– Благодарю вас, – сказал он тихим и печальным голосом, – что не отказали мне в моей просьбе. Я был бы в отчаянии, если бы вы на то не согласились.

Мария Кириловна отвечала заготовленною фразой:

– Надеюсь, что вы не заставите меня раскаяться в моей снисходительности.

Дефорж молчал и, казалось, собирался с духом.

– Обстоятельства требуют… я должен вас оставить, – сказал он наконец, – вы скоро, может быть, услышите… Но перед разлукой я должен с вами сам объясниться…

Девушка не отвечала ничего: в словах учителя видела она предисловие к ожидаемому признанию.

– Я не то, что вы предполагаете, – продолжал он, потупя голову, и неожиданно заговорил по-русски: – Я не француз Дефорж, я Дубровский.

Мария Кириловна вскрикнула.

– Не бойтесь, ради бога, вы не должны бояться моего имени, – быстро продолжал молодой человек. – Да, я тот несчастный, которого ваш отец лишил куска хлеба, выгнал из отеческого дома и послал грабить на больших дорогах. Но вам не надобно меня бояться – ни за себя, ни за него. Всё кончено. Я ему простил… Послушайте, вы спасли его! Первый мой кровавый подвиг должен был свершиться над ним. Много дней издалека я разглядывал ваш дом, назначая, где вспыхнуть пожару, и думал – откуда войти в спальню врага моего, как пресечь ему все пути к бегству… Но когда я проник сюда под личиною француза, сердце моё смирилось. Я понял, что жилище, где обитаете вы, священно, и что ни единое существо, связанное с вами узами крови, не подлежит моему проклятию. Я отказался от мщения как от безумства и охранял вас от мести других. Живя здесь, я счастлив был мыслию, что рядом со мною для вас нет опасности. Дни, проведённые под одною крышей с вами, стали для меня днями счастия. Их воспоминание будет отрадою печальной моей жизни… Нынче я получил известие, после которого мне невозможно долее здесь оставаться. Я расстаюсь с вами сегодня… сей же час… Но прежде я должен был вам открыться, чтоб вы не проклинали меня и не презирали. Думайте иногда о Дубровском. Знайте, что он рожден был для иного назначения, что душа его умела вас любить, что никогда…

Тут раздался лёгкий свист, и Дубровский умолк. Он схватил Машину руку и прижал к пылающим устам. Свист повторился.

– Простите, – сказал Владимир, – меня зовут, минута может погубить меня.

Он отошёл. Мария Кириловна стояла неподвижно, Дубровский воротился, снова взял её руку и с нежностью сказал:

– Если когда-нибудь несчастие вас постигнет и вы ни от кого не будете ждать ни помощи, ни покровительства, в таком случае обещаетесь ли вы прибегнуть ко мне, требовать от меня всего – для вашего спасения? Обещаетесь ли вы не отвергнуть моей преданности?

Мария Кириловна плакала молча. Свист раздался в третий раз.

– Вы меня губите! – закричал Дубровский. – Я не оставлю вас, пока не дадите мне ответа – обещаетесь вы или нет?

– Обещаюсь, – прошептала бедная красавица, и Владимир, прильнув к её руке жарким поцелуем, растворился в темноте среди деревьев.

Мария Кириловна, взволнованная свиданием, возвратилась к дому. Там всё было в движении, на дворе толпилось много народа и виднелись жандармы, у крыльца стояла тройка. Издали услыхала Маша голос отца и спешила войти в комнаты, опасаясь, чтоб отсутствие её не было замечено. В зале Кирила Петрович с гостями окружали исправника, осыпая его вопросами. Исправник в дорожном платье, вооружённый с ног до головы, отвечал им с видом таинственным и суетливым. Завидев дочь, Кирила Петрович спросил:

– Где ты была, Маша? Не встретила ли ты мусье Дефоржа?

Маша насилу могла отвечать отрицательно.

– Вообрази, – продолжал Троекуров, – исправник приехал его схватить и уверяет меня, что это сам Дубровский.

– Все приметы, ваше высокопревосходительство, – сказал почтительно исправник.

– Эх, братец, – прервал Кирила Петрович, – убирайся знаешь куда со своими приметами? Я тебе моего француза не выдам, покамест сам не разберу дела. Как можно верить на слово Антону Пафнутьичу, трусу и лгуну? Ему пригрезилось, что учитель хотел ограбить его! Зачем он тогда же утром не сказал мне ни слова?

– Дубровский застращал его, ваше высокопревосходительство, – отвечал исправник, – и взял с него клятву молчать…

– Враньё, – решил Кирила Петрович, – сейчас я всё выведу на чистую воду… Где же учитель? – спросил он у вошедшего слуги.

– Нигде не найдут-с, – отвечал слуга.

– Так сыскать его! – закричал Троекуров, начинающий сумневаться. – Покажи мне твои хвалёные приметы, – сказал он исправнику, который тотчас и подал ему бумагу. – Гм, гм, двадцать три года… Оно так, да это ещё ничего не доказывает. Что же учитель?

– Не найдут-с, – был опять ответ.

Кирила Петрович заметил, что дочь ни жива ни мертва.

– Ты бледна, Маша, – сказал он, – тебя перепугали.

– Нет, папенька, – отвечала Мария Кириловна слабым голосом, – у меня голова болит.

– Поди в свою комнату и не беспокойся.

Девушка поскорее ушла, в комнате бросилась на постелю и зарыдала в истерическом припадке. Служанки сбежались, раздели её, насилу-насилу сумели успокоить холодной водой и всевозможными спиртами, и наконец Маша впала в усыпление.

Между тем француза не находили: вероятно, он успел скрыться, быв предупреждён, но кем и как – оставалось тайною. Кирила Петрович вышагивал взад и вперёд по зале, грозно насвистывая «Гром победы, раздавайся». Исправник казался в дураках, гости шептались между собою; никто не думал о сне. Когда часы пробили одиннадцать, Кирила Петрович сказал сердито исправнику:

– Ну, что? Ведь не до свету же тебе здесь оставаться! Мой дом не харчевня… Не с твоим проворством, братец, поймать Дубровского, если уж это Дубровский. Отправляйся-ка восвояси да вперёд будь расторопнее. Вам всем пора домой, – немилостиво продолжал он, обратясь к гостям. – Велите закладывать, а я хочу спать.

Глава X

Несколькими днями позже Мария Кириловна сидела в своей комнате, вышивая в пяльцах, перед открытым окошком. Под её иглою канва повторяла безошибочно узоры подлинника, хотя мысли девушки не следовали за работой – они были далеко и витали по страницам книги Адама Мицкевича, читанной года два назад. То была поэма «Конрад Валленрод» во французском переводе; с началом восстания в Польше книга бесследно исчезла из библиотеки.

Внутреннему взору Марии Кириловны являлись картины Средневековья, воспетые первейшим польским стихотворцем: сам Пушкин говорил, что Мицкевич заткнул его за пояс. Речь в поэме шла про удалого рыцаря именем Конрад Валленрод, который сделался Великим магистром Тевтонского ордена – главного врага литовцев. Только никому не было ведомо, что храбрый Конрад сам литовец и обманом проник в орден, страстно желая уничтожить его изнутри. Ради коварного подвига оставил он свою возлюбленную Альдону; несчастная дева затворилась в башне и в ожидании героя коротала время за пяльцами. В любовной рассеянности вышивала она розу зелёным шёлком, а цветочный стебель – алым.

