39

Сильви

– КАК ТВОЯ сестра, будучи старше и намного мудрее тебя, я советую тебе сидеть на месте и перемещаться исключительно в радиусе действия телевизионного пульта, – заявляет Кэролайн по телефону. В ее голосе слышится металл: шутки кончились. Я чувствую себя предательницей: я не все ей рассказала. Меня начинают одолевать сомнения. – Прекрати, слышишь! – кричит она, и до меня не сразу доходит, что Кэролайн обращается к одному из детей где-то там, на американской авансцене своей жизни. – Спайк! Альфи ковыряет газон ложкой. Прости, Сильви, о чем я говорила?

– О том, что мне не следует возвращаться в лес, – пристыженно напоминаю я, чувствуя себя так, будто меня тоже застали за ковырянием собственной жизни.

– Господи, конечно. Ты уже там побывала. Записала звуки леса для мамы. – Кэролайн не упоминает о том, что эта затея не принесла результатов – разве что медсестер повеселила. Но я знаю, что она об этом думает. – Не сходи с ума, не надо туда возвращаться. Тем более сейчас ты на взводе, Сильв.

– Вовсе я не на взводе, – фыркаю я, хотя так и есть.

– Опять виновата эта гадкая дама. Мамаша Эллиота и ее террариумы. Это она выбила почву у тебя из-под ног, – говорит Кэролайн. Мой пульс учащается при упоминании Хелен и ее пугающей коллекции террариумов в оранжерее. – Я права, так ведь?

Я молчу.

– Я так и знала. Совпадение странное, соглашусь. Но это сейчас модно, так ведь? В смысле, террариумы. Не совпадения. Ты сказала ей, что кто-то оставил такой же маме?

– Нет. – Меня остановило нежелание делиться личной болью по поводу маминого состояния. Страх перед равнодушием Хелен. Или, что еще хуже, сочувствием. Я побоялась, что впаду в истерику. – Мы встречались, чтобы обсудить отношения Энни и Эллиота.

– Веселый, наверное, вышел разговор.

– Да уж.

Кэролайн смеется. После этого повисает приятная пауза – уютная тишина, когда просто слушаешь дыхание дорогого тебе человека за тысячи миль отсюда.

– Пожалуйста, не надо больше ездить в лес, – говорит она, нарушая молчание. – Обещаешь мне как сестра сестре?

Мобильник обжигает мне ухо. Я чувствую себя ужасно виноватой.

– Слишком поздно. Прости, Кэро.

– Сильви, да где ты сейчас, черт возьми?

– В кафе «У Кейси» в Хоксвелле. – Я понижаю голос. – И эта старушка, та самая, про которую я тебе рассказывала, – немного чокнутая, ходит с тросточкой, помнишь? Мардж. Она идет сюда. Кэролайн, мне пора.

Я кладу трубку, обрывая возмущенные возгласы сестры. Переключаю телефон в беззвучный режим. Что поделать.

Явившись точно вовремя, Мардж оседает за соседним столиком, скукожившись, как коричневый бумажный пакет. Кейси мгновенно приносит ей сэндвич с яйцом и чайник чая. Ни одна из них, похоже, не узнает меня без рыжеволосой дочери, хотя я сомневаюсь, что могу сойти за местную.

Я жду удобного момента. Завести разговор оказывается несложно: я делаю замечание о погоде, потом хвалю выбранный ею сэндвич, а старушка отвечает мне тем же. Она приглашает меня за свой столик. С близкого расстояния я могу рассмотреть удивительные пересечения морщин на лице Мардж – все под разным углом, глубокие, как высохшие русла рек. Солнцезащитный крем она явно никогда не использовала. Вот чего мои частные клиентки боятся больше всего: увидеть на своем лице следы прожитых лет. Но эта старушка отлично вписывается в здешнюю атмосферу, а морщины дают некоторое право на уважительное отношение.

Через несколько минут она оживляется. Ей приятно с кем-то поговорить. Наверное, старушка много времени проводит в одиночестве. Ходит по врачам, ездит на автобусах и сидит в кафе, чтобы сэкономить на отоплении, как когда-то делала мама со своей старой Нэн. Мне жаль эту старушку. Мардж рассуждает о том, что Кейси пора помыть окна: для этого нужны только газеты и уксус, и она бы сама это сделала, если бы артрит не шалил. Когда старушка заявляет, что заработала артрит, всю жизнь служа домработницей – «тяжелый и неблагодарный труд», – я навостряю уши. Прежде чем я успеваю спросить, не знает ли она особняк под названием Фокскот, Мардж переключается на мужа, который утонул («напившись в дрова») в реке Северн через год после свадьбы и ничего ей не оставил, кроме долгов, которые пришла спрашивать с нее любовница благоверного, и сына, о котором Мардж не знала. Все это она рассказывает размеренно, явно не в первый раз, будто за долгое время успела отточить свое мастерство на многочисленных слушателях. Меня старушка особенно не слушает, скорее дожидается очередной паузы в беседе, чтобы поговорить о себе. Бедняжке одиноко, думаю я. Своей семьи так и не построила, говорит она с театральным вздохом, но собирала вокруг себя людей – «отщепенцев, таких же, как я». Вскоре я так увлекаюсь ее рассказом – невоспетая в балладах история о тяжелой доле женщины из рабочего класса, думаю я, – что оказываюсь совершенно не готова к тому, что она резко звякнет чашкой о блюдце и прошипит:

– С чего вдруг вы так разлюбезничались? Что вам нужно?

Краем глаза я замечаю, что Кейси, хозяйка кафе, настораживается, будто тоже уловив изменившийся темп разговора. Может, она даже ожидала этого. Что-то мне подсказывает, что Мардж тоже не проведешь.

– Послушайте, вы, наверное, не помните, но я была здесь на прошлой неделе, сидела вон там, за тем столиком, да, именно, а вы как будто удивились, увидев мою дочь. Такая рыжеволосая. Вы схватили ее за руку и сказали, что она чья-то копия.

– Конечно, помню. Я, может, и старая, но еще не совсем спятила.

Хозяйка кафе подходит к нам с недоуменной улыбкой:

– Все в порядке, Мардж?

Та переводит взгляд с меня на чайник, почуяв возможную выгоду.

– Эта дама угостит меня сконами со сливками.

– Конечно. Все что пожелаете, Мардж.

Как только Кейси скрывается из виду, я продолжаю расспрашивать старушку насчет «копии». Теперь она не спешит ничего рассказывать – постукивает ногой по полу и смотрит так пристально, будто тычет в меня спицей.

