– Ты уверена?

И от ее тона я сама начинаю сомневаться, поэтому ничего не говорю.

– А в Лондоне? – Ее голос звучит странно и хрипло. – Это ты устроила пожар, Гера? – Взгляд ее больших песочно-карих глаз скользит по моему лицу.

Я подумываю соврать, но ведь это Большая Рита. Поэтому я шепчу:

– Я думала, что все уже погасло.

Она делает резкий вдох. Птицы на деревьях за открытым окном начинают трещать, и этот звук похож на медленные аплодисменты, которые все ускоряются с каждой секундой. Через некоторое время Рита говорит:

– То, что ты сказала мне, очень серьезно. Меня это тревожит.

– Я больше так не буду. – Кажется, она мне тоже не верит.

– Расскажи мне, что случилось. В ту ночь в Лондоне.

Я поджимаю губы. На языке скопилось слишком много чувств. У них разный вкус, но у всех плохой.

– Ты расскажешь маме?

Между ее бровями появляется неуверенная складочка.

– Я должна.

– Не надо, Большая Рита. Пожалуйста.

– Просто расскажи, что случилось.

Я вдруг чувствую, что говорить правду проще, чем врать. Как будто, если я все расскажу, мои тревоги перепрыгнут с меня на Большую Риту, как вши.

– Все спали, и… и я прокралась на первый этаж, чтобы чем-нибудь перекусить.

Она почти улыбается:

– Ясно.

– Эти круглые розовые вафли. Я только ради них спустилась. Хотела съесть их одна в темноте.

Рита кивает, как будто это ей и так известно.

– Как ты разожгла огонь?

Этот вопрос вонзается в меня как игла. Я вздрагиваю всем телом.

– Я просто прижала краешек шторы к лампочке, чтобы посмотреть, что будет. И тут же затушила тлеющие нитки пальцами.

Она наклоняет голову набок и смотрит на меня сосредоточенно, как на кроссворды в газете.

– Было больно, наверное?

– Зато я перестала чувствовать все остальное. Для этого я и… – Я осекаюсь. Не могу договорить. – Потом я пошла спать.

Большая Рита терпеливо ждет продолжения. Теперь я слышу стук дятла. Он механический, как будто птица сидит за печатной машинкой и записывает мои показания.

– Мне казалось, я отодвинула занавеску подальше и погасила лампу, – искренне объясняю я. – Но, видимо, нет, потому что потом я почуяла запах дыма. Поэтому я побежала к тебе в комнату и разбудила тебя.

Когда я встряхнула Большую Риту за плечи, она за одну секунду сбросила с себя сон. Я еще никогда не видела, чтобы человек так быстро перемещался. Она бросилась в спальню Тедди, закинула его к себе на плечо, потом схватила меня за руку, и мы побежали за мамой, которая спала этажом ниже и ничего не соображала от таблеток. Большой Рите, по сути, пришлось тащить на себе и ее. Сомневаюсь, что кто-то из нас выжил бы, если бы не она. Обычно людям за такое дают медали. А Риту сослали в Фокскот.

– Какие чувства ты хотела заглушить? – не унимается она.

Ее вопрос подбирается слишком близко к опасной зоне. Я боюсь, что если отвечу, то снова это почувствую, так что просто сжимаю губы и чувствую вкус розовых вафель на языке.

Большая Рита садится, обхватив колени руками:

– Когда мне было шесть лет, мои родители погибли в аварии у меня на глазах.

– Это ужасно грустно. – Меня охватывает облегчение от того, что больше не нужно говорить о себе.

– Но я много лет не помнила, как это произошло, хотя это было при мне. – Ее лицо становится печальным, будто она разом постарела на миллион лет. – На самом деле я только сегодня полностью вспомнила, как все было. – Ее голос надламывается, и Рита откашливается, чтобы скрыть это. По ее лицу, словно блик по воде, пробегает незнакомое мне выражение. – Ты единственная, кому я об этом рассказала, Гера. И, знаешь, мне стало намного легче.

Я глажу ее по руке, радуясь, что она чувствует себя лучше. Может, мне тоже станет лучше, если я расскажу ей, что увидела в окно своей спальни, когда акушерка спускалась по ступенькам крыльца с малышкой на руках.

– Мне кажется, когда мы держим плохое в себе, – продолжает Большая Рита, – оно разрастается. Как сорняки. Они душат цветы и заслоняют солнце. – Она берет меня за руку и крепко сжимает, выдавливая из меня секреты, как остатки зубной пасты из тюбика. – Так что же ты пыталась забыть, Гера?

– Мою маленькую сестренку. Ребенка мамы и Дона.

Глаза Большой Риты резко раскрываются, как зонтики.

– Я выглянула из окна в ту ночь, когда она родилась, и акушерка ее уносила… – Мое дыхание становится прерывистым. – У нее не было нормального лица, Большая Рита. Вместо рта и носа у нее была… как будто одна большая дыра. И… еще кое-что. Малышка… – Слова царапаются у меня в голове, рвутся наружу. – Она была не мертвая, Большая Рита. Ее ручка шевелилась. Когда акушерка унесла мою сестренку, она была еще жива.

33

Сильви

НУ ВОТ И ВСЕ. Мы с Энни выехали на шоссе и направляемся к дому, которого больше нет, к месту, которое я всю жизнь пыталась вырвать из сердца. Ах да, и к лесным звукам, которые мы запишем и включим маме в надежде, что это ее расшевелит. Это и есть главная цель нашей поездки, напоминаю себе я, хотя мне кажется, что теперь меня влекут в лес какие-то другие силы. Меня будто затягивает в водоворот. Провинциальный пригород тает, и ландшафт – и за окном, и у меня в голове – начинает меняться: бурные реки, приглушенно-зеленые долины, волнение, трепет, а по краям – тревога, от которой едва не крошатся зубы. Такое ощущение, будто прошлое летит ко мне по встречной со скоростью семидесяти миль в час.