Дубровский нынче представлялся Марии Кириловне бедным Валленродом; себя она видела Альдоною, хотя и не путалась шелками. Игла резво сновала, романические фантазии туманили девичий взор, и тут в окошко вдруг тихонько протянулась рука. Кто-то положил на пяльцы письмо и скрылся, прежде чем Мария Кириловна успела образумиться. В это самое время вошёл слуга и позвал её к Кириле Петровичу. Девушка с трепетом спрятала письмо за косынку и поспешила в отцовский кабинет.

Кирила Петрович был не один, в креслах против него сидел князь Верейский. При появлении Марии Кириловны князь встал и молча поклонился ей с замешательством для него необыкновенным. В смущении пребывал и Кирила Петрович, который молвил коротко:

– Подойди сюда, Маша. Скажу тебе новость, которая, надеюсь, тебя обрадует. Вот тебе жених, князь тебя сватает.

— Валяй, валяй! — вскричал Франта. — Сделай милость, посади на цепь единственного человека, который еще держит твою руку! И выкинь ты из головы этого генерала. Я такой же генерал, как ты первый визирь, Ученость Его Величества.

Девушка остолбенела, смертная бледность покрыла её лицо. Она ничего не отвечала. Подойдя к Маше, князь взял её руку и с видом тронутым спросил, согласна ли она сделать его счастие. Маша продолжала молчать, и Кирила Петрович ответил сам:

У Петра сжалось сердце. Он чувствовал, будто падает в пропасть, глубину которой не в силах угадать.

– Согласна, конечно, согласна! Знаешь, князь, девушке трудно выговорить это слово… Ну, дети, поцелуйтесь и будьте счастливы.

— Первым визирем меня назначил султан, — сказал он по-видимости твердо, — и никто не лишал меня этого звания. Значит, я все еще первый визирь.

Маша стояла неподвижно; слёзы вдруг побежали из её распахнутых глаз, когда Верейский поцеловал ей руку. Князь слегка нахмурился, а Кирила Петрович окончил тяжёлую сцену, сказав дочери:

– Пошла, пошла, пошла! Осуши свои слёзы и воротись к нам веселёшенька.

Мария Кириловна жадно воспользовалась позволением удалиться, и Троекуров продолжал, обратясь к Верейскому:

– Они все плачут при помолвке, это у них уж так заведено… Теперь, князь, поговорим о деле, то есть о приданом.

— Говно ты, — возразил Франта. — Потому как, чтоб тебе быть султановым визирем, надо, чтоб султан был жив. А он теперь валяется кверху пузом на свалке среди дохлых псов, и хоронить его запрещено, а принц Мустафа, который его убил, сел на его место. Петр, оба мы попали в переплет, ты даже еще хуже, чем я, потому что никто так не сидит в печенках у Мустафы, как твое превосходительство, и чем больше твоих сторонников отправил он на тот свет, тем больше ты давишь ему на печень. Он, правда, получил кучу донесений, что ты умер, но он им не верит и все ждет, трясется, что ты где-нибудь объявишься, — и, как видно, он прав. Ей-богу, до чего же умно ты поступил, что нарядился в эту визирскую роскошь, которую еще полчаса назад я на тебе не видел! Попробуй только вылезь в этом маскараде на палубу: ручаюсь, недолго ты подышишь воздухом, потому как только тебя увидят караульные на башнях, так и начнут садить по нам из всех стволов и отправят нас на дно, как уже случилось в Мраморном море, со многими кораблями, о которых только словечко обронили, будто они везут твое превосходительство. Нет, Петр, все полетело в тартарары, проиграл ты по всем пунктам, и я с тобой, и ничего нам не остается, как уносить ноги, пока есть еще капелька времени, не то лопнем мы с тобой оба, как два желудя на костре.

Объявить Марию Кириловну невестой генерал решился в разговоре, начатом двумя часами раньше. На двор барского дома въехала английская карета, запряжённая шестернёю рысаков, и Кирила Петрович увидал князя Верейского. Тот без лишних предисловий объявил Троекурову, что дела его обстоят ещё хуже прежнего.

– Раньше за тобою, Кирила Петрович, был только грех мошенничества и тяжкая обида, нанесённая любимцу двух государей, – говорил князь. – Теперь же на глазах у всего околотка ты прятал у себя разбойника под видом француза и дал ему уйти безнаказанным, когда обман раскрылся.

Петр, серый лицом, стал соображать, как же теперь поступить, чтобы не изменить ни принципам разума, ни достоинству, ни долгу человека, на плечи которого легла судьба всего человечества. Он не сразу отозвался на тираду Франты вопросом — откуда все это ему известно, по слухам или по личному опыту? Франта осторожно ответил, что по личному опыту он знает только, что его под вымышленным предлогом услали в Смирну, а обо всем остальном он получил достоверные сведения по дороге из Смирны; тогда Петр с неприятным спокойствием в тоне заявил:

– Постой, князь, – пытался возражать Троекуров, – тебе должно быть известно, что я и был первым, кого Дубровский обманул!

— Другими словами, ты подобрал бабские сплетни, изменил своему знамени и дезертировал. И хочешь, чтобы и я, на основании бабских сплетен, повел себя так же гнусно, рванул в бега и нарушил слово, данное султану, что я вернусь, как только исполню свою миссию? Нет, парень, плохо ты меня знаешь!

Гость глядел на хозяина холодно и лишь покачивал головою, приговаривая:

— Да говорю же тебе, мул ты этакий, султан мертв! — разозлился Франта.

— Это ты говоришь, — возразил Петр. — Да если б он и вправду был мертв — в Стамбуле у меня жена.

– Не знаю, не знаю… Суди сам, Кирила Петрович: ежели укажу я в докладе, что генерал от инфантерии принимал у себя в доме преступника, дал ему кров, обедал с ним за одним столом, знакомил с гостями, возил на охоту и делал это лишь по невозможной наивности – чего доброго, и меня в сообщники ваши запишут… Кабы тебе представили такой доклад, поверил бы ты хоть единому слову?

— Она тоже мертва, и домишко ваш тю-тю, с землей его сровняли, и тестя твоего посадили на кол!

Уверения Троекурова в том, что есть у него согласие с соседями окружить воровскую рощу и очистить её от разбойников, действия на князя не возымели.

— Это ты говоришь, — повторил Петр. — Нет, Франта, я не стану тебя наказывать — я сам виноват. Не надо было доверять тебе задачи, до которых ты не дорос. Они оказались тебе тем более не по плечу, когда меня не было рядом. — Петр говорил тоном доброго властителя, прощающего проступок подчиненного. — Ты сказал, что ты единственный, кто еще стоит на моей стороне. Очень печально, если б это оказалось правдой. К счастью, это не так, на моей стороне — султан и моя жена.

— Мертвы! Оба мертвы! — заорал Франта. — Ты что, не понимаешь по-чешски?!

– Поздно, Кирила Петрович, – говорил Верейский. – В Раненбурге уже наготове солдаты. Я чай, теперь они без вас отменно справятся. Тебе не про Дубровского думать надобно: он за подвиги свои сам и ответит. А ты бы заботился лучше о собственной будущности… О себе и о Марии Кириловне.

— Оставим это. Капитан взял тебя юнгой?