– А почему вы спрашиваете?

– Просто интересно. – Я слишком широко улыбаюсь, уверенная, что она меня пошлет.

– Была одна девушка. Джо. Такие же рыжие волосы. Жила здесь неподалеку. – Ее взгляд устремляется в пространство, будто в какие-то недоступные мне глубины. Мне кажется, будто чужая рука схватила меня в темном грязном переулке и куда-то потащила. – Большие раскосые глаза, – добавляет она. – Зеленые, как кленовые листья.

– Что стало с Джо? – Мое сердце уже колотится. В голове на повторе: «Бросила меня и ушла».

– О, она была одной из тех самых девиц. – Мардж цокает языком. – Попала в неприятности.

Неприятность – это я? Ее беда. Ее ошибка.

– Глупышка. Сама виновата.

– Она все еще живет здесь? – сдавленно произношу я, охваченная тревогой.

– О нет. Уехала сто лет назад. Перебралась в Канаду, кажется.

Камень с плеч. От мысли о том, что на выходе из кафе я рискую столкнуться с женщиной, которая может оказаться моей биологической матерью, у меня внутри что-то трескается.

– Вот почему ваша дочка меня так поразила. Вылитая Джо в молодые годы. – Мардж отпивает из чашки, обхватывая морщинистыми губами край. – Работала на круизных кораблях. – Она качает головой. – А на этих кораблях невесть что творилось. Не говоря уж о портах. Она даже имени отца не знала.

Мой мозг с трудом все это осмысливает. Знаю, глупо. Какова вероятность? И все же. Деревенька маленькая, а в семье Стива рыжеволосых нет. Мы все думали, от кого они достались Энни.

– Все вопросы, вопросы. – Она резко наклоняется ко мне. – А кто вы такая?

Я отшатываюсь, пораженная агрессией на морщинистом лице. Меня охватывает желание сбежать. Я бросаю взгляд на дверь. Три широких шага – и я буду свободна.

– Меня нашли… – начинаю я. Мне трудно произнести вслух при незнакомом человеке то, о чем я всю жизнь не могла говорить даже с близкими друзьями. Слова вянут во рту. – Когда я была маленькой… – предпринимаю новую попытку я. Не получается.

– Что? Я не расслышала. – Она прикладывает руку к огромному уху, выворачивая розоватую раковину ко мне.

– Сильви. – Я снова прячусь туда, где безопасно. – Я Сильви Брум. Много лет назад моя мать одно лето работала няней у местного семейства – у Харрингтонов. Ее зовут Рита. Рита Мерфи.

Лицо Мардж меняется у меня на глазах, будто открывается дверца шкафа, из-за которой начинает сыпаться все его содержимое.

– Вот те раз! – хрипит она. – Неужели Большая Рита?

– Я не слышала, что ее так называли. – Это прозвище вызывает у меня улыбку. В детстве я была в восторге от того, что моя мать великанша. С ней мне было спокойно. – Но она довольно высокая, да.

– Ну и ну. – Мардж потрясенно откидывается на спинку стула.

Нам приносят два скона с солидными порциями джема и сливок. Она смотрит на тарелку таким взглядом, будто она прилетела прямиком из открытого космоса.

– Значит, вы ее знаете.

Она молча кивает.

– Может, еще скажете, что были там домработницей? – произношу я полушутливым тоном. – В особняке Фокскот?

Ее глаза начинают дико вращаться в глазницах. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает. Значит, так и было. Охренеть, она там точно работала, думаю я.

У меня в ушах шумит кровь.

– Мама была здесь в семьдесят первом.

– В семьдесят первом? – Дверца захлопывается так же быстро, как открылась несколько секунд назад. В глазах Мардж появляется металлический блеск. Крупная челюсть напрягается. – Вы из полиции, да? А вовсе не дочь Риты. – Она с усилием наклоняется, чтобы рассмотреть мои ноги, и кивает, будто убедившись в чем-то. – Дочь Риты была бы выше.

– Я не полицейская. Клянусь вам.

Но уже поздно. Она поднимается, выставив перед собой трость.

– Но вы ведь даже не попили чай.

Мардж хватает скон с тарелки и бросает к себе в сумку. Я хлопаю по столу десятифунтовой купюрой и выбегаю следом, провожаемая озадаченным взглядом Кейси.

На улице уже идет дождь. С неба падают крупные капли, пахнущие мокрой землей. Мардж, несмотря на свои годы, решительно шагает по улице, делая вид, что не замечает меня. Через пару минут мы доходим до небольших домиков, стоящих в ряд, покрытых грязной галечной штукатуркой, приунывших под дождем. Мардж останавливается рядом с самым ветхим из них. У окна висят грязные сети. Я замечаю мужской велосипед, стоящий у стены. Мардж шарит рукой в сумке в поисках ключа.

– Вам тут делать нечего.

– Вообще-то… – Но я не могу это произнести. Моя привычка все отрицать пронизала меня насквозь, как годовые кольца – ствол дерева.

– Вот-вот. Я так и думала, – с торжеством в голосе говорит Мардж. – Такие, как вы, всегда себя выдают. Вы все просто детишки, заигравшиеся в копов.

Но что-то мечется у меня внутри. Я думаю про Стива, вспоминаю годы нашей совместной жизни и как он повторял: «Ты теперь Брум. Не оскверняй Энни своим прошлым». Не порть аппетит друзьям за ужином. Ладно, последнюю фразу он не говорил. Но вполне мог бы сказать. Я вспоминаю о газетных вырезках, которые хранила моя мать. И меня переполняет новая решимость.

– Я просто пытаюсь узнать, что случилось тем летом.

– О, так вы всего-то на сорок лет опоздали! У вас что, настоящих преступлений не осталось? – Мардж втыкает ключ в замок. – У нас за шесть месяцев три ограбления. И никого не арестовали!

– Мардж, я правда дочь Риты. Приемная.

– Приемная, значит? – То ли у нее в голове все складывается воедино, то ли мне только кажется. Мардж снова прищуривается. – Не из репортеров?

Над нами пролетает стая гусей.

– Я визажистка.

Мардж пренебрежительно фыркает:

– А я тогда принцесса Маргарет.

– Я сейчас в отпуске. – Я улыбаюсь, пытаясь расположить ее к себе. – Но у меня в машине на всякий случай всегда лежит коробочка накладных ресниц разной длины. Хотите, покажу? А в сумочке у меня несколько новеньких тестеров губной помады. Вот, смотрите. Совершенно новые. Я их не открывала. – Я вытаскиваю из кармана одну из них, упакованную в приятный серебристый ретрофутляр. – Хотите?