Несколько бутылок крафтового эля, выпитых вчера вечером на голодный желудок, похоже, только усугубляют ситуацию.

После неожиданного визита Хелен и целого часа, проведенного за лихорадочным перекапыванием «Гугл-карт», я почувствовала, что в голове все напряглось, натянулось, как будто мой мозг не в состоянии был охватить весь спутанный комок недавних событий. В попытке развеяться я отправилась на прогулку вдоль канала. Джейк сидел на палубе своей лодки с гаечным ключом в руках и ковырялся в моторе. Должна признаться, я уже заметила это с балкона и подправила свое измученное лицо красной помадой. Было что-то очаровательное в его сосредоточенности на работе и в беспомощном выражении, с которым он смотрел на хитросплетения мотора. Джейк даже не поднял головы, когда я проходила мимо. Только спросил, как у меня дела, откуда-то из-под шляпы, как будто у него были температурные датчики, улавливающие мое приближение. Вместо того, чтобы сказать: «Хорошо, а у вас?» – единственный ответ, который допускают лондонские нормы вежливости, – и продолжить путь, я совершила серьезный проступок: искренне ответила на вопрос, как будто мы встретились где-нибудь в ирландской глубинке в пятидесятые годы. Моя жизнь – мамин несчастный случай, беременность Энни, визит психованной мамаши Хелен – посыпалась из меня ворохом неуместных деталей. Джейк отложил гаечный ключ и сказал:

– Неудивительно, что вы отказались от кофе. Тут нужен алкоголь.

– Вы даже не представляете насколько.

Он протянул мне руку и крепко сжал мои пальцы, пока я переходила по трапу, глядя в его разномастные, как у Боуи, глаза. Впервые за много лет меня охватило радостное волнение.

Потом время безудержно полетело вперед, как всегда бывает со всеми неожиданными и прекрасными событиями. Джейк рассказал мне про коленчатый вал, поршни и вращательное движение. И что он техник и иногда работает в офисе в Кингс-Кроссе, где есть машина для приготовления чуррос. Шесть месяцев назад расстался с девушкой – она хотела детей, а он нет: планирует объездить мир на своем байке.

– Пока мне не исполнилось сорок, – сказал Джейк, как будто это дедлайн в челлендже. Ему тридцать один.

– Да ты совсем дитя! – воскликнула я.

– А ты скоро станешь бабушкой, – ответил он с ленивой улыбкой, и почему-то это показалось мне самой смешной и невероятной мыслью в моей жизни, и я так рассмеялась, что пиво полилось у меня из ноздрей уродливыми пузырями, а мне было все равно.

На прощание он поцеловал меня в обе щеки – удручающе целомудренно. От него пахло машинным маслом и пóтом. Он улыбнулся, глядя прямо мне в глаза:

– Сильви-с-балкона, у тебя в жизни полный дурдом, – что в переводе с мужского языка обычно означает «валим отсюда, она долбанутая».

Но он так это сказал, что у меня не возникло такого ощущения. Я просто почувствовала, что меня понимают. В этот вечер я как будто получила огромную дозу шипучего витамина С. К сожалению, его эффект быстро выветривается.

У меня в голове крутятся слова Кэролайн.

– Что вообще хорошего в этой идее, Сильви? – сказала она, когда я позвонила ей вчера вечером.

Я не стала даже пытаться объяснить ей свое странное неудержимое желание увидеть этот лес и что я вижу его во сне каждую ночь, вижу тропинку, петляющую среди деревьев, бесконечно ведущую меня вперед. Вместо этого я сказала, что это важно для Энни, что беременность усилила ее интерес, привнесла в него срочность, заставила ее заявить свое право на мою историю. Но, разумеется, главной целью была запись звуков леса для мамы. По совету медсестры.

– Но можно же хоть в Гайд-парке их записать! Или скачать в интернете! – возразила Кэролайн.

– Это не то же самое, Кэро. – Нить разговора туго натянулась между нашими континентами.

В конце концов Кэролайн сказала:

– Я волнуюсь за тебя, Сильви. Ты будто… сама не своя. – Она помедлила. – Вдруг это пробудит какие-то воспоминания? Ты не знаешь, как отреагируешь. Ну, то есть я бы на твоем месте… если бы я когда-нибудь… – Она осеклась, так и не упомянув о своем собственном происхождении. Но я услышала, как в этот момент у нее перехватило дыхание. – Просто все это меня немного тревожит, вот и все, сестренка, – добавила она более теплым тоном, будто сделала шаг назад, и, как всегда, снова переключила внимание на меня.

Я порадовалась, что доверилась интуиции и не стала упоминать о папке. Учитывая, что Кэролайн и так приходится волноваться о мамином состоянии и одновременно справляться с кучей забот, я решила, что будет неправильно так ее шокировать. Особенно теперь, когда она так далеко.

– Это просто обычное место, Кэролайн, – успокоила ее я. Но сейчас, в дороге, я уже знаю, что это неправда.

– О нет! – вскрикивает Энни, прерывая бег моих мыслей. Она сидит рядом со мной на переднем пассажирском сиденье и уже полчаса увлеченно изучает приложение с календарем беременности в телефоне. – Со следующего месяца у меня могут появиться растяжки. Жесть. Лучше сдохнуть.

Я смеюсь, переключая передачу.

– Сомневаюсь. Ты совсем молодая, и глазом моргнуть не успеешь – вернешься в прежнюю форму, как колготки «Фальке».