Годы среди европейских крючкотворов не прошли для князя даром. Ловко подведя разговор к судьбе молодой красавицы, Верейский принялся рассуждать дальше. И по всему выходило, что путь её к спасению и счастию лежит через удачное замужество; супругом же для Марии Кириловны князь полагал себя.

— Да, подрядился я сдуру юнгой на эту паршивую посудину, хотя она и топает в Стамбул, — ответил Франта. — И с чего, по-твоему, я это сделал, коли с таким же успехом мог наняться вон на тот красавец-корабль, который бросил якорь рядом с нами и, между прочим, держит курс на запад? С того, что хотел предостеречь тебя, дубина ты и олух, да, хотел тебя предупредить, жизнью за тебя рискнул, пошел к тебе, хотя в Стамбуле меня не ждет ничего иного, кроме посадки на кол! А ты никак не желаешь в это поверить!

— Конечно, не желаю. А поскольку я знаю, что ты поступил так из лучших чувств, то еще я не желаю, чтоб ты из-за меня потерпел хоть малейший ущерб. Если ты боишься вернуться в Стамбул, попрошу капитана отпустить тебя и не препятствовать твоему переходу на «Венецию».

– Уж тогда мы с тобою и доклад составим такой, что комар носа не подточит, – увещевал он Кирилу Петровича, – и посмотрим ещё, не заслужил ли ты награды, когда жизнью своей рисковал ради поимки преступника!

Франта затрепетал от счастья и надежды.

— Так ту посудину «Венецией» зовут? — тихо спросил он.

Троекурову не тягаться было с князем в иезуитстве; спустя немного времени он уже всецело полагался на изворотливый ум будущего зятя и велел слуге позвать Марию Кириловну для объявления своей отеческой воли…

— Ну да.

— А если капитан меня не отпустит?

…а бедная Маша, выйдя из кабинета, побежала в свою комнату, заперлась и дала волю слезам, воображая себя женою старого князя. Верейский вдруг показался ей отвратительным и ненавистным, а брак пугал как плаха, как могила.

— Я ему заплачу.

– Нет, нет, – повторяла она в отчаянии, – лучше умереть, лучше в монастырь, лучше пойду за Дубровского!

— А сам что будешь делать?

Тут она вспомнила о листке, спрятанном под косынкою, и поспешила читать письмо в предчувствии, что его прислал Дубровский. В самом деле, знакомою рукой на бумаге выведены были только следующие слова:

— Продолжать путь.

Вечером в 10 час. на прежнем месте.


— В Стамбул?

К означенному времени на небе сияла луна. В тишине июльской ночи изредка подымался ветерок, и лёгкий шорох пробегал по всему саду. Тенью скользнув из дома, молодая красавица приблизилась к месту свидания. Там никого не было видно, и вдруг из-за беседки перед Машей выступил Дубровский.

— Конечно. Я не исключаю возможности беспорядков там, но они, без сомнения, не так ужасны, как ты слышал. Я сам не раз убеждался, до какого абсурда разрастается молва. И мысль о том, будто, достигнув моих ушей, молва может навести на меня страх и я поспешу навострить лыжи, — мне просто смешна.

– Я вынужден был оставить вас, не сказавши, как искать меня в случае надобности, – молвил он тихим и печальным голосом. – Теперь сердце моё не на месте: оно по-прежнему с вами, угрызаемое дурными предчувствиями. Скажите, могу ли я быть за вас покоен?

Франта согласился с тем, что Петр прав и не может поступить иначе, поскольку у него, Франты, не такой уж авторитет, чтобы его предостережение прозвучало убедительно: мало говорить правду, нужна еще солидность, внушающая уважение, чтобы правда звучала правдиво; а у него, сына побродяжки, которая допилась до смерти дрянной водкой, этой солидности нет. Еще он попытался возразить, что молва и сплетни тут ни при чем, ведь он, Франта, разговаривал с людьми, которые сами были в Стамбуле и своими глазами видели эту бойню, но возражения его звучали бледно и неубедительно; они не сумели даже одолеть возрастающего нетерпения Петра и скуку, какие в деятельном человеке вызывает эканье-меканье и переливание из пустого в порожнее. Франта сдался.

Слёзы побежали по зарумянившимся девичьим щекам.

— Ладно, не хочешь слушать, делай как знаешь. Я исполнил долг как старый товарищ, выложил тебе все как есть, уламывал как мог. Больше я ничего не могу для тебя сделать. Валяй теперь к капитану, потолкуй с ним обо мне, только сначала сними эти турецкие тряпки, потому как, если ты появишься на палубе в наряде первого после султана человека, нас расколошматят вдрызг, ахнуть не успеешь.

– Папенька выдаёт меня замуж за старого князя Верейского! – всхлипывая, призналась Маша, и глаза Дубровского недобро сверкнули.

— Не вижу, с чего это мне на территории Турции снимать официальный турецкий костюм, — молвил, вставая, Петр.

– Что же, – сказал он, – вспомните ваше обещание требовать от меня всего.

— Господи, Петр, это уж чересчур, не валяй дурака! — воскликнул Франта, преграждая ему путь. — Тут уж дело не в тебе одном, это уж всех нас касается! Справедливо это, по-твоему? Справедливость у тебя с языка не сходит, а то, что всех нас укокошат, лишь бы вышло по-твоему, — это тебе семечки! С какой стати подыхать мне, да и всем людям на судне, упрямая твоя башка?!

Задрожав, Маша обхватила себя руками за плечи.

— Не городи чепухи, — осадил его Петр. — Вспомни, что ты мужчина, постыдился бы! Я уже сказал, что сделаю по-твоему, чтобы потом ты на меня не пенял, — но чтоб мое снисхождение к твоему капризу зашло так далеко, чтоб я, ради спокойствия твоей заячьей душонки, сложил с себя внешние атрибуты моего звания — этого ты не можешь требовать!

– Вы предлагаете мне покровительство, но не сердитесь: оно пугает меня. Как вы можете мне помочь?

— Говори по-человечески, я из твоих слов понял столько же, как теленок из календаря! — И Франта, прислонившись к двери, раскинул руки. — А я тебя в таком виде на палубу не пущу.

– Я готов избавить вас от ненавистного человека, – отвечал Дубровский.

— Отойди, — сказал Петр.

– Ради бога, не трогайте его, не смейте его тронуть, если вы меня любите, – я не хочу быть виною какого-нибудь ужаса…

Владимир помолчал, каменея лицом, и наконец вымолвил:

— После дождичка в четверг, — сказал Франта. Петр схватил его за плечо с намерением оттолкнуть, но Франта, опустив голову, ринулся сам на него и обхватил вокруг пояса. Петр зажал его голову правой рукой — по терминологии борцов, применил «нельсон», каковой прием, при силе Петра, был весьма суровым и человеку менее выносливому, чем Франта, мог разом сломать шею; но в тот же миг Петр рухнул на пол, ибо Франта был мастер ставить подножки. Схватка продолжалась на узорчатом смирненском ковре, как вдруг их сдавленные ругательства, сопение и пыхтенье, вызванные высшим напряжением сил, перекрыли металлические дребезжащие звуки, страшные своей внезапностью; проникли они через раскрытый иллюминатор каюты, но, казалось, доносились откуда-то снизу, словно исторгались прямиком из преисподней:

– Я не трону его, воля ваша для меня священна. Вам обязан он жизнию. Никогда злодейство не будет совершено во имя ваше. Вы должны быть чисты даже и в моих преступлениях. Но как же я спасу вас от жестокого отца?