– Решили пустить в ход взятки? – Она жадно смотрит на помаду.

– Вам подойдет такой оттенок. Будет оттенять цвет глаз.

– Ладно, заходите. Не споткнитесь о коробки. – Мардж выхватывает у меня помаду, захлопывает за нами дверь и визгливо кричит куда-то вглубь маленького темного дома: – Фингерс! Ставь чайник. У нас гости.

40

Рита

ВЕЧЕР, ПРОВЕДЕННЫЙ С РОББИ, возвращается к Рите вспышками, пробегающими по бедрам, по низу живота. Тело все еще поет, несмотря на ужасное зрелище, представшее перед ней на полу гостиной. Если бы террариум погиб в начале дня, она бы рассыпалась на осколки вслед за ним. Но теперь? Рита будто закрыта от всей остальной вселенной мягкой перьевой подушкой.

Она успела немного успокоиться, пока купала Тедди и укладывала его в постель. (Довольно сложно расстраиваться, когда он изображает пукающие звуки мокрой мочалкой.) Дон просто мелочный и жестокий человек. Ничего больше. Никчемный человечишка. Рита выскажет ему все как есть, как только увидит. Непременно. Ему придется уехать. Она скажет Джинни: либо он, либо я. Всему есть предел.

Рита прижимается носом к прохладному оконному стеклу в холле, щурясь в просветы между листьями плюща. Интересно, куда запропастился Дон. Наверное, возвращается обратно из паба в сумерках, напившись эля. Или пристает к какой-нибудь местной девчонке возле барной стойки. Будь он проклят.

Она наклоняется к плинтусу, чтобы взять берцы Робби – те самые, с которых все началось, – с легким волнением вытягивает ногу в носке и медленно проталкивает ее в мягкое кожаное нутро.

– Спасибо, что согласилась сходить со мной, Большая Рита, – говорит Гера, наблюдая за тем, как она завязывает шнурки. – Когда я найду животное, которое подстрелила, мне станет легче. Я сразу же лягу спать, обещаю.

– Не волнуйся. Мы его найдем, – шепчет Рита, опасаясь потревожить Джинни и малышку, которые дремлют на втором этаже. Ей не хочется снова выходить на улицу. Она бы лучше осталась, занялась спасением растений из террариума, убрала бы из них все осколки, как блох из шерсти любимого питомца. И еще она надеется, что подбитый олень умер и ей не придется собственноручно избавлять бедное животное от страданий. – Пойдем.

На улице ночное небо красиво как никогда: бархат, освещенный полной луной в бледно-золотой короне. По земле начинает тянуться дымка. И лес никогда еще не казался ей таким волшебным и добрым, словно святилище: не куча деревьев разных видов, а древнее существо, наделенное разумом, чувствами и душой. Она мысленно одергивает себя и улыбается. Куда подевалась прежняя Рита? Ей бы сейчас вглядываться в тени, ощущать чье-то присутствие, бояться острых зубов, снова и снова слышать звук удара родительской машины о дерево. Она внутренне содрогается, как бывает в те странные моменты, когда одна версия тебя сменяется другой и ты вырастаешь не постепенно, а за один неожиданный плавный прыжок, вроде тех, какими астронавты передвигаются по Луне.

– Поленница, да, мы прошли мимо поленницы. – Гера тянет Риту за руку, выдергивая ее из задумчивости. – По-моему, нам сюда.

Они идут, и Риту охватывает неожиданный восторг. Перед ней столько возможностей. Будущее гибко. Она может придать ему любую форму, прямо как Робби гнет пропаренную древесину. Злобное нечто, нависавшее над ней столько лет, давившее ее тяжестью позорной тайны, теперь исчезло. Нэн предупреждала ее, что нельзя никому говорить. «Даже друзьям – они разболтают и испортят тебе репутацию», – убеждала она. Рассказав обо всем Робби, открывшись ему, Рита, конечно, не избавилась от своей тайны, но, по крайней мере, лишила ее прежней власти и значимости. Она как раз думает над этим откровением, когда среди деревьев вдруг что-то мелькает.

– Дон? – зовет Рита. Ничего. Она поворачивается к Гере. – Ты тоже видела?

Гера качает головой и смотрит во мрак. Ее лицо бледное, как гриб. Дымка лижет им щиколотки.

– Дон? Вы здесь? Вы заблудились?

Снова тишина. Кто бы там ни был, он уже ушел. Или не хочет, чтобы его обнаружили. Может, это был не он. Фингерс? Тревога шелком струится по коже. Уверенность тает.

– Пойдем в дом, Гера. Уже слишком поздно. Утром можем сходить еще раз.

– Дойдем хотя бы до речки? А потом точно вернемся. Пожалуйста.

Они продолжают путь, пока до них не доносится журчание воды. В темноте оно громче, будто это настоящая большая река.

– Мне кажется, ты все-таки ни в кого не попала, Гера. А если и попала, олень благополучно убежал домой. – Она сжимает теплую, пухлую руку Геры. – Давай пройдем вдоль берега. Так будет быстрее.

На луну набегает круглое черное облако, похожее на линзу солнцезащитных очков. Эх, был бы с собой фонарь. Но если они продолжат идти, то очень скоро увидят ярко освещенные окна Фокскота. И она не боится. Даже не нервничает! Так бывает: какой бы мучительной ни была боль, как только она прекращается, ты уже не можешь ее вспомнить. Может, Рита все же смогла бы жить в лесу – остаться с Робби в его милом стареньком домике, не возвращаться в Лондон. И она думает: да, может, и смогла бы, и в этот момент ее нога упирается во что-то мягкое и мясистое, и Гера кричит, кричит, и все эти чудесные возможности, все эти другие, новые Риты рассыпаются в прах.

41

Гера

РАСПАХНУТЫЕ ГЛАЗА ДОНА неподвижно смотрят в усыпанное звездами небо. Ботинок Большой Риты оставил грязный отпечаток на его щеке. На хлопковой рубашке в районе левого нагрудного кармана цветет кровавый цветок. Ухает филин. Один раз. Второй. Как запоздалый предвестник смерти. Большая Рита трогает шею Дона и, ахнув, отдергивает руку.

– Отвернись. – Она прижимает меня лицом к своему кардигану.