– Ты-то не вернулась, – весело подкалывает Энни.

Сегодня у нее хорошее настроение. Она в восторге от поездки. Поначалу даже не поверила мне, когда я это предложила.

– Ты весила больше четырех килограммов, на минуточку.

Энни закидывает ногу на ногу.

– Ой. Надеюсь, это не передается по наследству.

Я молчу. Я не знаю, сколько весила, когда родилась. Не знаю даже свою настоящую дату рождения.

Энни бросает на меня извиняющийся взгляд, тоже осознав значимость затронутой темы. После этого мы сидим молча, как бывает, когда нужно слишком много всего сказать и высока вероятность, что разговор, будто машина, свернет куда-то не туда.

* * *

– Поверни налево на этом перекрестке! – выкрикивает Энни два часа спустя. – «Гугл-карты» говорят, что нужно ехать по указателю на деревню Хоксвелл. Нет-нет, налево, мам!

Я сворачиваю на узкую проселочную дорогу. Может быть, несколько десятилетий назад мама проделала тот же самый путь; может, даже проезжала по этой самой дороге. Мне нравится думать, что так и было, что я иду по стопам призраков прошлого.

Энни взволнованно тычет пальцем в лобовое стекло, как будто увидела стадо слонов.

– Лес!

От одного взгляда на него – на эту болотно-зеленую стену – кровь отливает от головы. Я пытаюсь сосредоточиться на дороге. Но лес все приближается, заслоняет собой обзор, и сердце колотится с такой силой, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. Какая ирония: я родилась в месте, где так много деревьев, но ничего не знаю о собственном семейном древе.

– Мам, что ты делаешь?

Я останавливаюсь на обочине. Меня охватывает скользкое чувство потери равновесия, будто я ступила на тонкий лед.

– Мам, ты что, словила глюк?

Я качаю головой. Ощущение такое, будто в меня попал астероид. Или меня хватил удар. Господи. В моем возрасте уже есть риск инсульта? Когда я смотрю на деревья, ждущие впереди, то чувствую глухое дергающее, тянущее чувство. Словно у леса есть своя особая логика, как во сне, особая сила притяжения.

– Устала от долгой дороги. Нужно подышать.

Я опускаю стекло. В машину проникает древесный запах коры и листьев. Но с ним и нотки разложения.

– Ты меня пугаешь. Уж извини.

– Это прямо настоящий лес, правда? Извини. Я ожидала чего-то вроде Хампстед-Хит[9]. Я слишком долго прожила в Лондоне. Дай ириску, пожалуйста. – Доза сахара помогает прийти в себя. – Все, я исцелилась. Поехали дальше.

– Уверена? Это не обязательно, мам. Ну, то есть я бы хотела увидеть лес, но только если… Ну, для тебя, наверное, это странные ощущения.

– Энни, я что, похожа на женщину, которая боится кучки старых деревьев?

– Э-э, да. – И мы обе смеемся. Только мой смех быстро угасает.

Я вдруг вспоминаю, какой бесстрашной была в детстве, до того как поняла: то, что меня кто-то нашел, значит, что меня кто-то бросил. Я вспоминаю яблоню в родительском саду, и как я карабкалась на нее, хваталась маленькими ручками, повыше закидывала босые ноги и знала каждый изгиб веток, каждый глазок и вмятинку на коре, и это радостное невесомое чувство, когда сидишь на самой верхушке, как птичка в гнезде. Что стало с этой девочкой?

В зеркале заднего вида уже не разглядеть просвет. Изогнутые нижние ветви царапают стекла. Меня охватывает сперва легкая паническая дрожь, а потом благоговейный трепет.

Лес монументален. В нем чувствуешь себя маленьким. Потерянным. Сбоку от дороги борозды – шрамы старых шахт. Туристические указатели, указывающие дорогу к пещерам. Пазлвуд[10]. Куча погнутых рельсов.

Это не уютная волшебная поляна, не сверкающий дендропарк, про который мама рассказывала мне в детстве. О нет. Это намного более мрачное и дикое место. Этот лес не заботился о моем выживании. И я невольно задумываюсь, не проложил ли он в глубине моего детского мозга какие-то нейронные связи, вроде прожилок в листке. Я еду и представляю, как они постепенно оживают. Мне почему-то нравится эта идея. И в то же время она пугает меня до чертиков.

Вряд ли это место сильно изменилось с семидесятых годов. Мир вокруг – да, но не лес. Время здесь становится нелинейным, замыкается в круг. Я думаю о трупе в лесу, о котором писали в газетах. Может, включать маме звуки леса все-таки не лучшая идея. С другой стороны, может, как раз наоборот, маме нужна именно такая внутренняя встряска. Пусть даже пока что встряска случилась только со мной.

Мы останавливаемся на парковке. С ветвей срываются стайки перепуганных птиц.

– Ты хотела обратиться к корням? – говорю я, выбираясь из машины, и указываю на толстые корни ближайшего дерева, пряча волнение за шуткой.

Энни смеется. На фоне зелени ее волосы кажутся красными, как ягоды кизила. Мы идем по лесу, выбирая «подходящее место», чтобы сделать запись для мамы. Все вокруг поражает меня. Огромный старый тис.

Желтый гриб, растущий из ствола дерева, будто ухо великана. Грязь, истоптанная копытцами диких кабанов. Земля цветом напоминает густой бронзер и оставляет пятна на моих белых кроссовках. Я представляю, какой культурный слой скрыт у меня под ногами: гильзы от пуль браконьеров, кухонный нож с криминальным прошлым, скелет младенца, которому повезло меньше, чем мне. В этом лесу может скрываться что угодно.

