – что?! Кашин не просто получил техническое задание. Он видел весь процесс разработки препарата, он в нём участвовал! Шарлемань передавал ему самую подробную информацию о «Кинопсе» и держал в курсе своих исследований, а Кашин занимался шприцем, кейсом… Ну, всем этим комплексом. Штука сверхсложная: вон, даже спецы из «Чёрного круга» до сих пор так и не сообразили, как она устроена. Понятно, что у Шарлеманя с Кашиным тоже получилось далеко не с первого раза. Метод проб и ошибок…

Ева пожалела, что пока не может прикинуть затраченное время и объём информации, которым владел Кашин. «Но это мы тоже выясним», – подумала она. Модификаций восемь, то есть пробы и ошибки продолжались много лет, а клиенты в очереди за бессмертием терпеливо ждали результатов – таких же безупречных, как репутация Шарлеманя.

Когда Шарлемань с Кашиным убедились, что идеал достигнут, и убедили в этом клиентов, индустрия омоложения перешла на следующий уровень. Не все одновременно начали курс инъекций. Но когда большинство стартовало и процесс встал на поток, Шарлемань сделался ненужным.

– Кашин убил его и сговорился со страховщиками, – продолжал Мунин. – Вернее, сперва сговорился, а потом убил. Потому что убийство наверняка организовали страховщики, не сам же Кашин его убивал. Мы видели, как это делают… И финансовую схему для производителей, скорее всего, тоже выстроил не он: у страховщиков бизнес по всему миру, свои банки, свои люди везде… Они обеспечили работу без Шарлеманя, а Кашин чуть-чуть изменил устройство кейса или шприца. Может, какие-то настройки подправил… Он ведь прекрасно знал «Кинопс», но сделать с ним ничего не мог, потому что физик, а не биолог. Изменения сработали, у элиты началась эпидемия, а для генералов освободились места… Ну, что скажете?

Мунин и Ева вопросительно посмотрели на Одинцова.

– Нет, – сказал Одинцов. – Придумано хорошо, но нет.

У него минувшей ночью мелькнула похожая мысль, когда Ева предположила, что эпидемия – это заговор вроде дворцового переворота. А теперь о том же говорил Мунин.

Одинцов отказался принять его версию, потому что, в отличие от компаньонов, хорошо знал, как работают службы безопасности верхушки общества. Ему доводилось общаться на профессиональные темы с офицерами Девятого управления КГБ СССР, которые занимались охраной первых лиц государства, и с продолжателями их дела из ФСО России. Спецназовская школа Одинцова была покруче университета, и там объясняли, как организована такая охрана, чтобы искать способы её обойти. В Михайловском замке, где до недавних пор он отвечал за безопасность, год за годом проводились мероприятия самого высокого уровня…

Одинцов пояснил:

– Чем выше уровень, тем тяжелее паранойя у охраны. Когда серьёзный перец куда-то приезжает, за ним чайник электрический с водой и чашки носят проверенные, чтобы чаю попить с простыми людьми. Бумагу туалетную специальный человек подаёт. Да что там – за первыми лицами даже дерьмо и мочу в туалете собирают, чтобы врагу не достался биологический материал. А ты говоришь, левые инъекции… Я не знаю, сколько раз перепроверяют и шприц, и препарат перед тем, как сделать укол. Но всё строго: есть малейшее отклонение – нет никакого укола.

Напрасно Мунин рассчитывал на поддержку Евы.

– Я тоже думаю, что дело не в накопленных ошибках и не в Кашине, – сказала она. – Знаете, откуда могла взяться проблема?

Всё же Ева была математиком, и уснуть минувшей ночью ей не удалось из-за логической нестыковки. Если определённому типу личности строго соответствует определённая модификация препарата и, допустим, восприимчивому экстраверту вроде Клары полагается колоть Cynops Rex Gabrielle, – ошибке места нет. Каждый получает именно то, что ему назначено. Тогда почему пациенты стали жертвами?

– Мы знаем, что в препарате использованы вирусы, которые переносят звенья ДНК саламандры в ДНК человека, – говорила Ева. – У пациента появляется способность к регенерации, к подзарядке от солнечной энергии и так далее. В геноме три миллиарда звеньев. Вирусы изменяют или заменяют всего несколько штук, микроскопическую часть. Но в этой части пациент становится саламандрой. Чэнь рассказывала, что вирусов – сто миллионов. Описаны из них всего шесть тысяч, изучено ещё меньше, вдобавок они постоянно мутируют. При этом учёные занимаются в первую очередь вирусами, которые опасны для человека и полезных животных. У саламандр есть свои вирусные инфекции, но их никто вплотную не исследовал, потому что незачем. Один из таких неизвестных вирусов атаковал часть генома пациентов, которая взята от саламандры.

Мунин ахнул.

– Точно! Шарлемань ведь сам вчера признался, что новая генетика – это новые отношения с окружающей средой. Человеку со старым набором генов вирусы саламандры не угрожают. Они атакуют новые участки ДНК, и невозможно заранее предусмотреть, где окажется слабое место…

– Препарат безупречен, а человек – нет, – кивнула довольная Ева. – Пока пациенты проходили курс инъекций, какой-то вирус мутировал достаточно для того, чтобы вредить людям с изменённой генетикой. Заговор появился, когда началась эпидемия элиты. Большой Босс предложил генералам занять места Наполеонов, и они, конечно, согласились. Тем более, никто не мог знать, как быстро удастся сделать вакцину. А теперь страховщики хотят взять её под контроль.