Но я продолжаю смотреть вниз. Зрелище завораживает и ужасает. Дон больше нас не потревожит. Но Дон мертв. Мертв. Его больше нет. У меня внутри все переворачивается.

– Нужно… – Я шеей чувствую, как быстро стучит ее сердце. – Нужно позвать на помощь.

Будто в ответ на эти слова у нас за спиной слышится шум.

– Вот вы где! – звенит мамин голос. В нем слышится смех.

Я чувствую, как сердце Большой Риты начинает колотиться еще сильнее.

– Этот негодник напился? – спрашивает мама, приближаясь к нам, приглаживая волосы на ходу, чтобы лучше выглядеть. Ее платье поблескивает. Крошечные зеркальца отбрасывают блики. – И как я сразу не догадалась, что его добычей станет пинта пива, а не фазан.

Большая Рита тихо говорит:

– Джинни, – а потом прикрывает себе рот рукой, потому что не может это произнести.

И я тоже не могу. Мы стоим, уставившись на маму, застывшую на самом краю блаженного неведения.

– Почему вы так на меня смотрите? Что происходит? – Она подбегает к нему, опускается на колени и обхватывает лицо Дона, хлопая ладонями по его щекам. – Очнись, милый… – Мама как будто не замечает крови. – Это я. Твоя Джинни. Дон… Дон… Пожалуйста.

Большая Рита приобнимает ее за плечи:

– Его больше нет, Джинни.

Мама издает звук, который совсем не похож на ее голос. Нечеловеческий звук. Я зажимаю себе уши руками. Ее лицо похоже на маску, белую и неподвижную, с печально изогнутым ртом. Она падает на землю и обнимает тело Дона. Его кровь блестит у нее в волосах, как заколка с камнями.

– Я не понимаю. Я не… – Мамин голос уже не голос, а хрип. Шепот. Призрак голоса. – Как?

Лес замирает. Большая Рита молчит. На меня она даже не смотрит. И я знаю, что это значит. Она не назовет мое имя, не станет упоминать о том, как я думала, что подстрелила зверя. Не человека. Я еще могу выйти сухой из воды. Маме знать не обязательно. От этого только хуже. И я думаю о том, что все мысли, звуки и запахи, из которых состоял Дон, теперь исчезли навсегда. И как давно мне хотелось его убить.

– Я не нарочно.

42

Рита

РИТА ПРОВОЖАЕТ ВЗГЛЯДОМ убегающую Геру. Ее ноги мелькают, а потом тают в дымке. По спине пробегает электрический разряд. Кошмар, распластанный на земле, мигает, мерцает, кажется то явью, то сном. Мозг не может все это осмыслить. Дон белый как мрамор. Поваленная статуя. Джинни склоняется над ним, плачет, и зеркальные осколки на ее платье поблескивают, как темные звезды.

Мысли Риты бегут по кругу в поисках выхода. Дон мертв. Гера считает убийцей себя. А Рита чует запах крови. Мяса. Как в лавке у Фреда. И что-то еще, более сладкое и сочное, вытекает из тела и впитывается в землю. Жук-олень уже изучает раскрытую ладонь Дона и коченеющие пальцы, загнутые внутрь.

Рита вздрагивает и пытается собраться с мыслями. Но голова ничего не соображает. Джинни стонет и трясется. Вокруг резко холодает. Рита опускается на колени и обнимает Джинни за плечи, кожей чувствуя покрывшие ее мурашки и дрожащие, как у птички, кости.

– Джинни, – шепчет она, не зная, что еще можно сказать, чем помочь. – Джинни…

Та медленно-медленно поднимает голову. Ее лицо искажает уродливая гримаса горя.

– Это сделала Гера? – выдыхает она, зажимая себе рот руками, чтобы задушить всхлипы.

– Я не знаю. Я не… знаю. – Рита правда не знает. Не может всерьез в это поверить. – Она думала, что стреляет в оленя… – Слова спотыкаются.

– Выглядит… выглядит подозрительно, – запинаясь, произносит Джинни.

Рите нечего возразить.

– Геру отправят в учреждение. – Джинни прикрывает рот рукой и стонет – снова этот звук, глубокий и надрывный, порожденный чувством, которого Рита, наверное, никогда не испытывала. – В какой-нибудь «Лонс». Или даже хуже, намного хуже. Боже.

Ужас, вызванный смертью Дона, перерастает в нечто новое. В страх за тех, кто остался жив. Гера не выживет в таком учреждении. Она там и недели не протянет. Жук уже ползет по руке – ожившее черное пятнышко.

– Ружье? – Лицо Джинни меняется, заостряется. – Где ружье?

– Гера его выронила. – У Риты непроизвольно начинают стучать зубы. – Я… я не знаю где.

– Нужно копать! – Джинни хватает ее за руку, вонзает ногти в кожу, оставляя следы-полумесяцы. Глаза безумно сверкают. – Ну же. – Она поднимается и тянет Риту за собой.

– Копать? – От этого слова во рту остается тошнотворный кислый привкус. – О чем… О чем вы?

– Похороним его. Скажем, что он уехал. В Аравию. Да, да, – бормочет Джинни, словно в бреду. – Он уехал в Аравию еще вчера.

Рита моргает. Она словно в ловушке. В силках. Силы стремительно тают. Фред был прав: этот корабль тащит ее на дно.

– У Геры вся жизнь впереди. Дона больше нет. Но мы можем спасти Геру. Мы должны, Рита. – Джинни лихорадочно озирается. – Нас никто не видел. Никто не узнает. Вы ведь поможете мне, правда? Ради Геры?

Я не могу потерять всех, кого люблю. Просто не могу, Рита. Ради всего святого, помогите.

Рита мечется, почти готовая согласиться. Ей ужасно хочется сказать «да», чтоб хоть немного облегчить страдания Джинни. И все же. Что-то внутри – закаленное в огне одного вечера, проведенного с Робби, крошечное, но твердое, как гранит, – сопротивляется.

– Рита? – молит Джинни. Она хватает ее за плечи, трясет из стороны в сторону. – Вы такая сильная. Я одна не справлюсь. Пожалуйста.

Рите кажется, что деревья склоняются над ней, заслоняют ночное небо, запирая ее в темной гробнице. Она вспоминает свою мать, запертую в горящей машине, сияющей изнутри, точно фонарь, и как ее ладони прижимались к стеклу. Мама не выжила за стеклом, в отличие от растений, за которыми Рита ухаживала все эти годы, пытаясь – она только сейчас это осознает – повернуть все вспять. Она радуется таким мелочам. Раскрывшемуся листочку. Морской соли на языке. Новым носкам.