— Внимание, все откройте ваши уши!

– Ещё есть надежда. Я надеюсь тронуть его моими слезами и отчаянием. Он упрям, но он так меня любит…

Уже одних этих слов, не слишком содержательных, но обещавших нечто достойное внимания, было достаточно, чтобы объятия обоих друзей, старавшихся переломать кости друг дружке, значительно ослабились; и они ослабевали все больше и больше и наконец совсем разомкнулись еще до того, как невидимый глашатай закончил свое сообщение. А оно гласило:

– Не надейтесь по-пустому: в этих слезах увидит он только обыкновенную боязливость и отвращение, общее всем молодым девушкам, когда идут они замуж не по страсти, а из благоразумного расчёта. Но что, если возьмёт он себе в голову сделать счастие ваше вопреки вас самих? Что, если насильно повезут вас под венец, чтоб навеки предать судьбу вашу во власть старого мужа?

«Временное правительство Его Ясности принца Мустафы оповещает всех законопослушных людей доброй воли: объявлена награда в один миллион цехинов за поимку, умерщвление и приношение к ногам Его Ясности принца Мустафы отсеченной головы преступного паши Абдуллы, по прозвищу Ученость Его Величества, бывшего первого визиря преступного султана Ахмеда, постигнутого справедливой карой Аллаха, вследствие чего он умер смертью. К сему собственную руку приложил Его Ясность принц Мустафа…»

– Тогда… – Маша с глубоким вздохом посмотрела прямо в глаза Дубровскому. – Тогда делать нечего, яви́тесь и заберите меня – я буду вашей женою.

Сообщение это отбарабанил монотонным казенным голосом через жестяной раструб (ныне получивший изящное название «мегафон») рулевой шлюпки родосской военной комендатуры, сержант турецкой армии. Шлюпка эта, по-видимому, была привлечена появлением величественной «Венеции» — пока на рейде торчала одна небольшая и неинтересная «Дульсинея», родосские военные господа не желали себя обеспокоить.

Владимир затрепетал, бледные скулы его покрылись багровым румянцем и в ту же минуту стали бледнее прежнего. Он снова долго молчал, а после отвёл взгляд и заговорил глухим голосом, с трудом подбирая слова.

Закончив сообщение по-турецки, на народном анатолийском наречии, сержант прогнусавил то же самое на плохом французском языке, после чего дал своим людям знак налечь на весла, и те погребли восвояси, радуясь, что исполнили обязанность, которую сам черт выдумал, заставляя их всякий раз подплывать к судам с одним и тем же идиотским сообщением, неизменно остававшимся без отклика, поскольку названный Абдулла несомненно давно мертв.

– Соберитесь с всеми силами души… Умоляйте отца, бросьтесь к его ногам, представьте ему весь ужас будущего… вашу молодость, увядающую близ хилого и развратного старика. Решитесь на жестокое объяснение: скажите, что если он останется неумолим, то… то вы найдёте ужасную защиту… Скажите, что роскошь утешает одну бедность, и то с непривычки на одно мгновение… Не отставайте от него, не пугайтесь ни его гнева, ни угроз… Пока останется хоть тень надежды, ради бога, не отставайте. Если ж не будет уже другого средства…

Франта и Петр, прекратив борьбу, тихо сидели на ковре, тяжело переводя дух.

— Вот видишь, — первым заговорил Франта. — А ты — «бабьи сплетни» да «заячья душа»… И чтоб я стыдился, и что вел себя как собака. Можешь не извиняться, я такой великодушный, что прощаю тебе. Султан откинул копыта, это ты своими ушами слышал. Теперь, поди, и остальному поверишь: и Лейла твоя приказала долго жить, и тесть, и вообще все, о ком было известно, что они хоть чуточку держались тебя. Если ты и теперь хочешь в Стамбул, то я тебе, факт, удивляюсь.

Тут Дубровский спрятал лицо в ладонях, сдерживая стон.

Петр, землисто-бледный, не хуже тех покойников, которых перечислил Франта, перевалился на колени и стал молча, обеими руками, срывать с себя парчовый наряд. А Франта, горечь которого несколько смягчили эти действия, свидетельствовавшие об отчаянии Петра, уже более мирным тоном начал уговаривать его не так уж близко к сердцу принимать катастрофу: ведь случилась-то она в его отсутствие, и ему не в чем себя упрекать. Во всем, в сущности, виноват зарезанный султан, который по непостижимой слабости не выполнил завета, данного всем властителям турецкой империи, — взяв власть, моментально истреблять всех своих братьев.

– Бедная, бедная моя участь! – произнёс он и опять устремил взор на плачущую Машу. – За вас отдал бы я жизнь. Для меня упоением было бы видеть вас издали, мне довольно было бы изредка прикасаться к руке вашей… И когда открывается для меня возможность прижать вас к волнуемому сердцу и сказать: «Ангел, умрём!» – бедный, я должен остерегаться от блаженства, я должен отдалять его всеми силами… Я не смею пасть к вашим ногам и благодарить небо за непонятную, незаслуженную награду. О, как же должен я ненавидеть! – но чувствую, теперь в сердце моём нет места ненависти…

Наконец Петр, не слушавший разумные доводы Франты, промолвил — слова его звучали, правда, тихо, зато тем сильнее было их значение и содержание:

Дубровский тихо обнял стройный Машин стан, и девушка доверчиво склонила голову на плечо молодого разбойника. Он с нежностию прижал её к себе; оба молчали. Так пролетело несколько времени.

— Эта кривоногая собака Мустафа жаждет моей головы. Я с первой минуты знал, что он ввергнет меня в несчастье. С другой стороны, моей головы домогался папа. Благодарю, господа, за столь великую честь и даже не спрашиваю, не слишком ли она велика. Знаю и понимаю — моя голова мешает вам и бесит вас, однако я не доставлю радости ни тому, ни другому и не дам ее отрубить!

– Пора, – сказала наконец Маша.

Говоря так, он раздирал в клочья турецкий наряд, а покончив с ним, в одном исподнем подошел к шкафу, встроенному в стенку, и облекся в потрепанный костюм бродячего дворянина, которым обзавелся во Франции, в городке Ньон.

Дубровский как будто очнулся от усыпления, взял её руку и надел ей на палец кольцо своей матушки, блеснувшее в лунном свете розовым камнем.

— Нет, это еще не вечер, — бормотал он, и на лицо его постепенно возвращалась здоровая краска. — Потому что, Франта, даже после гибели султана я не остался одиноким и сирым. Есть у меня еще могущественный и умный друг и союзник, близко знакомый с папой и со всеми европейскими потентатами: некий патер Жозеф, чья главнейшая в жизни идея и мечта — воздвигнуть на Турцию крестовый поход. До сих пор это ему не удавалось, папа и короли, поглощенные своими эгоистическими делишками, оставались глухи к его агитации. Но если этому фанатичному попу протянет руку такой человек, как Петр Кукань из Кукани, и если вдобавок я воспользуюсь доверием французского короля ко мне — я ведь буквально всунул скипетр ему в руку, — то будет у нас такой крестовый поход, какого мир еще не видывал. Так что, в сущности, случилось лишь то, что центр тяжести моей политики переместился из Турции во Францию, и мое стремление предотвратить братоубийственную войну в Европе осуществится, ибо военное напряжение будет отведено против турок, которые только и заслуживают, чтобы их смели с лица земли.