– И производство тоже, – добавил Одинцов. – Страхуют сами себя от этой заразы и от будущих.

Он вспомнил аксолотля в аквариуме на стойке регистрации отеля в Таиланде. Вспомнил слова портье-трансвестита о том, что земноводная живность сейчас популярна во всём мире. Вспомнил аквариум в ресторане на крыше в Бангкоке и в каждом свободном углу клиники… Ну конечно! Если жертвы даже не сами контактировали с саламандрами, они могли подцепить вирус у переносчиков со старым набором генов, которым вирус пока не угрожал. Пока – потому что мутация вируса продолжалась…

Троица вышла из номера, но вместо поездки на лифте Одинцов попросил стюарда проводить их по лестнице.

– Утренняя разминка, – объяснил он, и Ева с Муниным после почти бессонной ночи вынуждены были считать ступени до вращающегося верхнего этажа.

Стол для завтрака накрыли в новом зале, который в более северных краях мог бы называться зимним садом. Стены укрывала густая вьющаяся зелень, экзотические цветы наполняли воздух благоуханием. Компаньонам действительно удалось оценить обещанный Шарлеманем роскошный вид из панорамных окон. Утренний бриз растащил облака и не позволял туману подниматься от земли выше деревьев. Солнце освещало верхушки пальм, которые едва выглядывали из седой дымки, и создавалось впечатление, что сад, медленно вращаясь, парит в небесах.

– Долго спите, – сказал Шарлемань вошедшей троице после обмена приветствиями.

– Они ждали меня, – улыбнулась ему Ева, защищая компаньонов, а Одинцов спросил у Леклерка:

– Ты как, выспался? Рулить можешь?

Капитан выглядел отдохнувшим и молча кивнул, не переставая жевать, – мол, всё в порядке.

Кашин, судя по зеленоватому цвету лица, успешно справился с бутылкой, которую захватил вчера из бара в номер, и не нанёс обычный макияж. Впрочем, одет он был по обыкновению безупречно, и Мунин подумал: не иначе, репетирует участие в банкете с королём Швеции по случаю вручения Нобелевской премии. А что? Теперь лекарство от старости попало Кашину в руки, он Большой Босс и, если Дефоржу не удастся его остановить, сможет потребовать чего угодно. Премию – для начала разговора.

Дефорж хрустел круассаном у дальнего от Шарлеманя края длинного стола и с напускным безразличием смотрел в окно. Похоже, он уже не маялся головной болью. Одинцов подумал, что Дефоржу специально указали место, чтобы подчеркнуть отношение к ищейке…

…хотя Шарлемань выглядел гораздо более раскрепощённым, чем в Сиануквиле. Он явно чувствовал себя дома, держался как гостеприимный хозяин, а не как неприступный гений, и указал вошедшим на стол:

– Фрукты свежайшие. Их у меня собирают на рассвете, очень рекомендую.

– Нóни есть? – тут же вспомнил Мунин запретный плод из давешнего рассказа Одинцова.

Стюард подал историку тарелку с дольками длиной в палец. Зеленоватая полупрозрачная кожура окружала мякоть янтарного цвета, из которой выглядывали мелкие семечки. Мунин в недоумении потянул носом: фрукт распространял сырный запах.

– На вкус он тоже вроде сыра. Острого. С плесенью, – предупредил Одинцов и поделился опытом: – Семечки не жуй. Горькие, как перец.

Ева ограничила своё меню фруктовым салатом с креветками, решив, что сразу по возвращении в Сиануквиль устроит второй завтрак и не будет себе ни в чём отказывать.

– Готовят у вас только мужчины? – спросила она Шарлеманя. – Не чувствую женской руки.

– Я смирился с женщинами в лаборатории, – ответил биолог, – но на кухне предпочитаю мужчин.

– Женщина – это канат, по которому мужчина спускается в преисподнюю, – вдруг заявил Кашин: видимо, арманьяк ещё напоминал о себе.

– Не обязательно, – возразил Одинцов. – По канату можно и подниматься.

«Это что-то новенькое», – подумала Ева, но тут внимание переключил на себя Мунин.

– Мсье Шарлемань, – сказал он, доедая сырный фрукт, – я слышал, что нони запрещён Олимпийским комитетом. Из-за наркотиков, допинга или чего-то такого. Это правда?

– Неправда, – ответил Шарлемань. – Всё давным-давно проверили на добровольцах. Напоили соком нони, собрали мочу и не нашли ни наркотиков, ни метаболитов. Глупые сказки.

– Ага, спасибо… Можно, я ещё глупость спрошу? – не унимался Мунин. – Разработка вакцины с нуля занимает много времени?

Дефорж бросил многозначительный взгляд на Одинцова. Договорились же, что троица до отъезда будет помалкивать! Одинцов попробовал перевести разговор в шутку.