Ее жизнь ничего не стоит, Рита это знает. Жизнь некрасивой незамужней женщины, не наделенной богатством и высоким статусом, лишенной шанса завести собственную семью. Женщины, по которой никто не станет ни плакать, ни тосковать. Но готова ли она ставить под угрозу свою жизнь, пусть и незначительную, рискуя оказаться в тюремной камере? Ради Харрингтонов?

– Нужны лопаты. – Джинни тянет ее сильнее. – Идемте.

– Я не могу его закопать, Джинни. – Это самые сложные слова в ее жизни. По щекам бегут слезы. – Простите.

– Что? – выдыхает Джинни. – Но вы должны… Я вам говорю…

А потом они слышат их. Какие-то звуки, доносящиеся сквозь деревья. Треск веток. Шаги. Голоса. Боже. Голоса. Рита прикладывает палец к губам. Они стоят неподвижно, не дыша. И в тот самый момент, когда они уже думают, что люди ушли, свет фонарика тянется к ним сквозь клубящуюся дымку, как рука тюремщика.

43

Сильви

– ТУДА ЕМУ и дорога, сказали мы. – Мардж делает глоток шерри и издает короткий смешок, едва не поперхнувшись. Капли напитка влажно блестят у нее на верхней губе. Старушка явно довольна тем, что у нее появился слушатель. – Правда, Фингерс?

– Нет, Мардж, – шипит тот сквозь зубы с перекошенной улыбкой на губах. – «Упокой его Господь». Вот как мы сказали, когда Дон Армстронг трагически погиб на охоте, Мардж. Упокой его Господь.

Проживающий с ней помощник такой же странный, как его имя, высокий, худой, как шнурок, с копной льдисто-белых волос и перламутрово-прозрачной кожей и глазами. Он, похоже, не в состоянии долго сидеть на месте, поэтому нервно расхаживает по гостиной Мардж, будто чудом спасся от ужасного стихийного бедствия.

– Она постоянно все путает. – Фингерс излишне театрально покручивает пальцем у виска, и от этого все происходящее начинает казаться еще более диким. Он протягивает мне тарелку с угощением. – Хотите еще печенья с инжиром?

Я качаю головой, не в силах отвести взгляд от старушки, сидящей в кресле с цветастой обивкой. Она вертит в руках помаду в серебристом футляре, рассматривая ее дальнозоркими глазами, и бормочет:

– Если подумать, похоже на пулю.

Фингерс рядом с ней напрягается и издает сдавленный смешок.

– Я вышла замуж за такого же мужчину, как Армстронг, – небрежным тоном продолжает Мардж. Она снимает крышечку с помады и нюхает ее. – Ублюдок. Жил двойной жизнью, и плевать ему было на всех, кто от этого страдал. Пахнет и правда роскошно.

– Кто это сделал? – спрашиваю я, пытаясь представить заголовки газетных статей. Перед глазами встает фотография измученного Уолтера Харрингтона, спешащего к своей машине из здания суда. – Кто застрелил Армстронга, Мардж?

К моему изумлению, она начинает хихикать. Фингерс выглядит так, будто готов в любой момент схватить подушку и придушить свою подопечную. У меня в голове проносится жуткая мысль: это сделал он.

Потом еще одна: никто не знает, где я нахожусь. Здесь плохо ловит сеть. Я толком не помню, где припарковала машину. Эта душная комната туманит мой разум, увлекая в далекий семьдесят первый всем своим видом: зеленый ковер с завитками, отклеивающиеся обои цвета лошадиных зубов. Картонные коробки, выстроенные рядами вдоль стен, и мешки, наполовину заполненные мусором, придают захламленному дому еще более печальный вид: это признаки близящегося переезда в дом престарелых. «Я не поеду», – упрямо заявила Мардж, и я почувствовала укол жалости, понимая, что ей все равно придется это сделать, и зная, как тяжело разбирать воспоминания и распихивать их по коробкам. В конце концов, воспоминания в доме намного важнее столов и стульев.

Я вздрагиваю, когда Фингерс касается моего плеча, и чувствую запах его кожи – острый, почти звериный. Так, наверное, пахнет какой-нибудь старый барсук.

– Я провожу вас к выходу, Сильви.

– Спасибо. – Я с облегчением хватаю сумочку.

Кэролайн права. Зря я сюда приехала. Что я творю?

Мне бы сидеть с Энни, гуглить подержанные коляски и обсуждать дурацкие имена, которые дают своим детям знаменитости, а не совать нос в прошлое, разглядывая творившиеся там ужасы.

– Но… но ведь это дочка Большой Риты. Большая Рита, помнишь, Фингерс? Ты когда-то был безумно в нее влюблен. – Мардж подмигивает. – Ах ты, негодник, любитель подсматривать.

Сероватое лицо Фингерса вспыхивает. Дождь с новой силой начинает хлестать по окнам гостиной. Мардж кивком указывает на меня:

– А вот ваша мать умела хранить секреты.

А то я не знала.

– Большое сердце. – Еще глоток шерри. Алкоголь развязывает ей язык. – И ноги! Господи, эти ноги. Ну и наделали же они шуму.

Фингерс снова пытается подтолкнуть меня к выходу, но я не двигаюсь с места, почуяв какую-то другую историю, скрытую, как подводное течение.

– В каком смысле наделали шуму?

– Отпечаток ее ботинка остался на щеке Дона.

Господи. Получается, мама была в числе подозреваемых? Неудивительно, что она не хотела об этом говорить. Потом мне в голову приходит новое предположение, о котором я и подумать не могла всего несколько секунд назад: вдруг мама его и застрелила?

– Старуха живет прошлым. – Фингерс наклоняется к моему уху. Его дыхание влажное, как почва. – Но ничего толком не помнит, все путает.

Мардж закатывает глаза, поворачивается ко мне и продолжает заговорщическим тоном:

– Не обращайте внимания. У него никого, кроме меня, не осталось. Когда у тебя нет своей семьи, как у нас с ним, невольно начинаешь искать таких же, как ты сам. Ты ведь всегда боялся меня потерять, правда, мой маленький Зеленый человечек?

Фингерс стоит понурившись, с каким-то смиренным мальчишеским видом. Он не просто соцработник, а она – не просто пациентка, начинаю понимать я. Здесь есть что-то еще. Мардж поглаживает его по руке – материнский жест и в то же время проявление власти.