– Если решитесь прибегнуть ко мне, – сказал он, – то принесите кольцо сюда и опустите его в дупло этого дуба. Я буду знать, что делать.

Дубровский поцеловал Маше руку и скрылся между деревьями.

Пока он говорил, в каюту донесся неясный голос, отдававший какие-то команды, после чего послышался топот ног и скрип ворота.

На следующий день сватовство князя Верейского перестало быть тайною для соседства; Кирила Петрович принимал поздравления, свадьба готовилась, а Маша день ото дня отлагала решительное объявление: пришла пора – она влюбилась, но вовсе не так, как прежде.

— А этот патер Жозеф — он во Франции? — спросил Франта.

— Да. Ты зачем спрашиваешь?

Прошлой осенью, давая своё согласие Сваневичу, мечтала Мария Кириловна вырваться из отцовского дома и ни о чём другом не могла думать. Увлечённость французом также происходила от одиночества; мужество и прочие достоинства Дефоржа были ей приятны, а невозможность союза с бедным учителем служила надёжною охраной девичьей чести.

— Так, хотелось знать. Потому что мне очень интересно, как это ты попадешь во Францию.

Чувство к Дубровскому имело иную природу. Их первая встреча и вальс на лужайке среди разбойников словно взялись из романов, читанных Машей без числа. Тогдашний котильон оказался пророческим: на балах кавалеры танцевали со многими дамами, но этим танцем бал завершался, и всякий кавалер приглашал на котильон ту, которой отдал он своё сердце. Внезапное превращение Дефоржа в Дубровского потрясло Машу, а слова его признания проникли в самую глубину неопытной девичьей души. Юная красавица восхищалась тем, что ради любви к ней грозный разбойник отказался от мщения, именем её помиловал врагов своих – и трепетал рядом с нею, делаясь тих и покорен. Робость отъявленного храбреца разожгла страсть в Марии Кириловне, а ужас предстоящей свадьбы, бессердечие отца и отвращение к старому жениху толкали её в объятия Дубровского.

— Мне не совсем ясен смысл вопроса. Если я из Франции добрался сюда, то почему же мне с тем же успехом не добраться обратно?

Маша принуждена была видеться с князем Верейским, который не заботился её холодностью: он о любви не хлопотал, довольный безмолвным согласием. Время шло; Маша наконец решилась действовать – и написала письмо князю. Пытаясь возбудить в сердце жениха чувство великодушия, она признавалась, что не имела к нему ни малейшей привязанности, и умоляла отказаться от её руки. Свадьбу Маша считала выдумкою Кирилы Петровича, а потому оканчивалось письмо наивною просьбой защитить бедную девушку от власти родителя.

Франта возразил, что тут есть тонкое различие. Когда Петр плыл из Франции в Турцию, за его голову еще не назначили награду в миллион цехинов — во всяком случае, об этом не было известно на «Дульсинее». Миллион цехинов — громадная куча денег. Франта был бы крайне удивлен, если бы на судне ни у кого не разгорелся зуб на такие денежки.

Увы, здесь она преуспела ещё меньше, чем в обращениях к Сваневичу. Князь Верейский нимало не был тронут откровенностью своей невесты: напротив, он увидел необходимость ускорить свадьбу и с тем передал письмо будущему тестю. Кирила Петрович взбесился; насилу князь мог уговорить его не показывать Маше виду, что он уведомлен о её подлинных чувствах. Генерал согласился ни о чём дочери не говорить, но назначил быть свадьбе на другой же день. Князь нашёл сие весьма благоразумным и пошёл к своей невесте.

— Я не испугался Бастилии, застенка, плахи, — ответил Петр. — Неужели испугаюсь кучки матросов?

– Ваше письмо очень меня опечалило, – сказал он, – однако я надеюсь со временем заслужить вашу привязанность. Мысль о том, чтобы лишиться вас, для меня слишком тяжела, и я не в силах согласиться на свой смертный приговор.

— Испугаешься ты или нет, по-моему, не это главное. Один испугался, и ему оторвали голову, другой не испугался, и ему оторвали зад. А может, в аккурат наоборот, я такие вещи плохо запоминаю. Что до меня, то теперь я не хотел бы слишком уж задерживаться на этой посудине. Ты обещал замолвить словечко капитану, чтоб он меня отпустил.

За сим Верейский почтительно поцеловал Маше руку и уехал, не сказав ей ни слова о решении Кирилы Петровича…

— Попробую, — скачал Петр и вышел.

…но едва успел он выехать со двора, как Троекуров пошёл к дочери и напрямик велел ей быть готовой на завтрашний день. Мария Кириловна, уже взволнованная объяснением князя, залилась слезами и бросилась к ногам отца.

Капитан Ванделаар — трубка в зубах, руки за спиной, — расхаживал по палубе, приглядывая за двумя матросами, поднимавшими парус. «Дульсинея» слегка покачивалась на спокойной глади залива, еле заметно удаляясь от пристани.

– Папенька, – закричала она жалобным голосом, – папенька, не губите меня, я не люблю князя, я не хочу быть его женою…

— Что угодно, мсье де Кукан? — обратился капитан к пассажиру, когда тот приблизился. Капитан был уже не таким сердечным, как прежде, — теперь он был холоден и неприступен.

Кирила Петрович сделался грозен.

Петр, борясь с неприятным, а для человека его масштаба просто невыносимым чувством пристыженности, ответил, что он изменил план путешествия и желал бы немедленно пуститься в обратный путь к Марселю.

– Это что значит?! До сих пор ты молчала и была согласна, а теперь, когда всё решено, ты вздумала капризничать и отрекаться?! Не изволь дурачиться! Этим со мною ты ничего не выиграешь.

— Я этого ждал, — сказал капитан. — Но есть загвоздочка.

Петр спросил — какая?

– Не губите меня, – повторяла бедная Маша. – За что вы гоните меня от себя прочь и отдаёте человеку нелюбимому? Разве я вам надоела? Я хочу остаться с вами по-прежнему. Папенька, вам без меня будет грустно, и станет ещё грустнее, когда подумаете, что я несчастлива. Папенька, не принуждайте меня, я не хочу идти замуж…

— В Стамбуле я собирался пополнить запас пресной воды, — объяснил капитан. — Той, что у нас осталась, до Марселя не хватит. Придется остановиться где-нибудь по дороге. Но если я правильно понял причину изменения вашего маршрута, полагаю, вам не хотелось бы делать остановку в порту, находящемся под властью Турции.

Кирила Петрович был тронут, но скрыл своё смущение и, оттолкнув дочь, сказал сурово:

— Сдается, я стал весьма неудобным пассажиром.

– Всё это вздор, слышишь ли. Я знаю лучше твоего, что нужно тебе для счастия! Слёзы не помогут, послезавтра будет твоя свадьба.

— Не отрицаю. Было ошибкой, что вы открыли мне свое турецкое имя и звание. Это слышал юнга, и теперь это знают все.

– Послезавтра?! – вскрикнула Маша – Боже мой! Нет, нет, невозможно, этому не быть… Папенька, послушайте, если уже вы решились погубить меня, то я найду защитника, о котором вы и не думаете. Вы увидите… вы ужаснётесь, до чего вы меня довели!