– Кажется, допинг в нони всё-таки есть. Вон энергии сколько, – улыбнулся он.

– А что такого? Мне тоже интересно, – поддержала историка Ева.

Шарлемань, вопреки опасениям Дефоржа, не насторожился и отреагировал естественно, как любой специалист, которому задали вопрос на профессиональную тему.

– Во-первых, вакцины редко разрабатывают с нуля. Обычно свойства возбудителя болезни хорошо известны. Например, вирус гриппа постоянно мутирует, но вакцину делают быстро.

– Ага, нас в Легионе кололи от гриппа каждый год, – подал голос Леклерк. – И каждый год чем-то новым.

– В экстренных случаях приходится ускорять процедуру, но всё равно существуют определённые этапы, – продолжал Шарлемань. – И тут вы правы, это дело небыстрое. Конечно, многое зависит от штамма возбудителя, от того, насколько он изучен, от антигенных свойств… В среднем – два-три года базовых исследований. Год или два доклинических испытаний. Потом начинается клиника. Первая фаза – лет пять, вторая – ещё не меньше двух, третья – тоже пять лет или больше.

Ева вскинула брови.

– Вау! Получается лет пятнадцать.

– Пятнадцать лет минимум, – уточнил Шарлемань. – Потому что дальше вакцину запускают в производство и ведут мониторинг на практике.

– Зачем спрашивать глупости? Эта информация есть везде, – хмуро проворчал Кашин, поднимаясь из-за стола. – Идём?

– Пора. – Шарлемань кивнул гостям: – А вы не спешите. После завтрака вас отвезут на яхту.

– Мы можем дойти пешком, – сказал Одинцов.

– Здесь так не принято.

Шарлемань встал и направился к выходу вслед за Кашиным.

– Спасибо! – хором поблагодарили его в спину Ева и Мунин.

– До новых встреч! – не оборачиваясь, приветственно поднял руку Шарлемань.

Компания в сопровождении стюарда вышла из башни в тот момент, когда у крыльца остановились два электрокара. Пассажирами были четверо молодых мужчин в одинаковых лёгких костюмах с галстуками и в тёмных очках – без сомнения, охранники какого-то солидного пациента. Они высадились, встали чуть поодаль и проводили отъезжающих пристальными взглядами.

По дороге через душные влажные джунгли к морю Одинцов сообщил:

– У каждого – камера «гоу-про». И у старшего на плече сумка, там в ремне наверняка тоже камера. Обычное дело.

– Паранойя? – хмыкнул Мунин.

– Вот именно.

«Принцесса» ждала у причала – на месте, где её вчера оставили. А метрах в ста от берега белела трёхпалубная яхта, по сравнению с которой судно Леклерка выглядело скромным катером.

– Посмотрим, кто это? – предложила Ева.

– Пациент, – сказал Одинцов. – Охрана дождётся, когда мы уедем, и только тогда повезёт его на берег.

Леклерк занял место у штурвала и запустил двигатели. Взяв курс на Сиануквиль, «Принцесса» прошла поблизости от большой яхты, но любопытная Ева так и не сумела никого разглядеть даже в капитанский бинокль.

Троица с Дефоржем расположились в салоне на корме. Они не говорили о делах, чтобы не смущать капитана. На море царил почти полный штиль. Через четверть часа, включив автопилот, Леклерк спустился во внутренний салон и вскоре вышел с подносом, на котором стоял стакан с длинными разноцветными трубочками для коктейля в окружении четырёх больших жёлто-зелёных кокосов. Верхушка каждого кокоса была стёсана и открывала доступ к жидкости, наполнявшей скорлупу.

– Из холодильника. Лучшие в Азии! – лаконично похвастал капитан и вернулся к штурвалу.

Одинцов уже рекламировал компаньонам самый знаменитый плод Камбоджи. Солнце припекало даже через пелену облаков – охлаждённый напиток оказался кстати. Пассажиры вооружились трубочками и воздали должное сладковатой воде с нежным кокосовым привкусом.

– Кайф, – сказал Мунин.

– Угу, – согласился Дефорж.

Яд покрывал трубочки изнутри. Он подействовал раньше, чем компания закончила пить.

Леклерк вполоборота наблюдал из своего кресла, как Мунин с Евой обмякли, выронили кокосы на палубу и застыли с полузакрытыми глазами, привалившись к спинке дивана.

Дефорж продержался дольше. Он выпрыгнул со своего места в двух шагах позади Леклерка и вцепился капитану в глотку.

Одинцов успел подумать, что борьба со здоровенным тяжёлым Леклерком – не лучшая идея: таких надо вырубать парой точных ударов. Он, пожалуй, сделал бы это, хотя в ушах басом гудел пчелиный рой, происходящее замедлилось, перед глазами плыло, а от капитанского мостика его отделяла вся длина салона: вот ведь угораздило сесть на самой корме… Одинцов, как Дефорж, рванулся из последних сил, но слабеющие ноги попали в скользкую лужу, которая натекла из упавших кокосов Мунина и Евы. Он потерял равновесие – и, даже не взмахнув руками, как куль рухнул навзничь посреди салона.