– Здесь, – говорю я, потому что дальше идти не хочется. – А потом поедем искать, где можно выпить чашечку чая и съесть тортик.

– Ш-ш. Ни звука. Один. Два. – Энни повыше поднимает телефон. Она так надеется на эту затею, что я предпочитаю держать свой пессимизм при себе. Шансов мало. – Записываю.

Поначалу нет ничего. Примерно с минуту наши уши привыкают. Энни слушает восторженно, как на тех видео в «Ютубе», где глухие впервые слышат звуки. Стук дятла. Треск веточек. Шелест листьев, похожий на шорох бумаги. Я пытаюсь представить, как эти звуки проникают в океанические глубины маминого мозга, пробуждают синапсы, наполняя их когнитивным свечением. Все это вдруг кажется крайне маловероятным, и я впадаю в уныние.

На пути обратно к машине Энни поворачивается ко мне. Ее глаза сияют.

– Разве ты не рада, что твоя биологическая мать все же тебя родила? Даже несмотря на то, что она сделала?

Я понимаю, что она задает этот вопрос неспроста. Так она хочет оправдать свое собственное решение. Но я могу ответить только правду.

– Ну да. Иначе не было бы тебя, да и мне не довелось бы побывать даже атомом, крутящимся во вселенной, и это было бы отстойно.

– Я тоже рада, – говорит она, и я сжимаю ее руку.

* * *

Кафе «У Кейси» – это единственная чайная в Хоксвелле, деревеньке, название которой я помню из газетных вырезок. Окна этого маленького, слегка обшарпанного заведения с выцветшим полосатым навесом выходят на деревенский клуб и мощеную площадь. За круглыми столиками никого нет, кроме одной старушки, которая сидит у окна с рифленым стеклом и греет руки о металлический чайник. Она ветхая, седая и до странности неподвижная, как будто умерла прямо на стуле несколько часов назад, но никто до сих пор не заметил. Мы садимся за соседний столик – в темную глубину зала заходить не хочется. Энни хихикает, рассматривая меню.

– Господи, что такое кекс с салом?

– По сути, сахар и жир. Никаких тебе тостов с битым авокадо, Энни. Смотри, сконы. С ними не ошибешься. Давай их закажем.

Старушка за соседним столиком щурится на нас с подозрением. Не дождавшись официантки, я подхожу к занавеске из бусин, за которой скрывается вход на кухню.

– Здравствуйте?

Привлекательная дама лет шестидесяти с небольшим выскакивает из кухни, отряхивая ладони о черный фартук, красиво облегающий ее изгибы и украшенный вышитым именем «Кейси». Прежде чем бусины со звоном схлопываются, снова закрывая дверной проем, я успеваю заметить, что кухня почему-то увешана постерами старых кинофильмов. Женщина старательно записывает наш заказ в блокнотик и перечитывает мне с легким рычащим акцентом. Я говорю, что все верно – простые сконы, без ягод, именно так, со сливками, да, – и не понимаю, что такого сложного в нашем заказе. Потом я оборачиваюсь к нашему столу.

И вздрагиваю. Старушка сжимает руку Энни в своей. Та в ужасе вжалась в спинку стула. Я спешу к ней:

– Все в порядке?

Взгляд Энни кричит: «Спаси меня!»

– Она просто копия! Одно лицо! – Глаза старушки лихорадочно вращаются в орбитах под морщинистыми складками век.

– Мне кажется, произошло какое-то недоразумение, – говорю я, мягко отцепляя руку незнакомки от Энни.

К нам спешит Кейси.

– Оставьте моих посетителей в покое, а? – обращается она к пожилой женщине доброжелательным тоном, а потом закатывает глаза, глядя на меня, как будто говорит, мол, не волнуйтесь, наша старушенция все время так делает. – Давайте я помогу вам дойти до двери, милая. – Кейси нежно берет старушку под руку.

– Но… – возмущенно упирается та.

– Вот ваша тросточка. Осторожно. Вот так. Увидимся завтра в то же время. Ваш чайничек чая и сэндвич с яйцом будут ждать. Минута в минуту. Как всегда. – Кейси провожает ее к выходу, одними губами произносит «Извините», с улыбкой глядя на Энни, и машет рукой старушке:

– Хорошего вам дня, Мардж.

Но Мардж не двигается с места. Она стоит по ту сторону окна, уставившись на Энни. Рифленое стекло искажает ее морщинистое лицо, и я чувствую, как у меня внутри тоже что-то искривляется. Только когда хозяйка кафе с улыбкой принимается ее подгонять, Мардж наконец нехотя отворачивается и, сгорбившись, выставив перед собой палочку, уходит прочь по темнеющей деревенской улице.

34

Рита

МАРДЖ СОВЕРШАЕТ НАБЕГ на Фокскот через садовую калитку, вооруженная грязными кочанами брокколи, морковью со своих грядок и банкой солений. Дон язвит – достаточно громко, чтобы Мардж услышала:

– Как хорошо, что мой организм закалила жизнь в Серенгети.

Рита задерживает дыхание. Дон совсем тупой, если думает, что провоцировать Мардж – это хорошая идея. Ситуацию усугубляет то, что он сейчас загорает на газоне в одних плавках, не оставляющих ничего воображению. Малышка спит рядом, одетая в подгузник. Ее мягкий, как пудинг, животик поднимается и опускается. (В лесу все маленькое быстро растет: Рита готова поклясться, что Леснушка с каждым часом становится все больше.)

– Ребенку нужно одеяло, – осуждающе произносит Мардж.

– Ой, она продрогла? Вот так, – говорит Джинни, мгновенно исправляя свою оплошность. – Теперь ей тепло и уютно.