– Успокойся, а то оставлю без ужина, – тихонько бормочет она.

И на несколько секунд он застывает на месте, покачиваясь, будто дерево, пристыженный и молчаливый.

– Так вот, скажу без обиняков, – говорит Мардж, поворачиваясь ко мне и продолжая разговор про Армстронга. – Его волновал только прибор, висевший у него между ног. И он отнимал шансы у этой крохи.

– У ребенка Джо? – осторожно уточняю я, уверенная, что всем слышно, как у меня стучит сердце. Моя крошечная детская сущность легко проскальзывает в разговор, как шелк по стеклу.

– Да. – Мардж смотрит на меня, озадаченно нахмурившись, словно пытается разгадать то ли меня, то ли мои слова. Ее взгляд мутнеет, затуманенный старостью.

«Бросила меня и ушла». Я не могу через это перешагнуть. Но спросить все же нужно:

– Вы… вы не помните ее фамилию?

– Зачем вам это? – Фингерс оживает и предостерегающе смотрит на Мардж широко раскрытыми глазами.

– Я… – В глубине души я понимаю: я спрашиваю во многом потому, что мне положено хотеть это знать. Мы привыкли, что истории об усыновлении развиваются по такому сценарию: давно потерянная мать, слезливое воссоединение…

– Вы знали Джо? – Мардж хмурится, уставившись на меня, постукивая желтым ногтем по переднему зубу. – Как вы с ней связаны?

– Я… – Внутренне содрогаясь, я шепчу правду, которую так редко произносила: – В то лето меня нашли в лесу.

Где-то на периферии моего поля зрения Фингерс принимается лихорадочно дергать ногой.

– Что? – Мардж непонимающе морщится. – Что вы такое говорите?

– Я была той самой брошенной малышкой, Мардж, – говорю я громче, лишая эти слова сакрального значения. – Это была я, – еще громче.

Ее лицо белеет как мел.

– Вы лжете! – шипит она.

– Чушь собачья, – тихонько бормочет Фингерс.

Впервые за многие годы я смогла произнести эту простую истину вслух – да еще и в трезвом состоянии, в присутствии незнакомых людей, – смогла наконец заявить свое право на нее, а в ответ получаю обвинения в том, что я все выдумала. Я настолько сбита с толку и поражена абсурдностью ситуации, что несколько секунд молчу, не зная, что сказать, и сдерживая истерический смех.

– Я бы узнала дочку Джо. – Голос Мардж надламывается. Ее гнев расходится как рана. Слезы катятся по морщинистым щекам. Она в отчаянии поворачивается к Фингерсу. – Правда? Даже через столько лет.

– Конечно, милая. – Фингерс кладет руку на ее хрупкое плечо и обращается ко мне поверх ее седой макушки. – Все эти разговоры очень расстраивают Мардж. Не стоит.

Я потрясена и раздосадована. Столько лет я прятала и отвергала свою историю, и теперь мне срочно нужно ее отстоять. Потому что она моя, осознаю я. Она у меня в крови. Она часть меня. Прекрасная в своем несовершенстве.

– Но…

– Ложь! – Мардж бросает в меня печенье и начинает всхлипывать. – Жестокий обман! Вон! Вон отсюда!

– Что ж, Сильви. – Фингерс хлопает своими крупными белыми ладонями и криво улыбается. – Думаю, на этом мы закончим.

44

Гера

ЗА ОКНОМ ВСПЫХИВАЮТ две фары, похожие на светящиеся глаза. Они ползут к нам сквозь деревья. Еще один наряд полиции? Скорая помощь? Два констебля, которые нашли маму и Риту в лесу, теперь сидят у нас на диване, отложив фонарики на журнальный столик и достав записные книжки. С нашей помощью они «восстанавливают последовательность событий» – задают вопросы вполголоса, как в библиотеке. Мне кажется, будто я наблюдаю за собой со стороны, откуда-то с потолка.

У женщины-констебля на переносице серьезные очки с увеличительными стеклами. У нее на колготках стрелка. Ее напарник весь раскраснелся. Их рации постоянно шипят и жужжат. Я боюсь, что шум разбудит Тедди и он спустится вниз, чтобы узнать, что случилось. А что, собственно, случилось? Мне хочется расспросить полицейских. Или хотя бы сверить показания с Большой Ритой. В голове одна большая пустота, похожая на каток, – холодная и скользкая. Мысли не могут на ней устоять. Все куда-то скатывается. Полицейский неотрывно пялится на меня.

Кто-то из местных жителей позвонил в участок, объясняет он, бросая взгляд на маму. Анонимная наводка. В его голосе пробиваются визгливые восторженные нотки. Наверное, когда ты полицейский, найти убитого человека – это большая удача, особенно в таких тихих местах. Может, в таких домах они тоже редко бывают. Полицейская озирается по сторонам, цепляясь взглядом за напольные часы, за картины на стенах и наконец за террариум – гору сверкающих осколков на полу. Вдруг это даст им повод думать, что у меня был мотив? Надеюсь, они хотя бы не подумают на Большую Риту.

Проблема в том, что она ведет себя так, будто в чем-то виновата. Нервничает, дергает ногой. Из ее горла рвутся всхлипы. Она их проглатывает. Малышка дремлет у нее на плече, завернутая в желтое одеяло, и Рита цепляется за нее, как будто боится, что ее могут отнять в любую минуту. Но полицейские даже ничего не спросили о ребенке. Они задают другие вопросы. Большая Рита говорит с запинками, особенно когда женщина-констебль упоминает отпечаток подошвы на лице Дона – подошвы тех самых ботинок, в которых была Рита и которые полицейские убрали в специальный пластиковый пакет.

– Итак, обувь принадлежит Робби Ригби? – спрашивает полицейский, пристально глядя на нее. – Верно?

– Верно, – бормочет Рита, утирая слезу рукавом розового кардигана.

– Вы можете это подтвердить, миссис Харрингтон?

– Да, офицер. – Невозможно даже представить, что всего несколько часов назад они с Доном ходили наверх «отдыхать». Она снова похожа на образцовую мать. Сидит, скрестив ноги в районе лодыжек. Прикрыла воздушное черное платье длинным кремовым кардиганом – хорошая идея, ведь на зеркальцах, которыми украшен ее наряд, осталась кровь, – и заправила волосы за уши. Теперь она выглядит не обезумевшей от горя, а просто шокированной и печальной, как и положено женщине, которая обнаружила «друга семьи» мертвым неподалеку от своего дома.