– Что-что?! – проревел Троекуров. – Угрозы?! Мне угрозы, дерзкая девчонка?! Да знаешь ли ты… Я с тобою сделаю то, чего ты и не воображаешь! Ты смеешь меня стращать защитником?! Посмотрим, кто будет этот защитник.

— Я готов покинуть «Дульсинею» в первом же христианском порту.

– Владимир Дубровский, – отвечала Маша в отчаянии.

Тут Кирила Петрович подумал, что она сошла с ума, и глядел на неё с изумлением.

— Это будет весьма благородно с вашей стороны. Остается надеяться, что мы благополучно доберемся до такого порта. Еще что-нибудь, мсье де Кукан?

– Добро, – сказал он после некоторого молчания. – Жди себе кого хочешь в избавители, а покамест сиди в этой комнате до самой свадьбы.

Выйдя с этим словом, генерал запер за собою двери. Оставшись одна, бедная девушка долго плакала, воображая всё, что её ожидало, но бурное объяснение облегчило ей душу. Теперь Мария Кириловна спокойнее могла рассуждать о своей участи и о том, что надлежало ей делать.

— Человек, которого вы взяли на место юнги, — мой друг. Я бы просил вас отпустить его с тем, чтобы он мог наняться на «Венецию».

Главным было избавиться от ненавистного брака; участь супруги разбойника казалась для Маши раем в сравнении со жребием, ей уготовленным. Пламенно желала она увидеться с Дубровским наедине и ещё раз перед решительною минутой долго с ним посоветоваться. Предчувствие сказывало девушке, что вечером найдёт она Дубровского в саду близ беседки; она решилась пойти ожидать его там, как только станет смеркаться. Однако дверь по-прежнему оставалась заперта на ключ, и горничная отвечала снаружи, что Кирила Петрович приказал дочь свою из комнаты не выпускать. Маша была под арестом. Глубоко оскорблённая, села она под окошко и до глубокой ночи, не раздеваясь, неподвижно глядела в тёмное небо.

— Это будет трудно сделать. Как видите, якоря уже подняты и мы плывем. Если он в самом деле ваш друг, пускай лучше остается с вами — он может оказаться вам полезным. Службы я от него не потребую. И советую вам ни на шаг не отходить друг от друга. Когда один из вас спит, другой пускай стоит на страже да хорошенько прислушивается. Оружие у вас есть?

На рассвете Маша задремала, но тонкий сон её был встревожен печальными видениями. Уже с первыми лучами восходящего солнца она проснулась и тут же представила себе весь ужас своего положения. Маша позвонила; девка вошла и на вопросы её отвечала, что Кирила Петрович вечером ездил к Верейскому и возвратился поздно, что дал он строгое приказание смотреть, чтоб никто с Марией Кириловной не говорил; что, впрочем, не видно никаких особенных приготовлений к свадьбе, однако велено попу новой церкви не отлучаться из деревни ни под каким предлогом. После сих известий девка вышла и снова заперла двери.

Эти слова ожесточили молодую затворницу – голова её кипела, кровь волновалась; Маша стала искать способ отправить кольцо в дупло заветного дуба, чтобы подать знак обо всём Дубровскому. В это время камушек ударился в окно её. Стекло зазвенело – глянув на двор, Мария Кириловна увидела маленького Сашу, который махал ей рукою. Она знала привязанность брата и с радостью отворила окно.

Петр ответил, что, кроме шпаги, у него есть два пистолета.

– Здравствуй, Саша. Зачем ты меня зовёшь?

– Я пришёл узнать, не надобно ли вам чего-нибудь. Папенька сердит и запретил всему дому вас слушаться, но велите мне сделать, что вам угодно, и я для вас всё сделаю.

– Спасибо, милый мой Сашенька! Слушай: ты знаешь старый дуб с дуплом, что у беседки?

— Я принесу вам еще два и запас патронов, но после наступления темноты, — сказал капитан. — Надеюсь, у вас есть достаточный опыт, и мне нет нужды объяснять, в каком вы положении.

– Знаю, сестрица.

— Я считал, что капитан отвечает за поведение команды.

– Так если ты меня любишь, сбегай туда поскорей и положи в дупло вот это кольцо. Да смотри же, чтоб никто тебя не видал!

— Безусловно, за поведение команды и за вашу безопасность я отвечаю жизнью. Вопрос лишь в том, стоит ли моя жизнь при таком стечении обстоятельств хоть понюшки табаку.

С этим словом она бросила Саше колечко с розовым камнем, полученное от Дубровского, и заперла окошко.

Мальчик поднял кольцо, во весь дух пустился бежать – и в три минуты очутился у заветного дерева. Тут Саша остановился, задыхаясь, оглянулся во все стороны и положил колечко в дупло. Окончив дело благополучно, хотел он тот же час донести про это Марии Кириловне, как вдруг рыжий и косой оборванный мальчишка мелькнул из-за беседки к дубу и запустил в дупло руку. Саша быстрее белки бросился на незнакомца и крепко ухватил его за рубаху, грозно спросив:

БУНТ НА «ДУЛЬСИНЕЕ»

– Что ты здесь делаешь?

– Тебе какое дело? – отвечал мальчишка, стараясь освободиться.

– Оставь это кольцо, рыжий заяц, – потребовал Саша, – или я проучу тебя по-свойски!

Один из рулевых умер вскоре после отплытия «Дульсинеи» из Родосской бухты и был похоронен по-матросски, то есть зашит в кусок старого паруса и сброшен в море; Беппо, верткий юнга, в силу нежного возраста не мог считаться полноценным мужчиной. Таким образом, распределение сил — в том случае, если б команда разохотилась на огромную сумму, назначенную за голову Петра, — не было неблагоприятным для него. Сам Петр стоил пятерых, Франта троих, капитан Ванделаар, маленький, да удаленький, — по меньшей мере одного; стало быть, против девяти чистых стояло четыре с половиной потенциально нечистых, а именно: бравый венский рулевой, два простых матроса, кок и несовершеннолетний Беппо. К тому же авторитет капитана Ванделаара — который держался так, словно ничего не случилось, разве что стал чуточку резче и проводил на мостике и на палубе больше времени, чем это казалось необходимым, — был так высок, что если команду и посещали грешные помыслы о двухстах тысячах цехинов, приходившихся на каждого (Беппо, понятно, не получил бы ничего, да и что этакому молокососу делать с такой уймой денег), — то при виде серьезной, трезвой, недоступной шуткам капитанской физиономии подобные непристойные помыслы моментально улетучивались.

Мальчишка ударил его кулаком, но Саша не выпустил рубахи, а закричал во всё горло:

Погода установилась, море успокоилось, и, хотя небо оставалось серым, низким и пропитанным влагой, непосредственная опасность внезапных гибельных штормов не грозила.

– Воры, воры! Сюда, сюда!