Но Мардж смотрит уже не на малышку. Ее взгляд останавливается на ногах Джинни и Дона – их ступни невесомо соприкасаются, – а потом, будто проводя между ними невидимую линию, скользит к синяку, желтеющему у Джинни под глазом. Та, видимо, чувствует это и опускает солнечные очки с макушки на переноси ц у.

Слишком поздно, думает Рита. В конце концов, следы насилия доказывают, что Дон любовник, а не друг. Какой друг станет бить тебя по лицу?

Лопнувшие сосуды на щеках Мардж ярко алеют. Она смотрит на Дона с таким неприкрытым отвращением, что у Риты перехватывает дыхание. Их всех спасает Тедди, который выпрыгивает из-за дерева и перекатывается по лужайке.

– Господи! – восклицает Джинни, хватая малышку на руки. – Осторожнее, Тедди.

– А, человеческий детеныш, – одобрительно ухмыляется Дон. Он кивком указывает на высокую сосну по ту сторону забора. – А теперь залезь вон туда. Покажи нам, чего ты стоишь, Тедди.

Рита хватает мальчика за руку и помогает ему подняться. Ну уж нет, туда он не полезет.

– Пойдем, Тедди. Посмотрим, чем занята Гера.

– Но Дон сказал… – возражает Тедди.

– Дон понятия не имеет, о чем говорит, – встревает Мардж, словно нарываясь на драку.

Дон лениво почесывает живот. Его невозмутимость нервирует Риту. Дон, как она успела выяснить, умеет разгоняться от кроткого очарования до агрессии за несколько секунд, прямо как его машина.

– Делай, как велит Рита. Иди в дом, Тедди, – вздыхает Джинни, бросая взгляд на Мардж, безмолвно умоляя ее больше ничего не говорить.

– Он ничего не смыслит в деревьях. – Мардж вздергивает подбородок и фыркает. – И в стрельбе тоже.

– Скажите это головам животных, которые украшают стены моей квартиры в Челси. – В его глазах появляется опасный блеск.

– Хватит, – шепчет Джинни. Кажется, она вот-вот расплачется.

Рита покрепче сжимает ручонку Тедди и тянет его в дом. Еще два дня, потом Дон уедет и они решат вопрос с малышкой. Рита уже начала молиться о том, чтобы Мардж оказалась права и Харрингтоны смогли легко удочерить девочку. О том, что малышку могут увезти и отдать другой семье, ей теперь невыносимо даже думать.

– Я не вовремя? – доносится голос из-за забора.

У Риты внутри что-то сжимается.

– Робби! – кричит Джинни, явно обрадованная тем, что эту напряженную сцену кто-то прервал.

Она вскакивает, слишком бодро улыбаясь, прижимая малышку к плечу. Хлопковое платье липнет сзади к ее бедрам. Несмотря на присутствие Мардж, которая следит за Доном, как коршун, тот ухмыляется, уставившись на ягодицы Джинни.

– Заходите, заходите, – зовет та.

У Риты перехватывает дыхание. Она не готова к встрече с Робби, тем более в присутствии остальных. Боится, как бы Дон не ляпнул чего-нибудь. И выглядит она ужасно. На подбородке прыщ, мокрый, как у подростка, под глазами мешки.

С тех самых пор, как Гера рассказала ей про то, что несчастная малышка Харрингтонов была жива, когда ее унесли из дома в Примроуз-Хилл, Рита бродит словно в тумане, механически выполняя работу по дому. Тело налилось свинцовой тяжестью, мысли беспорядочно мечутся. Она часто лежит без сна на рассвете. Рита даже не уверена, что Гере, измученной и потрясенной событиями той ночи, все это не привиделось. Может, ей просто хотелось верить, что сестренка жива, вот она и разглядела движение там, где его не было. Может, Дон все-таки не отец ребенка.

Няня, осознает она, может лишь украдкой заглянуть в отношения между супругами – увидеть содержимое мусорного ведра в ванной, подслушать разговор, который доносится из-за двери и резко обрывается, когда в комнату кто-то заходит, – но никогда ничего не знает наверняка. Брак Харрингтонов – как и все их семейство – одна большая, хитрая головоломка, в которой не хватает слишком многих фрагментов.

Слишком много вопросов без ответа. Знает ли Джинни, что ее новорожденную дочь унесли из дома живой? Рита подозревает, что Уолтер, пока жена лежала без сознания, уговорил акушерку унести пугающего ребенка. Это довольно легко представить, учитывая деспотичный характер Уолтера, особенно если ребенок и впрямь был от Дона – увы, это слишком похоже на правду – и вскоре умер в больнице. Но почему? От чего? Никто ей этого не объяснил – а Рита не смеет спросить.

Вопреки здравому смыслу ей кажется, что она могла как-то помочь. В конце концов, кому, как не ей, знать, какую силу имеют стежки хирурга, как они склеивают самые разбитые, искореженные тела: у нее на коже шрамы, похожие на застежки-молнии, а внутри больше металлических штырьков и пластинок, чем на свалке. Может, с новорожденными все иначе, думает она, может, сложнее спасти маленькое тельце, хрупкое, как крошечный механизм швейцарских часов. И все же, будь она матерью, ей бы хотелось провести эти последние минуты с малышкой. Она бы поцеловала и обняла несчастное обреченное создание, коченеющее и синеющее у нее на руках. Все равно это близкое человеческое существо. Крошечное и драгоценное.

– Что думаете, Рита? – спрашивает Джинни.

Рита вздрагивает, с ужасом осознав, что все еще стоит посреди лужайки. Ее мысли успели унестись далеко, за много миль отсюда, а прошло всего несколько секунд. Все странно на нее уставились. Она подтягивает к себе укатившиеся мысли, как клубочек пряжи, и часто моргает.