В ней появилась какая-то целеустремленность. Ее зубы сжаты. В глазах твердая решимость. И когда полицейские не смотрят, она прожигает меня взглядом, как будто отчаянно пытаясь донести до меня какую-то мысль. Но я не знаю какую. Только знаю, что мама меня ненавидит и всегда будет ненавидеть, и эта ненависть теперь часть меня. Я боюсь, что полицейские тоже это заметили, потому что когда я поднимаю взгляд, то обнаруживаю, что оба смотрят на меня, как будто что-то во мне их настораживает. Наконец полицейский откашливается и смотрит в свои записи.

– Итак, Ге… – Он, как и все, спотыкается о мое имя. – Гера.

Я киваю. Сердце колотится где-то в ушах. Я понимаю, что мне бы, наверное, лучше расплакаться, как делают нормальные девочки, но не могу. Чувства заклинило.

– Сейчас очень важно сказать правду, ты же знаешь, да? – медленно произносит полицейский, как будто я тупая.

– Ничего, кроме правды. – Я слышала это по телевизору.

Мама давится коротким всхлипом и качает головой, глядя на меня, как будто мне ни в коем случае не стоит говорить правду. Это сбивает меня с толку, потому что я всю жизнь слышала от мамы: «Просто скажи правду, Гера. Я не буду так сильно на тебя злиться, если ты просто скажешь правду, черт возьми». И кто, кроме меня, мог подстрелить Дона?

И потом, если меня поймают, мне станет легче. Я знаю, что будет дальше. Меня разлучат с Тедди и отправят жить к другим плохим, опасным детям, в какое-нибудь суровое и далекое место вроде той школы из «Джейн Эйр». Тетя Эди, скорее всего, будет меня навещать, но не каждые выходные, ведь она так занята и часто ездит за границу. Большая Рита будет приезжать, натянув на лицо улыбку. А мама? Наверное, нет. С чего вдруг ей меня прощать? Она вернется к папе, а Леснушка займет мое место. Тедди полюбит свою новую сестренку не меньше, чем меня. Папа будет рад, что мама счастлива. А мне некого винить, кроме себя самой. Я вдруг понимаю, что все шло к этому уже давно, с того самого момента, как я приложила штору к обжигающей лампочке в Примроуз-Хилл. Я не сожгла дом – по крайней мере, не весь. Но я все равно все разрушила – сделала то, чего всегда боялась.

– Итак, Гера и ее брат Тедди пошли в лес вместе с погибшим и… – он откашливается, – с ружьем?

Полицейская искоса бросает на маму взгляд, полный отвращения, – мол, что же вы за мать такая?

– Это была идея Дона, – говорит Большая Рита. – Он сказал, что с ним они в надежных руках.

Полицейский приподнимает бровь:

– Продолжай, Гера.

Наверху бьют часы с кукушкой. Этот звук напоминает мне дятла, того самого, который живет за окном спальни Большой Риты. Доведется ли мне услышать его еще хоть раз? Когда меня уведут – прямо сейчас или утром?

– Попробуй нам рассказать, хорошо, Гера? – говорит полицейская более доброжелательным тоном.

– Мне показалось, что я увидела оленя. Там что-то двигалось…

– Стойте! – Мама вскакивает с места, сминая в руках подол платья. – Офицер, не вижу никакой необходимости в том, чтобы допрашивать мою дочь, и без того получившую психологическую травму. Бедная девочка двух слов связать не может. Нужно дать ей время. И нам нужен адвокат.

– Миссис Харрингтон, пожалуйста, сядьте. По-моему, ваша дочь вполне в состоянии сотрудничать со следствием. Нам нужно установить последовательность событий. Нам всем потребуется сделать официальное заявление в участке.

В участке? Значит, прямо сегодня ночью. Я уеду сегодня ночью. На меня накатывает ужас. Большая Рита принимается всхлипывать в пушок на голове малышки.

– Вы тратите время впустую. – Мы все поворачиваемся к маме. Что-то в ее голосе невольно захватывает всеобщее внимание. – Это сделала я. Ружье осталось где-то в лесу. Вы его найдете, если поищете. А теперь, пожалуйста, позвольте мне позвонить адвокату и мужу.

Что? Что она делает? Я встречаюсь взглядом с Большой Ритой. Ее глаза, огромные, широко раскрытые от шока, едва не вылезают из орбит.

– Таблетки, которые я принимаю от… болезни. – Мама постукивает пальцем по виску, морщится и издает короткий безумный смешок. – Они сказываются на моем зрении, офицер. Правда, Рита? Так что я, зная это, не должна была брать в руки ружье. Все вышло случайно.

Я совсем перестаю понимать, что происходит. Комната трескается и разваливается от моего рваного дыхания и всхлипов. Я вижу, как Большая Рита, глядя на меня, произносит одними губами: «Все хорошо». Но это невозможно. Яркий свет фар уже скользит по окнам гостиной. Гравий хрустит под колесами.

– Можете опустить руки, миссис Харрингтон. Я не стану надевать на вас наручники.

Я умоляю их не забирать ее.

– Дайте девочке чего-нибудь сладкого, – говорит женщина-констебль Большой Рите.

Большая Рита хватает меня и прижимает к себе и к малышке, которая проснулась и начала плакать. Когда полицейские обступают маму, чтобы вывести ее из комнаты, она хватает мою руку и сжимает в своей. И впервые за много месяцев я чувствую, как ее любовь льется в меня сквозь кожу, пропитывает мое тело, как краска, розовая и теплая.

Хлопает входная дверь. Мы резко оборачиваемся.

– Джинни, милая, я дома. – Дуновение свежего воздуха. Шаги. Папа появляется в дверях. Его руки замирают, так и не успев до конца ослабить галстук. – Это что еще за вечеринка в честь моего приезда?

45

Сильви

Я ПЛАНИРОВАЛА ОТПРАВИТЬСЯ прямиком в Лондон. Не оглядываясь. Но после странностей, которых я наслушалась в доме Мардж, я не нахожу в себе сил сделать это. Через полчаса после того, как Фингерс захлопнул входную дверь у меня за спиной, у меня все еще дрожат руки. Голова мутная, мысли отрывочные. Так что я сижу в машине, слушаю Ника Кейва и пытаюсь собрать себя в кучу, пока дождь стекает по лобовому стеклу. Я перекатываю на языке имя Джо и пытаюсь понять, почему в глубине души рада, что не узнала еще и фамилию. Это нормальная реакция? Или просто трусость? Еще одно свидетельство того, что я не в состоянии посмотреть в глаза своей родословной. Во рту привкус туши для ресниц. Я плачу. Окна в машине запотевают.