Деревенский драчун спешил от него отделаться. Он был года на два старше и гораздо сильнее; Саша оказался увёртливее и боролся с мальчишкою несколько времени. Наконец рыжий всё же одолел, опрокинул Сашу наземь и схватил его за горло…

Когда «Дульсинея» без малейших осложнений и неприятностей минула последний турецкий бастион — островок Афродиты Киферу — и, выйдя на просторы Ионического моря, взяла курс на северо-запад, к носку итальянского сапога, Петр уже счел, что выиграл и на сей раз, ибо половина опасного пути была позади. Он договорился с капитаном Ванделааром, что сойдет с корабля вместе с Франтой в южноитальянском порту Реджо, что в Мессинском проливе. Истомившись от бесконечного валянья на койке — по желанию капитана он выходил на палубу как можно реже, — Петр, оставив в каюте Франту, которому, напротив, очень нравилось такое безделье, вышел посидеть на своем любимом насесте — на рее передней мачты. Когда он еще думал, что плывет навстречу султановой благосклонности и теплым объятиям Лейлы, — сколько блаженных часов провел он здесь! Однако черт не дремал: едва он вскарабкался на рей и устремил взор в туманную дымку, окутавшую горизонт, как что-то скрипнуло и затрещало в непосредственной от него близости. Петр не обратил внимания — на своенравной «Дульсинее» вечно что-то трещало и скрипело; но скрип и треск повторились уже громче, и Петр полетел с высоты на глазок в пять человеческих ростов.

…но в это время подоспевший садовник рванул мальчишку за щетинистые волосы и сильною рукой приподнял на пол-аршина от земли со словами:

К счастью, судно в эту минуту всползало на невысокую, но длинную волну, вздувшуюся перед ним, так что резной бюст Дульсинеи, о который Петр мог разбиться, если бы положение судна было обычным, оказался вне траектории его падения; да и сам Петр падать умел, научившись этому искусству у друга своего Франты. Он перевернулся на лету, чтобы упасть на ноги. Но палуба в тот момент была скошена, она была подвижной и скользкой, покрытой слизью, так что, упав на ноги, Петр не удержал равновесия, свалился на вытянутые руки, те подломились, он брякнулся на колени и в конце концов растянулся на животе. Привыкший к опасностям, когда важнее всего не терять головы, Петр мгновенно сообразил: если падение с рея, на котором, как знали все, он любил сидеть, было подстроено, то теперь, когда он упал, кто-нибудь подбежит добить его. Желая убедиться в правильности такого предположения, он остался тихо лежать, только вытащил из-за пояса пистолеты. И в самом деле! Из камбуза сразу выскочили двое, кок с тряпкой на голове, заменившей унесенную ветром феску, и один из матросов — молчаливый северянин с ясными глазами, который всегда выглядел так, словно и до пяти не сосчитает. Сейчас, однако, вид у него был отнюдь не такой: его обветренное лицо было возбужденным и зверским, и такой же возбужденный и зверский вид был у кока, вооруженного дубинкой для умерщвления рыб; ясноглазый северянин сжимал в руке длинный кухонный нож.

– Ах ты, рыжая бестия! Да как ты смеешь бить маленького барина?!

– Ты меня схватил под силки, – вскочив и оправляя одежду, сказал противнику Саша, – а то бы никогда меня не повалил! Отдай сейчас кольцо и убирайся.

Петр выстрелил в них из обоих пистолетов разом, тщательно остерегаясь ранить нападающих — он целил только в их оружие. Одна пуля выбила дубинку из рук кока, другая расщепила черенок ножа, зажатого в кулаке северянина, оцарапав при этом его мизинец.

– Как не так, – отвечал рыжий и вдруг, перевернувшись на одном месте, освободил свои щетины от руки садовника. Тут он было побежал со всех ног, но Саша догнал его, толкнул в спину, и мальчишка упал, а садовник схватил его снова.

– Отдай кольцо! – кричал Саша.

Одновременно сзади раздался третий выстрел — это выпалил в воздух капитан Ванделаар.

– Погоди, барин, – сказал садовник, связывая рыжего кушаком, – мы сведём его на расправу к приказчику.

— Что тут творится? — заорал он, подбегая на своих коротеньких ножках.

Саша сопровождал садовника с пленником на барский двор, с беспокойством поглядывая на свои шаровары, которые были разорваны и замараны зеленью. Неожиданно все трое очутились перед Кирилой Петровичем; он шёл осматривать свою конюшню и спросил удивлённо:

— Ничего такого, чего нельзя было бы ожидать, — ответил Петр, вскочив на ноги.

– Это что?

Капитан всегда капитан, и оба убийцы, только что такие озверелые, мигом приняли смиренный вид.

Садовник в коротких словах описал всё происшествие. Кирила Петрович выслушал его со вниманием.

— Мсье де Кукан упал с рея, и мы подбежали помочь ему, — сказал кок.

– Ты, повеса, – сказал он Саше, – за что ты с ним связался?

— А мсье де Кукан ни с того ни с сего стрелял в нас, — подхватил северянин, показывая капитану свою окровавленную руку.

– Он украл из дупла кольцо, папенька. Прикажите отдать кольцо!

— Зачем вы в них стреляли? С ума вы сошли?! — накинулся капитан на Петра.

— Затем, что для той помощи, которую они хотели мне оказать, они вооружились дубинкой и ножом, — ответил Петр.

– Какое кольцо, из какого дупла?

Капитан Ванделаар сплюнул.

– Да мне Мария Кириловна… да то кольцо…

— Счастье, что вы не умеете стрелять, мсье де Кукан, — с презрением произнес он. — Стрелять в пяти шагах, в одного не попасть вовсе, другому угодить в мизинец — это я называю меткость!

Саша смутился и спутался. Нахмуря брови, Кирила Петрович покачал головою:

Петр не успел опровергнуть столь несправедливое суждение, ибо капитана, едва он выговорил последнее слово, озарила совершенно иная мысль, настолько серьезная и тревожная, что глаза его заметно выкатились из орбит.

– Тут замешалась Марья Кириловна? Ну-ка, признавайся во всём, или так отдеру тебя розгою, что ты и своих не узнаешь!

– Ей-богу, папенька, – залопотал Саша, – мне Мария Кириловна ничего не приказывала…

Троекуров глянул на садовника:

— Кто у штурвала?! — взревел он и, не ожидая ответа, ринулся к штурвальному колесу, брошенному на произвол судьбы. — Рулевой! Где рулевой? Рулевой!

– Ступай-ка да срежь мне хорошую, свежую берёзовую розгу.

Когда его несло мимо каюты Петра, дверь каюты открылась, и на палубу вышел Франта, волоча за шиворот слабо сопротивлявшегося человека.

– Постойте, папенька, я всё вам расскажу! Я сегодня бегал по двору, а сестрица открыла окошко, и я подбежал… и она не нарочно уронила кольцо, и я спрятал его в дупло, и… и этот рыжий мальчик хотел кольцо украсть.

— Вот он, — произнес Франта, швырнув влекомого к ногам капитана.

– Она не нарочно уронила, а ты всё ж решил спрятать, – с ухмылкою повторил Кирила Петрович и снова обратился к садовнику: – Ступай за розгами!

Это был, как нетрудно сообразить, сам венский рулевой, к которому взывал капитан, но в изрядно попорченном состоянии, с расквашенным носом и начавшим затекать глазом; вдобавок у него, по-видимому, что-то случилось с поясницей, ибо, поднявшись на дрожащие ноги, он не мог выпрямиться и стоял наклонившись, словно искал что-то на палубе.

Саша уже чуть не плакал.

– Папенька, погодите, я всё-всё расскажу! Сестрица Мария Кириловна велела мне сбегать к дубу и положить кольцо в дупло. Я и сбегал и положил кольцо, а этот скверный мальчик…

– Чей ты? – грозно спросил Кирила Петрович у скверного мальчика.