– Простите?

Дон щелкает пальцами и смеется:

– Ну вот, она вернулась!

– Робби спросил, не нужно ли нам побольше дров. – Джинни хмурится, озадаченная рассеянностью Риты.

– Ступайте, Рита. Помогите Робби перетаскать дрова. А я заберу Тедди и прослежу, чтобы он, – Мардж бросает едкий взгляд на Дона, – не вляпался в неприятности.

Солнечный свет полосками пробивается сквозь щели в дощатых стенах сарая. Древесная стружка на полу приглушает их голоса. Рита чувствует на себе взгляд Робби, пока перекладывает дрова из тачки в поленницу, потом выпрямляется и неуклюже потирает поясницу, чувствуя запах собственного пота. Такое ощущение, что она полжизни проводит в согнутом положении, меняя пеленки, – настоящая беда для рослой девушки.

– Что ж, похоже, на этом все, – говорит она. – Теперь нам не грозит замерзнуть насмерть в последнюю неделю августа.

Робби слегка смущается и прячет улыбку.

Рита слышит, как малышка уже начинает хныкать в саду. Зовет ее. Этот звук, как всегда, проникает к ней под кожу. Она шагает к двери и тянется к задвижке.

– Дело в том, что… – Он вздыхает. – Я просто искал повод заглянуть, чтобы поговорить с тобой наедине.

Температура в сарае резко повышается. Рита краснеет. Разговор вдруг пропитывается невыносимым напряжением.

– О, вот как, – говорит она, стараясь сохранить непринужденный тон. – Зачем?

– Не хочу лезть не в свое дело, но ты выглядишь так… так, будто ты здесь в ловушке. В смысле, в Фокскоте. Не в сарае. – Он широко улыбается, и у нее внутри все переворачивается. – Из сарая можешь уйти в любую секунду.

Рита выпускает из рук задвижку и смотрит в пол, опасаясь выдать свое волнение. Во рту сухо, а на языке почему-то привкус горелых тостов. В ловушке, да. Она будто застряла в пузырьке воздуха внутри тяжелого стеклянного пресс-папье. Рита поднимает взгляд, слегка нахмурившись.

– Ты что, шпионил за нами, Робби?

– «Шпионил»? – Он смотрит на нее с такой озадаченностью – и обидой, – что Рита сразу понимает: если за ними кто-то и следит, это точно не Робби.

– Не важно. – Ей становится стыдно. Она поджимает губы. – Прости.

Он подходит ближе. После таскания дров от него тоже слегка пахнет пóтом – соленый, мускусный запах. Волнительный. Робби понижает голос.

– Послушай, можешь мне ничего не рассказывать. О том, что тут происходит. Я не хочу ставить тебя в неудобное положение, Рита. – Он ненадолго умолкает. Она с трудом сдерживает желание все ему рассказать. – Но вид у тебя несчастный, и это все, что меня волнует. – Робби смотрит на нее своим теплым, прямым взглядом. – И… и так не должно быть. Ты заслуживаешь счастья, Рита.

Она опускает голову, чтобы не смотреть ему в глаза, потому что иначе она непременно расплачется, как бывает, когда кто-то проявляет неожиданную доброту и без лишних слов понимает тебя на каком-то глубоком, непознаваемом уровне.

– Я устала как собака, Робби, вот и все, – бормочет Рита.

– Ты, должно быть, совсем вымоталась, – говорит он с таким чувством, что кажется, будто он пробрался к ней под кожу, и от этого она чувствует себя обнаженной и уязвимой. С Фредом такого никогда не было. – Тебе не очень-то нравится этот лес, да?

Рита поднимает взгляд. Ее зрачки расширились, стали черными и огромными.

– Здесь красиво, Робби. Но это не мой дом.

Его кадык приподнимается и опускается.

– И никогда им не станет? – Такой мягкий вопрос – и такой губительный.

Рита понимает, что уже не обращает внимания на его низкий рост, не замечает недостающих дюймов. Когда она смотрит в его землисто-карие глаза, ей кажется, что они находятся на том же уровне, что и ее. И ей хочется сказать: «Да, возможно, я смогла бы жить здесь», чтобы узнать, что он скажет дальше, в какое неожиданное русло свернет их разговор. Но она не хочет оскорблять такого хорошего человека, давая ему ложные надежды. Не хочет и не может.

– Боюсь, что нет.

Они стоят, молча обдумывая свою несовместимость друг с другом, дожидаясь, пока мысли улягутся.

– Через несколько дней мы вернемся в Лондон. Начинается новый учебный год. – Рите самой в это не верится. Ей кажется, будто она прожила в Фокскоте много веков и превратилась в совсем другого человека.

Неужели скоро снова можно будет катать Тедди на качелях в Риджентс-парке? Кормить толстых лондонских уток?

– Но сегодня я все равно могу приготовить для тебя ужин, – предлагает он. Его дерзкая предприимчивость противится траурному настроению.

– Ужин? – смеется Рита. Она не может даже представить, как выглядел бы ужин с Робби. В ее воображении он питается ягодами, ловит в капканы кроликов и ест их сырыми, прямо с шерстью. – Дело в том, что…

– Тебе сегодня нужно помыть голову? – В его голосе не слышно горечи, но тон уже не такой веселый.

О нет. Неужели у нее настолько грязные волосы? Рита приглаживает ладонью хохолок на макушке.

– Да нет, просто… – Она умолкает.

