– Знаешь, так здорово видеть, как ты улыбаешься. После смерти Тейлора ты все время выглядишь такой закрытой, – мягко сказал он. И придвинулся еще ближе.

Так близко, как будто собирался ее поцеловать.

Кейтлин приказала себе отстраниться, но ее тело отказалось сотрудничать. Она просто сидела, смотрела в большие внимательные глаза Джереми и гадала, что же будет дальше.

– Вот ты где!

Кейтлин резко обернулась.

Ванесса, сверкая на солнце ослепительно-рыжими волосами, неслась к ней через парковку, цокая шипами бутс по асфальту.

– Тренер Лия уже собиралась отправить за тобой поисковую экспедицию! – Тут она увидела, с кем приехала Кейтлин, и снова с удивлением посмотрела на нее. – О, привет, Джереми.

– Извини. Просто проблемы с машиной. – Кейтлин спрыгнула с «Веспы», щеки ее пылали. Она чувствовала себя виноватой, как будто сделала что-то плохое.

Ванесса отвернулась.

– Отлично, давай быстрее. Тренер сегодня рвет и мечет.

Кейтлин бросилась вдогонку за подругой. Только добежав до футбольного поля, она поняла, что не поблагодарила Джереми – и никак не отреагировала на то, что едва не случилось между ними. Но, разумеется, она и не собиралась никак реагировать. Он был братом Джоша. Только и всего.

И все-таки она обернулась. Джереми все еще стоял там, со шлемом в руке. Он, не отрываясь, смотрел вслед Кейтлин. Она застыла, когда его теплые карие глаза встретились с ее глазами. Почему-то ей показалось, будто Джереми смотрит ей прямо в душу.

И еще Кейтлин показалось, будто Джереми понял, что она едва не позволила ему поцеловать ее.

9

Вечером в понедельник Ава и Алекс лежали на гигантском Г-образном диване в комнате Авы. По телику шел марафон фильмов о Гарри Поттере, но они оба были больше заняты друг другом, чем происходящим на экране. Разумеется, Ава с гораздо большим удовольствием пригласила бы Алекса в спальню, но отец и мачеха были дома, и в их семье действовали строгие правила насчет общения девочек и мальчиков на неконтролируемой территории.

– Я уже говорил тебе, какая ты красавица? – прошептал Алекс, притягивая ее ближе. От него пахло чистым кашемировым свитером и лосьоном Old Spice.

Ава шутливо пихнула его локтем.

– Лестью, дорогой, ты ничего не добьешься.

– Клянусь, у меня нет никаких скрытых мотивов! – Алекс энергично затряс каштановыми кудрями. – Это чистая правда! Ты, Ава Джелали, просто сокрушительно прекрасна. Но смотри, как бы это не вскружило тебе голову!

– Не волнуйся, – ухмыльнулась Ава, дотрагиваясь до кончика его носа. – Ты так ревностно контролируешь мою самооценку, что у меня просто нет шансов.

Алекс наклонился и поцеловал ее. Ава закрыла глаза, обвила его руками за плечи и притянула к себе. Они с Алексом встречались уже целый год, но поцелуи им до сих пор не приелись.

И комплименты тоже. Это было странно: ведь Ава с детства знала, что она красавица. Сотни людей твердили ей это: фотографы, менеджеры модельных агентств и даже один парень, который хотел нарисовать с нее персонажа компьютерной игры, которую он разрабатывал! Но только Алекс заставил ее по-настоящему поверить в это – потому что только он, в отличие от всех остальных, по-настоящему любил Аву, а не ее внешность. Рядом с Алексом она всегда чувствовала себя особенной, он обладал редчайшим талантом – помогать ей оставаться нормальной и уверенной в себе даже в конкурентном мире средней школы Бэкон Хайтс.

В кармане у Алекса зажужжал телефон, он вытащил его, взглянул на экран.

– Черт! Я и не заметил, что уже так поздно. Родители меня убьют, если я нарушу комендантский час.

– Останься, – попросила Ава. – Ты же знаешь, родители тебя любят.

«Гораздо сильнее, чем мои меня». На самом деле Ава просто боялась остаться одна. Где бы она ни была, ее постоянно одолевали панические атаки по поводу Нолана и снижающейся успеваемости. Благодаря неустанным стараниям злобной мачехи, отношения Авы с отцом в последнее время сделались хуже некуда. Если до него дойдут слухи, которые распускал про нее Нолан, будет совсем беда.

– Ты все еще расстраиваешься из-за той работы? – спросил Алекс, словно прочитав ее мысли. Забота согрела взгляд его карих глаз. – Мистер Грейнджер обошелся с тобой чересчур круто?

Неожиданно для себя Ава перенеслась на тот урок в кабинете киноведения, когда они с девочками из группы обсуждали проблему возмездия и закончили разговором о Нолане. «Что если мы накачаем его «окси»? – услышала она их голоса. – Дадим совсем немного, только чтобы отключить его. И сделать несколько компрометирующих фоток».

Ава стиснула зубы. «Прекрати об этом думать!»