С ударом о палубу наступила тьма.

Глава XLI

Гул пчелиного роя в голове Одинцова понемногу затихал, уступая место мужскому голосу. Стихи звенели, словно внутри гигантской цистерны, где звуки отскакивают от металлических стен.

                       Кто сказал, что бамбук                       Гнётся под снегом?                       Когда бы коленца гнуться могли,                       Разве он зеленел бы зимой?                       Верно, в морозы стоек один лишь бамбук,                       Непреклонный, духом прямой.

– Древние китайцы? – не открывая глаз и с трудом двигая сухими губами, предположил Одинцов.

– Средневековый кореец, – металлом прозвенел голос. – Вон Чхонсок. Не читали? Словно про вас написано.

Одинцов попробовал пошевелиться. Он смог напрячь мышцы, но руки, ноги и даже шея были надёжно зафиксированы.

– Вы пришли в себя быстрее, чем я ожидал. Это хорошо, – продолжал голос. – Лучше пока обойтись без лишних усилий. Полежите спокойно.

– Человека… с удавкой на шее… не надо уговаривать, – просипел Одинцов. Теперь он чувствовал в носу трубки, из которых под лёгким напором струился прохладный воздух.

– Это не удавка, это воротник Шанца, – возразил голос. – Вы так упали на яхте, что я всерьёз опасался за ваш позвоночник. Вам повезло. На томограмме всё в порядке, только незначительные ушибы. Воротник фиксирует шею на всякий случай. Позже его снимут… Ну, посмотрите на меня!

Одинцов разлепил веки.

Он лежал на широкой медицинской кровати с приподнятым изголовьем, как пару дней назад лежал Дефорж, – которого, правда, не пристёгивали. Помещение, где стояла кровать, напоминало больничную палату…

…и оказалось медицинским боксом в клинике Шарлеманя. Справа от кровати на стуле с колёсиками сидел сам Шарлемань. Он развлекался тем, что медленно ездил вперёд-назад, чуть сгибая и разгибая колени.

Одинцов скосил глаза влево. Там к высокому штативу была подвешена литровая бутыль с изумрудным раствором и капельницей.

– Забочусь о вашем здоровье, – пояснил Шарлемань, заметив, как Одинцов проследил взглядом капельницу до своей вены. – Исключительно полезный состав общеукрепляющего действия. Не жду благодарности, просто информирую.

Тем не менее Одинцов сказал «спасибо» и спросил:

– Где… все?

– Скоро увидите, – бодро пообещал Шарлемань, откатился на стуле к стене, встал и вышел.

Спустя некоторое время, когда Одинцову переменили капельницу, слух вернулся в норму и звуки перестали звенеть металлом, в боксе появились два санитара. Внешне они напоминали тех полицейских-космонавтов, которые собирали трупы на острове со сгоревшей лабораторией. Глаза их были скрыты за дымчатыми очками, волосы убраны под пластиковые шапочки, как в душевой, лица спрятаны под медицинскими масками, ноги – в бесформенных глянцево-белых бахилах до колен. Халаты фисташкового цвета едва сходились на богатырских плечах. Ростом и выправкой эти парни отличались от местных сотрудников, которых успел разглядеть Одинцов со времени приезда в клинику. Кулаки с мозолистыми костяшками выдавали основную профессию санитаров: похоже, тренированные бойцы ненадолго переоделись по приказу начальства…

…и выкатили кровать из бокса в сопровождении медсестры. Перед стартом она сняла с Одинцова датчики медицинских приборов, вынула из его носа канюли кислородного сатуратора и по пути придерживала капельницу в штативе на колёсиках.

Новый бокс, куда перевезли Одинцова, оказался намного больше прежнего. Там на таких же кроватях, в таких же свободных рубахах, как во время недавнего обследования, под капельницами лежали Ева и Мунин. Широкие ремни на запястьях и лодыжках не давали им пошевелиться. В изголовье у каждого дежурила медсестра.

– Привет, – сказал Одинцов по-русски, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Как самочувствие, как настроение?

– Говорите по-английски, – распорядился вошедший следом Шарлемань и показал на своё ухо, заткнутое миниатюрной гарнитурой. – У меня есть синхронный перевод, но это намного упростит общение.

За всех ответила Ева:

– О’кей. Зачем нас пристегнули?

– Для вашей безопасности. Моя клиника дорожит каждым клиентом и своей репутацией.

Кровати поставили в ряд, приподняв изголовья выше: теперь троица почти сидела напротив Шарлеманя, который встал у них в ногах.

– Это клиника не ваша, а вашего отца, – зло сказала Ева. – И мы очень сожалеем о его безвременной кончине.

Шарлемань с улыбкой вскинул брови.

– О, как трогательно! Да, люди приходят и уходят. Всё дело в ногах… Я вижу, вы в хорошем тонусе. Пришло время поговорить. Оставьте нас.

Последнюю фразу он произнёс, не меняя тона и продолжая смотреть на троицу, но спустя считаные секунды медсёстры исчезли. Вместо них появились ещё двое санитаров. У каждого в руках поблёскивало подобие здоровенного пистолета из фильма «Звёздные войны». Кубические набалдашники на толстых удлинённых стволах оканчивались двумя небольшими иглами.