Просто что? Это же не конец света, в самом деле! Дети выживут и без нее. Мардж не засолит Дона в банке – а жаль. Даже Гера вряд ли попытается спалить дом второй раз за неделю. Как только Рита перестает сопротивляться приглашению Робби, ее решимость разворачивается в обратную сторону, как течение реки, и она чувствует прилив неожиданного безрассудства, какого-то незнакомого приятного волнения, и все ее тело поет. Ну что такого страшного может случиться?

– Хорошо, давай.

35

Гера

КАК ТОЛЬКО БОЛЬШАЯ Рита уходит, особняк Фокскот вдруг начинает казаться мне шатким, как палатка без колышков во время бури. Из окна гостиной я смотрю, как она садится в грязный пикап Робби. Большая Рита выглядит счастливой, почти как раньше, и на ней розовый кардиган, который она никогда не надевает. В нем она красивая и намного меньше похожа на няню. Невидимые иголочки покалывают кончики моих пальцев, как бывает, когда знаешь, что скоро случится что-то плохое, но не знаешь, что именно.

Я слоняюсь по дому, пытаясь как-то убить время до возвращения Большой Риты. Дон лежит на диване и выдыхает клубы сигаретного дыма прямо над Леснушкой, которая лежит на подушке, грызет кулачок и ждет Большую Риту. Мне удается стащить у него зажигалку – металлическую «Зиппо». Приятный трофей. Дон ничего не замечает.

Мама читает книгу, поставив голую ногу на скамеечку. Пальцы у нее на ногах накрашены свежим красным лаком. Тедди лежит поперек ковра на животе и перебрасывает из руки в руку мешочек с голубыми шариками, которые пересыпаются с хрустящим стеклянным звуком.

– Как-то странно без Риты, правда? – замечает мама, отрывая взгляд от книги. Это любовный роман с дамой в корсаже на обложке. Тетя Эди называет такие книги «макулатурой».

– Дышится легче. – Дон бросает на нее многозначительный взгляд. Они явно скоро отправятся «отдохнуть».

– Она ведь скоро вернется, правда? – Тедди волнуется. Я его понимаю.

– Не знаю, Тедди. – Дон тушит сигарету. – Вдруг сегодня ее счастливый день? Может, она заявится только к рассвету. Одетая в дубовые листья, – добавляет он, ухмыляясь, как будто в красках представил себе эту карт и н у.

Мама улыбается, облизывает палец и переворачивает страницу.

– Что ж, если так и будет, я жаловаться не стану. Она заслужила немного повеселиться. – Она снова поднимает взгляд и твердо произносит, глядя на Дона: – Робби – очень хороший парень.

– С каких это пор женщины выбирают хороших парней? – зевает Дон, потирая щетину.

Мама слегка поджимает губы и больше не отрывается от книги.

Я не хочу, чтобы Большая Рита влюбилась в Робби и забыла про нас, но ей и правда не помешало бы что-нибудь хорошее в жизни. В последние несколько дней я постоянно замечаю, как она стоит, уставившись в пространство. И я почти уверена, что вчера Большая Рита плакала, пока готовила обед. Она сказала, что это от лука, но только в руках у нее был сельдерей.

Дон поднимается и подходит к столику с напитками. Перебирает бутылочки, читает этикетки и со звоном ставит их обратно. Потом бросает маме очередной зашифрованный взгляд. Как по щелчку:

– Гера, милая, ты не могла бы полчасика посмотреть за Тедди и малышкой? – Мама не произносит слово «отдохнуть». Это и не нужно. Она вскакивает со стула. – Мардж сварила грибной суп. Можешь разогреть его на ужин. Малышку покорми из бутылочки. У тебя это так хорошо получается.

– Ладно.

Я вдруг понимаю, что навсегда запомню маму в этом небесно-голубом платье и как малышка воркует на диване, ища Большую Риту своими темными глазами. И как стеклянные шарики звенят в руках у Тедди. И как Дон бормочет: «Где моя зажигалка?» – выходя из комнаты вслед за мамой.

– Но ты же обещал сходить со мной пострелять! – Тедди переползает вперед по ковру и хватает Дона за загорелую лодыжку.

Тот стряхивает его, будто надоедливого щенка:

– Попозже, ладно?

На кухне я разогреваю на плите суп, сваренный Мардж, а Тедди сидит рядом с малышкой, лежащей в овощной корзине, и поет «Эта маленькая свинка…», дергая ее за пальчики. У супа лесной привкус – влажный и землистый, – а толстые бледные ножки грибов, плавающие среди жижи, похожи на кости. Мы оба не можем его есть, так что перекусываем холодным яблочным пирогом с кремом. Тедди дает малышке слизать крем у него с пальца, пока я разогреваю ей бутылочку, капая молоком себе на запястье, чтобы проверить температуру, как делает Большая Рита. Но я не Большая Рита. И малышка это знает: извивается у меня на коленях, крутит головой из стороны в сторону, выпускает соску изо рта и никак не успокаивается. Мы решаем, что ей, возможно, будет веселее, если мы перейдем в гостиную. Не помогает.

Тедди ни с того ни с сего начинает плакать. Малышка от неожиданности перестает хныкать и ерзать и начинает сосать молоко – это хорошо.

– Что с тобой такое? – Я покачиваю Леснушку, как куклу, пока она пьет из бутылочки, капая молоком на диван.

– Я волнуюсь, Гера. – Тедди с трудом выдавливает слова.

Я протягиваю руку и поглаживаю его по плечу:

– Большая Рита скоро вернется.

– Я скучаю по папе. – Он шмыгает носом и утирает его рукой.

– По папе? – Я не позволяю себе скучать по папе. Иначе чувств станет слишком много. Как когда смешиваешь яркие цвета, а в итоге получается грязно-коричневый.

Тедди кивает, хлюпая носом.

– Я пытался представить, что Дон – это папа. Но он не папа.