Капитан Ванделаар не стал задерживаться изучением его физического состояния.

– Я дворовый человек господ Дубровских, – объявил рыжий.

— Как вы осмелились бросить штурвал?! — загремел он.

Лицо Троекурова омрачилось.

— Я его закрепил, капитан, — пробормотал венец.

– Ты, кажется, меня господином не признаёшь… Добро, – сказал он. – А что ты делал в моём саду?

– Малину крал, – отвечал мальчик с большим равнодушием.

– Ага, слуга в барина! Каков поп, таков и приход… А малина разве растёт у меня на дубах?

— Сам вижу, не хватало еще, чтоб вы его не закрепили! Но зачем? По какому праву?!

Юный пленник ничего не отвечал.

— А я побежал на помощь вот этому господину, — рулевой показал пальцем на Франту. — Кто-то напал на него, я услышал шум драки, ну и побежал на помощь господину…

– Папенька, прикажите ему отдать кольцо, – попросил Саша.

— Хороша помощь, колбасник несчастный! — перебил его Франта, после чего, скрывшись на минутку в каюту, выволок оттуда за ногу тело еще одного матроса. — Эта сволочь первая напала на меня, на сонного, но я успел ногой выбить у него нож и сдавить ему глотку. Рулевой подоспел ему на помощь, и счастье еще, капитан, что вы стали его кликать, потому как я себя не помнил и не знаю, чем бы кончилось дело.

– Молчи, Александр! – прикрикнул Кирила Петрович. – Не забудь, что я намерен с тобою разделаться. Ступай в свою комнату. А ты, рыжий… Ты, мне кажется, малый не промах. Отдай кольцо и ступай домой.

— Еще одним матросом меньше! — вскричал капитан, от ярости багровый до такой степени, словно ему уже до гробовой доски не суждено было обрести нормальный цвет лица. — И все оттого, что мсье де Кукан пренебрег моим приказом, вылез из каюты и решил поиграть в моряка, как мальчишка играет в солдатики, да при своей неловкости, естественно, свалился с рея! Покорно благодарю, мсье де Кукан!

Мальчик разжал кулак и показал, что в его руке не было ничего. Троекуров настаивал:

На это Петр, с трудом владея собой, возразил, что упал он не из-за своей неловкости, а потому, что кто-то перерезал тали, на которых держится рей, давно им излюбленный. И не случайно на его друга напали в то же самое время, когда случилась неприятность с реем; неужто капитан не видит, что тут продуманный и хорошо подготовленный заговор?

– Если ты мне во всём признаешься, так я тебя не высеку и дам ещё пятак на орехи. Не то я с тобою сделаю такое, чего ты не ожидаешь. Ну!

Рыжий не отвечал ни слова и стоял, потупя голову и приняв на себя вид настоящего дурачка.

— А вы при данных обстоятельствах ожидали чего-нибудь другого? — спросил капитан. — Некогда мне спорить с вами, мсье де Кукан, скажу только — не будь вы пассажиром, я бы приказал вам за неповиновение всыпать двадцать пять плетей. И марш оба в каюту! На этом судне командую я, и кто мне не повинуется, будет наказан.

– Добро, – сказал Кирила Петрович. – Запереть его куда-нибудь да смотреть, чтоб он не убежал, или со всего дома шкуру спущу!

Садовник отвёл мальчишку на голубятню и запер его там под присмотром старой птичницы Агафьи, а Троекуров немедля послал в город за исправником, велев тому быть как можно скорее.

— Приношу вам свои извинения, капитан, — сказал Петр.

«Тут нет никакого сомнения, – думал он в ожидании, сердито насвистывая «Гром победы», – Маша сохранила сношения с проклятым Дубровским. Но ужели и в самом деле она звала его на помощь?.. Может быть, я наконец напал на его горячие следы и он от нас не увернётся. Мы воспользуемся этим случаем».

— Очень благородно с вашей стороны. Однако этим вы не воскресите человека, чья смерть на вашей совести!

Глава XI

Петр повернулся и, сопровождаемый Франтой, удалился в каюту.

Когда тележка въехала на двор и весь запылённый исправник вошёл в комнату, Кирила Петрович сказал ему:

— Как это ты стерпел от такого сморчка? — спросил Франта. — Чего не дал ему в рожу?

— Потому что он прав, — ответил Петр, усаживаясь в кресло. — Правда, я мог возразить, что он не приказывал, а просто советовал не выходить из каюты, но в данной щекотливой ситуации нет смысла играть в слова. И я ничуть ему не удивляюсь и не обижаюсь на то, что у него на меня зуб. Зачем я распустил язык и открыл ему, что я и есть паша Абдулла?

– Я поймал Дубровского.

— Ты, Петр, всегда был хвастун.

– Слава богу, ваше высокопревосходительство! – отвечал исправник с видом обрадованным. – Где же он?

— Главное, он показал себя честным человеком и не соблазнился миллионом принца Мустафы, будь проклято его имя! И все-таки я не похож на моего приятеля отца Жозефа, который радуется всякому унижению, всякому оскорблению и грубости, какую ему швыряют в лицо, потому что верит, будто в воздаяние за это ему скостят посмертные муки в чистилище; во мне оскорбления пробуждают ярость, и если у меня нет возможности эту ярость свободно излить, я готов лопнуть или биться головой об стену.

– Гм… То есть не Дубровского поймал, а одного из его шайки. Сейчас его приведут. Он пособит нам поймать самого атамана.

Чувствуя, что он вот-вот лопнет, Петр вскочил, чтобы облегчить душу вторым способом, то есть биением головой об стену, да вовремя смекнул, что это был бы поступок слабого человека, поступок совершенно бесполезный и недостойный. Посему, махнув рукой, он снова повалился в мягкие объятия кресла.

Исправник, ожидавший грозного разбойника, был изумлён, увидев связанного двенадцатилетнего мальчишку довольно слабой наружности. Он с недоумением обратился за объяснениями к Кириле Петровичу, и тот принялся рассказывать утреннее происшествие, не упоминая, однако ж, про Марию Кириловну.

Исправник выслушал генерала, поминутно взглядывая на маленького негодяя, который, прикинувшись дурачком, казалось, не обращал никакого внимания на всё, что делалось около него.

— Никогда не говори, — произнес он, помолчав, — что потерял то или иное. Говори всегда: я его вернул. Умер твой друг? Он был возвращен. Жена умерла? Она возвращена. Ты лишился имущества, должности, звания, власти? Да нет, и это все возвращено. Ты скажешь: тот, кто все это у тебя взял, — негодяй. Но что тебе до исполнителя таких возвратов? Пока тебе что-то еще оставлено — относись у нему, как проезжие относятся к постоялому двору, в котором остановились на ночь, то есть как к чужой вещи. Такова примерно мысль стоика Эпиктета, и нет сомнения — мысль мудрая; сам Эпиктет часто черпал в ней утешение. Но Эпиктет был рабом, и что еще хуже — рабом, смирившимся со своей участью. Его господин был садист и любил развлекаться, истязая раба. Однажды он сжимал ногу Эпиктета в каких-то тисках, и раб спокойно предупредил хозяина: осторожнее, нога-то сломается. И сломалась… Вот видишь, сказал Эпиктет.