Одинцов чуть повернул голову к компаньонам, насколько позволял жёсткий воротник толщиной в палец, облегавший шею от ключиц до подбородка.

– Вы спрашивали, что такое тазер. Вот, смотрите. Стреляет одновременно двумя электродами на проводах. Провода и аккумулятор – внутри. Разряд мощный… Убить не убьёт, но дураком сделает, – добавил Одинцов по-русски и перевёл взгляд на Шарлеманя. – Дефоржа в гостинице подстрелили ваши люди?

– Мои.

– А вы сделали вид, что вам тоже досталось.

– Конечно. Мои люди не имеют привычки стрелять в босса… Тем более, в Большого Босса, – спокойно добавил Шарлемань, не оставляя сомнений ни насчёт своего статуса, ни насчёт прослушивания разговоров троицы.

– Где Дефорж? – глухим голосом спросил Мунин.

Биолог перестал улыбаться.

– Погиб. Очень глупо и только по собственной вине.

Оказалось, когда Дефорж пытался задушить Лёклера, оба упали в воду. Капитан перетрусил, оторвал от себя Дефоржа и влез обратно на яхту. А Дефорж, как и троица, потерял сознание и пошёл ко дну.

– Мои люди его, конечно, выловили, но уже не смогли откачать, – сказал Шарлемань.

– Убийца, – процедил Мунин, и Шарлемань поморщился:

– Дефоржа никто не убивал. Мне он был нужен живым и здоровым, чтобы кое-что выяснить, но… Расстегните ремни!

Безоружные санитары выполнили команду и освободили Еву с Муниным. После этого настала очередь Одинцова, на которого с разных сторон смотрели два тазера. Шарлемань уселся в офисное кресло на колёсиках.

– Думаю, предупреждения излишни.

– Воротник можно снять? – спросил Одинцов, разминая запястья.

– Я не рекомендовал бы. Потерпите до повторного осмотра. Мне дорого ваше здоровье.

Шарлемань протянул руку в сторону ладонью вверх и, когда санитар вложил в неё тазер, скомандовал:

– Свободны! – Плечистые санитары покинули бокс, а он продолжал, глядя в глаза Одинцову: – Оружие – для спокойствия охраны. Уверен, что оно не понадобится. Тем более, бойцы караулят за дверью, а вы люди умные. Ошибок и без того наделано много. Пришло время их признать, чтобы исправить… Ну, кто начнёт?

– Я напрасно перечислила имена сотрудниц. Анна-Мария, Беатрис, Габриэль и так далее, – нехотя покаялась Ева. – Это нас выдало.

Шарлемань качнул головой:

– Нет, что вы! Всё случилось раньше.

– Я выдал нас перестрелкой на острове, – сказал Одинцов.

– Ближе к правде, но тоже нет. – Шарлемань оживился и закинул ногу на ногу. – Когда вас взяли в плен, имена мне сразу не сообщили, а потом вы перестреляли всех, кто мог это сделать. Подробности ваших подвигов я узнал только вчера от Лёклера. Честно скажу: восхищён. Уничтожить мой спецназ, разгромить пиратскую базу… C’est magnifique! Лёклер считает вас настоящим Рэмбо, и я с ним согласен.

Учёный наконец удостоил Мунина взглядом:

– А вы что скажете? Какую ошибку, по-вашему, совершили вы? В чём виноваты перед коллегами?

– Я должен был сразу догадаться, – сквозь зубы процедил Мунин и снова повторил: – Убийца.

– Вы слишком любите это слово, – усмехнулся Шарлемань. – Ах, да! Вы же историк… Memento mori – помни о смерти…

Мунин ответил с презрением:

– Ничего подобного. Не «помни о смерти», а «вспомни, что будешь умирать». Огромная разница. Когда римский полководец возвращался на родину с победой, во время триумфального проезда на колеснице за спиной у него стоял раб, который повторял: «Мемéнто мóри!» Потому что даже после величайшего триумфа человек не становится богом. Он всё равно смертен и…

– Благодарю за интересную справку, – перебил Шарлемань. – В моём случае тонкости перевода не играют никакой роли. Но если это доставит вам удовольствие – на триумфальных мероприятиях для вас будет оставлено место у меня за спиной. Напоминайте, сколько хотите.

– Я не раб! – крикнул Мунин, дёрнувшись так, что игла капельницы едва не выскользнула из вены. Он чувствовал, что Шарлемань снова его подавляет…

…и тут на помощь пришёл Одинцов:

– О чём спор? У русских есть два главных вопроса: кто виноват и что делать. А у вас есть ответы.

– Подтверждаете репутацию самого прагматичного в этой компании, – заметил Шарлемань. – Да, у меня есть ответы. И, кстати, в том, что я вычислил вашу троицу, виноваты именно вы.

Ева и Мунин в недоумении посмотрели на Одинцова, а Шарлемань признался, что поначалу считал их всех назойливыми ассистентами Дефоржа, не больше. За троицей приглядывали вполглаза, для порядка. Но во время пожарной тревоги в отеле Одинцов бросил блокнот у стойки регистрации, вырвав перед тем первую страницу. Люди Шарлеманя подобрали блокнот. По оттиску на следующей странице удалось восстановить надпись: имя «Беатрис» кхмерскими буквами.