Потом дождь прекращается. Солнце прорезается сквозь облака, горячее и неумолимое, и я чувствую себя немного глупо. Я выхожу из машины и вдыхаю сладкий запах влажной травы. В голове проясняется. На душе становится легче. И я вдруг понимаю, что должна сделать, прежде чем уеду отсюда. Я должна увидеть лес. Одна.

Лес – осознаю я, входя под его сень, подчиняясь ему, – раскрывает свою истинную природу только одинокому путнику. И я ему безразлична. В этом месте у меня не больше прав на существование, чем у лисицы или куста ежевики. Я решаю, что мне это нравится. В этом есть какая-то свобода. В какую сторону?

Впереди развилка. В одну сторону ведет узкая дорожка в тени деревьев, чьи изумрудные кроны смыкаются над головой. Наверное, здесь можно срезать до деревни. Дорожки всегда куда-нибудь ведут.

Через пять минут ходьбы я замечаю высокий забор в глубине леса подальше от дороги. Над ним виднеется крыша. Заинтригованная, я углубляюсь в чащу и обхожу забор по периметру, пока не добираюсь до садовой калитки, через которую можно рассмотреть дом. Роскошный до неприличия. Я с завистью осознаю, что это идеальный дом прямиком из моих фантазий, в которых я разбогатела, нарожала кучу очаровательных диких детишек и вышла замуж за актера Доминика Уэста. Ну, может, в следующей жизни все получится.

Табличка над главными воротами гласит: «Особняк Уайлдвуд»[11]. Если бы у меня был такой дом, я бы назвала его точно так же.

Я стою и глазею, мысленно рисуя сцену в духе семидесятых: босые дети бегают по лесу с перьями в волосах, молодая няня гоняется за ними, выкрикивая их имена. Я прислоняюсь к стволу огромного тиса – он на сотни лет старше меня, и морщин на нем больше. Охваченная внезапной нежностью к этому дереву, я сползаю вниз, сажусь на корточки на приятной упругой земле, по-прежнему сухой, похожей на циновку. Птицы начинают чирикать, предупреждая друг друга о присутствии чужака.

Я проверяю телефон: сеть не ловит; один пропущенный звонок от моего агента Пиппы, которая, скорее всего, хочет узнать, закончится ли когда-нибудь мой отпуск по семейным обстоятельствам; еще один – от обеспокоенной подружки, которая обзавелась несколько раздражающей привычкой каждый раз говорить мне: «Нельзя так себя запускать», как будто расставание после долгих лет брака – это самоубийственный поступок, первый шаг навстречу опасному пофигизму и неконтролируемому зарастанию волосами по всему телу. Я даже рада, что сеть не ловит, потому что я не могу примирить свою лондонскую жизнь вот с этим. Я не могу одновременно жить в двух этих мирах. Не могу быть двумя людьми одновременно. Так что я отгораживаю свои ипостаси друг от друга. Наверное, это и помогло так долго оставаться в браке со Стивом.

Я зеваю. Тело тяжелое, как во сне. Меня выматывает эта необходимость постоянно сопоставлять и изолировать несочетающиеся части себя. Значит, я не справляюсь? Или просто начинаю расслабляться? Наверное, и то и другое. Может, поэтому лесные прогулки сейчас в моде?

На поверхность всплывает воспоминание. Мы с папой гуляем по пляжу неподалеку от нашего дома. Папа наклоняется и подбирает кусочек выброшенного морем дерева, бледный и гладкий, полый внутри. Я сказала: «Как череп». Папа ответил: «Да, Сильви, именно так», а потом рассказал мне, что если рассечь человеческий мозг, очень тонко его нарезать, как салями, и посмотреть на него через микроскоп, то увидишь деревья. Дендриты, так они называются. И все твои мысли, все крошечные электрические послания, перебегают с ветки на ветку. «У каждого из нас внутри лес, Сильви», – сказал отец, а потом обнял меня и поцеловал в макушку.

Сегодня его слова кажутся мне мудрыми и правдивыми. Я как будто воссоединяюсь с утраченной частью себя – с той маленькой девочкой, которая забиралась на деревья, чтобы почувствовать, как качаются верхние ветви и на голову ложится корона из листьев. Я закрываю глаза и улетаю куда-то в северное сияние, дрожащее на обратной стороне век. Кажется, что земля дрожит под ногами. А потом это происходит. Возникают смутные очертания, как зернистое изображение на УЗИ. Это я. Младенец. Я лежу на пеньке и плачу.

– Прошу прощения, у вас все в порядке? Вам нужна помощь?

Звук обрывается. Боже, да его я издавала. Я открываю глаза и вижу ослепительно-белые зубы. Бороду.

– Лес всегда навевает людям довольно дикие сны. – Незнакомец смотрит на меня с подозрением – может, пытается понять, не под веществами ли я.

Он очень красивый, медленно осознаю я. Голубые глаза.

– Вы не местная? – спрашивает он, пытаясь понять, откуда я взялась.

– Из Лондона. – Слишком длинная история.

– А. – Он улыбается понимающей улыбкой и кивком указывает на дом. – Вы уверены, что все в порядке? Если вам нужно отдохнуть – пожалуйста, заходите.

Я стряхиваю листья с джинсов.

– Все в порядке, правда. Мне просто неловко. – Но внутри и впрямь появилось болезненное усталое чувство, как бывает, когда хорошенько поплачешь. – Если вы мне подскажете дорогу до деревни, буду весьма благодарна. Я припарковала там машину.

– Конечно. Прямо по дороге, потом… – Он умолкает и хмурится. Я подозреваю, что гнездо из волос у меня на голове производит неоднозначное впечатление. И начинается дождь – с неба падают крупные капли. – Послушайте, я как раз собирался ехать в Хоксвелл. Хотите, я вас подвезу?

Я медлю. Ему правда нужно в деревню или он какой-нибудь психопат, решивший воспользоваться подвернувшейся удачей? Я решаю, что серийные убийцы, скорее всего, не носят красивые рубашки с желтыми манжетами в полоску. Хрен с ним. Рискну.

– Классная машина, – говорю я, застегивая ремень безопасности. Винтажный приглушенно-зеленый «Порше» с откидным верхом.

– Я тоже так думаю. – Автомобиль издает приятный рык. – Подарок на мое пятидесятилетие.