– Да, он определенно не папа, – говорю я так резко, что малышка дергается. Я снова понижаю голос. – Скоро ты увидишься с папой, Тедди. Большая Рита с ним говорила.

В том-то и беда. Папа еще не в курсе про малышку. Я со страхом жду момента, когда он узнает. Что, если он, как обычно, займет «принципиальную позицию» и заставит нас сразу же сдать ребенка в полицию, будто кошелек, найденный на тротуаре? Что, если он не захочет ее оставить? В Лондоне ждут соседи вроде Пикерингов, поглядывают через забор, перешептываются, обсуждая гольф, званые ужины и у кого садовник лучше. Разве там есть место найденышу? Я просто не представляю, как все это должно получиться. Мама, кажется, тоже.

Тедди снова принимается всхлипывать, теперь еще громче.

– Ох, Тедди. Подержи малышку, она тебя развеселит. Осторожно… Подхвати ее под шею. Да, вот так. – Тедди осторожно обнимает ее. – Понюхай ее макушку. Тебе сразу станет лучше. Обязательно. Обещаю.

Он вдыхает, а Леснушка лезет пальчиками ему в ухо.

– Пахнет йогуртом. – Тедди снова тянет воздух носом. – И Большой Ритой.

– Ну вот. Тебе ведь стало лучше?

– Немного. – Я вижу, что нет. Он просто пытается мне угодить. Я даже не уверена, что он все еще любит малышку так же, как раньше. Тедди серьезно морщит лоб, как маленький старичок. – Есть еще кое-то, Гера, – шепчет он.

У меня в голове что-то жужжит, как комар, которого слышишь, но не видишь.

– Что?

– Я слышал, как Дон сказал маме… – Он расстроенно выпячивает нижнюю губу. – «Давай сбежим вместе, Джинни». Прямо так и сказал.

– Ну, значит, он просто дурак, правда? Мама бы никогда этого не сделала. – Я обнимаю его и малышку и не хочу отпускать. Никогда. – Она бы никогда тебя не бросила, Тедди. – А меня бросила бы? Что, если ей больше не хочется быть матерью и она решила стать кем-то еще, как тетя Эди? От этой мысли под ногами будто раскрывается пропасть.

Плечи Тедди подрагивают под моей рукой. Мне больно видеть его таким расстроенным. Я отчаянно пытаюсь понять, что бы на моем месте придумала Большая Рита. Как бы она поступила?

– Жди здесь, Тедди. Не двигайся.

Пока я несу террариум из спальни, у меня нет возможности зажать уши руками, чтобы не слышать поросячьих звуков, доносящихся из-под маминой двери. Я осторожно опускаю его на ковер в гостиной.

– Та-да!

Тедди выпучивает глаза, бросает малышку на диван, как надоевшую игрушку, и садится на колени возле стеклянного ящичка – отмытый после пожара, он снова сверкает, только на петлях осталось немного сажи. Тедди заглядывает внутрь, широко раскрыв глаза и улыбаясь. Малышка издает радостный булькающий звук.

– Играешь в кукольный домик, Тедди? – Мы вздрагиваем, услышав голос Дона. Тот стоит в дверях и выглядит так, будто пробежал десять миль. Волосы торчат в разные стороны, на скулах красные пятна румянца.

Леснушка дергает ножками на диване. Тедди отползает от террариума, делая вид, что ему не интересно.

– Я ждал тебя. Чтобы пойти стрелять. Как настоящий мальчик.

Дон подходит к столику с напитками, наливает себе виски и выпивает залпом.

– Так-то лучше.

Над головой слышится шум – мама открыла краны в ванной. Тедди вскакивает с места:

– Я пойду собираться. Длинные штаны надевать?

Дон салютует ему бокалом:

– Ты быстро учишься.

Я закрываю дверь, чтобы Тедди ничего не услышал, и поворачиваюсь к Дону, скрестив руки на груди.

– Ты хочешь, чтобы мама от нас ушла! Тедди мне все рассказал.

– Ты, Гера, настоящая бунтарка. – Он даже ничего не отрицает.

– Ты не имеешь права указывать ей, что делать!

– Поверь, никто не указывает твоей матери, что делать. Кроме этого деспота, твоего отца.

– У нас было все хорошо, пока ты не приехал. – Мой голос дрожит. – У нас и у малышки.

Дон раздраженно косится на диван – Леснушка хнычет и царапает себя по щекам. Он снова переводит взгляд на меня, и его глаза опасно поблескивают, голубые, как стеклянные шарики Тедди, и такие же жесткие.

– Если у вас все было так хорошо, почему ты соврала матери, Гера? Зачем прятала от нее вещи? Не хочешь рассказать, что ты сделала с моим письмом?

Мой рот открывается и закрывается. Значит, мама все же не спала в ту ночь, когда я сидела у ее кровати в сумраке и шепотом делилась сокровенным. Мир накреняется. Она, наверное, меня ненавидит. Дон подходит ближе:

– И чем же ты, сплошное разочарование, а не дочь, могла осчастливить свою мать, Гера? Расскажи мне. – Он заносит руку.

Я понимаю, что он ударит меня, как ударил маму, но отказываюсь отступать. Я сжимаю руки в кулаки, скалю зубы и рычу, готовая дать отпор. Но, к моему изумлению, вместо удара Дон поглаживает меня по щеке, и это намного хуже.

– Гера, я поделюсь с тобой секретом. – Он смахивает с моего лица отросшую челку. – Твоя мама сама предложила побег. Не я.

Я пинаю его – будто срабатывает рефлекс. Попадаю в голень. Потом еще раз, между ног, по яйцам. Дон ревет, схватившись за пах.

– Ах ты, маленькая жирная…