– Я понял, что ваша компания действует самостоятельно и уже далеко зашла. Ну, а выяснить, кто вы такие на самом деле, с моими возможностями несложно. Здесь, после осмотра и прослушивания разговоров, я лишь уточнил последние детали.

– Быстро работаете, – в свою очередь восхитился Одинцов. – Не повезло нам.

Шарлемань его успокоил:

– Очень повезло. Потому что сперва я узнал, какую вы представляете опасность, а опасности я устраняю…

– Мементо мори! – ввернул Мунин.

– …но потом я понял, насколько вы можете оказаться полезны, – невозмутимо продолжал Шарлемань. – А это я умею ценить, как никто.

– Если вам остался всего шаг до триумфа, какая от нас польза? – спросила Ева.

– Терпеть не могу женское кокетство и вечную потребность в комплиментах, – проворчал учёный. – Хотя в эмоциональном отношении мне импонирует ваше сходство с бамбуком и саламандрами. – Он взглянул на Мунина. – Я надеюсь, вам знакома легенда о том, что саламандры не горят в огне?.. Вы упорны и живучи. Но мифология тут ни при чём. Вынужден признать, что заинтересован в сотрудничестве, поскольку считаю вас гениальными. Удивлены? Возьмём для примера обычных муравьёв…

Удивив троицу таким внезапным переходом, Шарлемань рассказал, что в муравейнике живут от нескольких десятков тысяч до двух-трёх миллионов особей. Общественное устройство муравейника – это государство со всеми его признаками. Муравьи – социальные существа с чётко разделёнными функциями: среди них есть строители, солдаты, врачи, няньки, мусорщики…

…но существует особенная категория муравьёв – разведчики, обладающие выдающимися способностями. Они кодируют информацию, умеют считать минимум до двадцати, складывать и вычитать. Это гении коммуникаций. Когда найден путь к еде через лабиринт, разведчики не метят его пахучим следом. Они улавливают закономерность в поворотах и описывают её друг другу как систему – по принципу: налево, два раза направо, и так четыре раза, потом прямо, направо и налево три раза, затем всё повторяется… Определить систему счисления и способ кодирования информации пока не удалось. О языке муравьёв можно судить только по задачам, которые решаются с его помощью.

– Исследования насекомых – совсем не моя специальность, но я внимательно слежу за работой коллег, – развивал мысль Шарлемань. – В человеческой популяции вы стоите особняком – так же, как разведчики среди обычных муравьёв. Мне известны ваши успехи. Всего за полгода разгадать тайну русских царей и библейских пророков, потом тайну Философского камня… Очень впечатляет! Не знаю, как вам удаётся то, что веками не удавалось другим. Правда, судя по вашим разговорам, вы тоже не знаете. Выяснять будем позже. А пока меня интересует ваша гениальность как таковая, и я хотел бы видеть вас в своём ближайшем окружении.

– Короля играет свита? – криво усмехнулся Мунин.

– В том числе и поэтому, – не стал возражать Шарлемань.

Одинцов снова чуть повернул голову в жёстком воротнике и скосил глаза в сторону компаньонов.

– Гениальными муравьями мы ещё не были, – сказал он, а Ева спросила Шарлеманя:

– Ваш отец тоже относился к людям, как к насекомым?

Учёный задумчиво погладил кончиками длинных пальцев тазер, лежащий на колене.

– Хм… Вполне естественно, что беременной женщине близка тема родителей и детей. Вы хотите напомнить мне, что генетика – суровая наука, так? На детях гения природа отдыхает… Правда, Эразм Роттердамский сказал это пятьсот лет назад, когда генетики ещё в помине не было. О’кей, пусть он прав. Отец – гений, сын – урод… Стереотип застрял в подсознании. А сознание ничего вам не подсказывает, господа разведчики? Не хочет обнаружить систему в данных из файла «Шарлемань»?

Одинцов, Ева и Мунин во все глаза смотрели на владельца клиники, который продолжал поглаживать оружие, и лихорадочно перебирали в памяти содержимое досье вместе со всеми своими догадками.

Шарлемань – потомок древнего рода, который взял себе новое имя, чтобы обозначить начало новой жизни.

Шарлемань – солдат, который воевал в Африке, в Европе и в Юго-Восточной Азии: с американцами – против немцев, с вьетнамцами – против японцев и с немцами – против вьетнамцев.

Шарлемань – биолог и врач, подвергший жестокому эксперименту французов из Пон-Сент-Эспри.

Шарлемань – легионер, участник страшной битвы за Дьен Бьен Фу, в которой выжила лишь горстка из пятнадцати тысяч защитников Индокитайского Сталинграда.

Шарлемань – учёный, заслуживший мировое признание благодаря исследованиям последних всплесков жизни у мертвецов.

Шарлемань – автор революционных методик омоложения и регенерации, вдохновитель Бутсмы, Чэнь и множества других коллег.

Шарлемань – создатель закрытой клиники для обслуживания мировой элиты.

Шарлемань – блестящий лектор и спикер всевозможных научных форумов.

Шарлемань – затворник лаборатории, который никогда нигде не выступал и только публиковал статьи о прорывных открытиях.

Шарлемань – объект кривотолков и пересудов, вызывающий открытую неприязнь и бессильную зависть в научном сообществе.

Шарлемань – Большой Босс, который за десятилетия кропотливой работы создал и тщательно законспирировал препарат Cynops Rex.

Шарлемань – Большой Босс, разработавший с помощью Кашина уникальную технологию производства препарата и единственное в своём роде оборудование для инъекций.

Шарлемань – Большой Босс, который умер накануне грандиозного успеха в деле всей своей долгой жизни и чей прах был развеян без следа.

Шарлемань – Большой Босс, заставивший работать на себя выдающихся учёных таким образом, что никто из них об этом не догадывался.

Шарлемань – Большой Босс, который не мог знать секретов технологии Cynops Rex, но при этом уверенно их использовал, продолжал бесчеловечные эксперименты и не остановился перед уничтожением сотен подопытных.

Шарлемань – Большой Босс, практически завершивший создание лекарства от старости…

Шарлемань-отец и Шарлемань-сын. Исчезнувший старик и полный сил мужчина средних лет. Великий учёный и его наследник. Гений, открывший путь к бессмертию, – и хладнокровный циничный упырь, который намерен извлечь из открытия колоссальную выгоду.

Два полюса, два совершенно разных Шарлеманя. Или?..

– Не может быть, – медленно произнёс Мунин.

– Может, – возразил биолог.

Ева облизнула пересохшие губы и спросила:

– Получается, все эти годы вы… ставили опыты на себе?

– Я учёный, – отчеканил Шарлемань. – На себе – в первую очередь. Лучший подопытный – тот, кого контролируешь круглые сутки и о ком всё знаешь. А когда становится понятно, что очередной шаг сделан в нужном направлении, детали можно проверять на ком-то ещё.

– Опасный путь, – заметил Одинцов, осмысливая услышанное, и Шарлемань подтвердил:

– Более чем опасный. Как и в любой игре на максимальную ставку. Зато есть бонус – возможность насладиться эффектом гораздо раньше, чем другие.

Дополнительным бонусом стала возможность насладиться изумлением троих пленников, которые пытались уложить в уме невероятную новость. После паузы Одинцов признал поражение:

– Да уж… Мы догадывались о многом, но только не об этом. Для нас Шарлеманей всегда было двое. Вы нас переоценили.

– Надеюсь, не переоценил, – в который раз ухмыльнулся столетний биолог, выглядевший от силы на пятьдесят. – Но это мы ещё посмотрим. А Шарлемань всегда был только один.

Глава XLII

Яхта возвращалась из Сиануквиля в Таиланд под проливным дождём.

Леклерк делал всё в точности, как велел Шарлемань. Правда, его задержал Дефорж: охрана из клиники, которая догнала «Принцессу» на скоростных катерах, не сразу выловила утонувшего сыщика. Остальных троих пассажиров, потерявших сознание, тут же увезли обратно на остров.

– Мистер Майкельсон спас мне жизнь, – сказал накануне Леклерк, получая инструкции. – Я не хочу, чтобы он пострадал.

– Похвальная забота. Даю слово, вся троица будет в полном порядке, – успокоил его Шарлемань, хотя знал, что капитану безразлична судьба Мунина и Евы после ссоры из-за Жюля Верна.

Одинцов напрасно ломал голову над причиной симпатии Шарлеманя к Леклерку: это была не симпатия, а прагматичный расчёт. Капитан оказался подарком для Большого Босса, искавшего способ захватить компанию так, чтобы не оставить следов.

Для начала Шарлемань воспользовался помощью Кашина. Он просил физика нанять яхту, на которой путешествовала троица, и в случае отказа приехать в клинику вместе с постоянными пассажирами.

– Они сами вам это предложат, – уверил Шарлемань и оказался прав, как обычно.

Необходимость выступать инструментом в руках партнёра ущемляла самолюбие Кашина, но упираться или выяснять подробности очередной затеи Шарлеманя ему в голову не приходило. Кашин давным-давно привык играть роль номера второго при номере первом – ведомого при ведущем. Он ассистировал Большому Боссу не первый десяток лет и был знаком с его биографией. Когда Леклерк назвал свою фамилию, а Шарлемань отреагировал на псевдоним знаменитого родственника, физик обмолвился о службе капитана в Иностранном легионе…

…и Шарлемань тут же проверил того вопросом о второй статье Кодекса чести легионера. Мгновенный чёткий ответ подтвердил, что бывших легионеров не бывает.

Бывших вообще не бывает. Любое профессиональное занятие оставляет в сознании неизгладимый след. Военный, чиновник, учительница, юрист, водитель, проститутка, разведчик, токарь, медсестра, художник, вор – кто угодно может найти себе новое занятие, но до конца дней будет смотреть на жизнь через призму прежней профессии. Опыт и навыки никуда не уходят, вдобавок приходит ностальгия, а психология сохраняется, и манипулировать этой психологией Шарлемань умел блестяще.

«Все легионеры любого гражданства, расы и вероисповедания – братья по оружию и члены одной семьи», – гласила вторая статья Кодекса, которую Леклерк процитировал без запинки.

Можно было не сомневаться, что помнит он и третью статью: «Легионер привязан к своим командирам и уважает традиции». Шарлемань, как боевой офицер Легиона, без труда подчинил себе ностальгирующего солдата Леклерка. Тем более, задача капитана выглядела несложной: всего лишь обычным образом вывезти компанию из клиники, а спустя определённое время предложить освежающие напитки.

Этот сговор вызвал у Леклерка ту растерянность после осмотра, которую заметила троица. Впрочем, известие о тромбах и медицинские процедуры тоже сыграли свою роль. Отоспавшись вместо ужина, ещё до рассвета капитан с людьми Шарлеманя съездил на яхту, чтобы оборудовать её системой скрытого видеонаблюдения…

…а наутро Леклерк помог Большому Боссу сымитировать возвращение Дефоржа и троицы в Сиануквиль.

Отъезд компании подгадали к тому моменту, когда в клинику прибыла передовая группа охранников очередного высокопоставленного пациента. Одинцов был прав, парни в одинаковых костюмах снимали всё на видео, как и охрана гигантской яхты. Шарлемань получил безупречное алиби: посторонние камеры зафиксировали, что капитан и его пассажиры свободно, живыми и невредимыми покинули клинику и отправились на «Принцессе» в сторону Сиануквиля. Очень кстати Ева разглядывала яхту таинственного пациента в бинокль – это придало происходящему естественности. Очевидно, темнокожую пассажирку и её спутников ничто не беспокоило.

Мунин ошибся насчёт Дефоржа, который действительно краснел, а не бледнел от стресса. Случись Юлию Цезарю выпустить на него львов, француз провалил бы экзамен и не удостоился ответственного задания императора. Но после отравления на яхте он успел собрать волю в кулак. Продержаться дольше других помогли укрепляющие лекарства, которыми накануне Дефоржу снимали последствия удара током. Так что полузадушенного Леклерка спасло только падение в воду…

…и капитан продолжил путь, когда бойцы Шарлеманя увезли бесчувственную троицу и тело утопленника. Четыре их телефона остались на борту. Леклерк вёл «Принцессу» достаточно близко к берегу, чтобы станции сотовой мобильной связи непрерывно фиксировали их движение.

Яхта пришла к причалу поблизости от Xihu Resort Hotel. Там посланец Шарлеманя забрал у Леклерка телефоны и раздал четверым промокшим кхмерам, которые покатили на тук-туках в разные стороны. Большой Босс полагал, что через час-другой «Чёрный круг» озаботится молчанием Дефоржа: его и троицу начнут искать. Агенты сделают запрос провайдеру, а биллинг покажет, что владельцы номеров благополучно прибыли в Сиануквиль, сошли на берег, и там компания разделилась. Леклерк при этом будет вне подозрений.

Через систему видеонаблюдения капитан отрапортовал Шарлеманю, что задание выполнено. Последний пункт инструкции требовал уничтожить камеры и спутниковый телефон, который обеспечивал связь с островом. Леклерк послушно выбросил улики в море и взял курс на Таиланд.

Шарлемань был доволен: всё прошло по плану, если не считать гибели Дефоржа. Но с этой потерей он смирился, а рисковать лишний раз не хотел, поэтому накануне подверг Леклерка небольшой процедуре…

…которая дала эффект в назначенное время. Только произошло это не в тайских водах, а ещё до границы. Яхта опаздывала, поскольку график движения нарушился из-за Дефоржа, да и хлынувший дождь заставил капитана дополнительно сбавить скорость.

Неуправляемую «Принцессу» перехватили камбоджийские патрульные катера. За штурвалом пограничники обнаружили тело Леклерка. Ближе к ночи вскрытие показало, что причина внезапной, но естественной смерти – массивная тромбоэмболия. Лёгочную артерию наглухо закупорили сгустки крови, подтвердив диагноз, который капитану поставили в клинике.

Когда полицейский патологоанатом заканчивал свою работу, Шарлемань как раз отвечал троице на вопрос «кто виноват?», но не торопился с ответом на вопрос «что делать?».

У Шарлеманя были большие планы на эту странную компанию. Правда, пленники, которые работают из-под палки, его не интересовали. То, что предстояло троице, невозможно делать по принуждению, и он рассчитывал вскоре превратить их в единомышленников.

– Вы – мои пациенты и гости, – объявил на прощание Шарлемань. – Как пациентам вам придётся соблюдать определённые требования клиники, а в здешнем гостеприимстве вы уже имели шанс убедиться.

Комментировать спорное заявление никто из троицы не стал. После того, как их вернули в отдельные боксы под электронными замками, каждого ждала на прикроватной тумбочке книга Шарлеманя «Восстание приговорённых к смерти». Автор полагал, что Ева, Мунин или Одинцов вряд ли проведут ночь за чтением научно-популярного бестселлера, но всё же заглянут в текст, а там обратят внимание на двойной эпиграф:

«Можно идти наперекор человеческим законам, но нельзя противиться законам природы».