– Да, обидно, – сказала она вслух. – Не знаю, может, поговорить с ним? Спросить, нельзя ли переписать работу?

Взгляд Алекса метнулся в сторону.

– Ты уверена, что это хорошая мысль?

Ава резко взглянула на него.

– Почему ты так говоришь? – Она мгновенно подумала о слухах, которые ходили о ней по школе. Но ведь Алекс никогда им не верил! – Между прочим, это была твоя идея, – напомнила она.

Алекс пожал плечами.

– Проехали. Ты права. Нужно попытаться исправить оценку.

– Ладно, – Ава пожала ему руку. Слова Алекса оставили у нее ощущение легкой неуверенности, но, возможно, Грейнджер просто раздражал мальчиков по той же причине, по которой все девочки его обожали? – Я спрошу его в понедельник.

Они спустились на первый этаж. В ноздри Авы немедленно ударил тяжелый аромат освежителя воздуха, который использовала ее мачеха. Ее отец женился на Лесли несколько лет назад, но Ава до сих пор считала этот запах оскорбительным. Не дай бог, в доме будет пахнуть иранскими специями, которые ее отец использовал на кухне! По мнению Лесли, это было чересчур странно и «не по-американски».

Разумеется, в доме поменялось и все остальное. Исчезли персидские ковры, которые отец и мать Авы купили в Тегеране во время последней поездки. Зато появились два бежевых дивана и глубокое кожаное кресло – выбор Лесли. Исчез кофейный столик на позолоченных ножках и шелковые драпировки на окнах, в которых Ава любила прятаться в детстве, теперь вместо них были стеклянный стол и современные деревянные жалюзи. Ава не вполне понимала, от чего пытается избавиться Лесли – от национальных корней своего мужа или от наследия его бывшей жены.

Они дошли до входной двери, и Ава приподнялась на цыпочки, чтобы еще раз поцеловать Алекса на прощание. Она была высокой девушкой, но Алекс все-таки был выше на целых шесть дюймов.

– Позвони, когда доберешься до дома, – попросила она.

Алекс кивнул.

– Люблю тебя, – сказал он, нежно поцеловал ее в лоб и вышел.

– Ава? – окликнул ее голос сверху, когда она закрыла за Алексом дверь. – Это ты?

Отец вышел на верхнюю лестничную площадку. На нем был белый махровый халат, который он ни за что не купил бы сам. Видимо, очередное приобретение Лесли. Его седеющие волосы были всклокочены, как бывало всегда, когда он допоздна засиживался за работой, очки в тонкой металлической оправе сползли на кончик носа.

– Как дела у моей девочки? – спросил он с едва заметным акцентом.

– Все отлично! – Ава поморщилась, почувствовав, что переусердствовала с энтузиазмом. Но, как ни странно, отец ничего не заметил.

– Я рад. Спокойной ночи, жигар, – сказал он, употребив старинное ласковое персидское слово. Ава вдруг почувствовала прилив любви к отцу. Из-за своих переживаний по поводу Нолана она в последнее время совсем отдалилась от него. Это нужно было исправить.

– Спокойной ночи, – ответила Ава, провожая взглядом отца, вернувшегося в свою комнату. Она тоже пошла было наверх, но по пути передумала, свернула на кухню за стаканом воды и стала шарить рукой по стене, ища выключатель.

– Привет, Ава, – сказал кто-то заплетающимся голосом в темноте.

– Лесли! – От страха Ава буквально подпрыгнула.

«Почему ты сидишь в темноте, совсем рехнулась?» – хотела она спросить. Ава нашарила выключатель, и кухня мгновенно озарилась светом, явив ее глазам еще один уголок дома, который она с трудом узнавала из-за обилия блестящих гранитных столешниц и новой мебели. Лесли сидела на одном из высоких табуретов, закинув одну длинную загорелую ногу на другую, светлые волосы падали на лицо. На столе перед ней стояла пустая бутылка «Шардоне».

При виде Лесли Аву всегда охватывала тоска. Ее мать была невысокой и невзрачной, с кудрявыми рыжими волосами, которые она собирала в пучок – полная противоположность этой тощей стервозной красотке. Отец любил мать Авы за ее мудрость: она возглавляла математический факультет в Вашингтонском университете, была умной, живой и веселой. А Лесли… Ава до сих пор сомневалась, что у нее вообще есть мозги. Впрочем, если когда-то они у Лесли и были, то она, очевидно, поставила себе цель пропить их.

– Полагаю, мне следует спросить: что ты себе позволяешь, тайком выпроваживая своего парня среди ночи? – спросила Лесли.

– Сейчас девять вечера, и мы смотрели кино в гостиной. Насколько я помню, это не запрещено. – Ава с вызовом скрестила руки на груди.

– А я считаю, что ты проводишь с ним слишком много времени. Мне бы хотелось, чтобы он больше сюда не приходил, – медленно произнесла Лесли.

– Да неужели? – огрызнулась Ава. – Какое счастье, что это не твое дело!

Но Лесли и бровью не повела.

– Я волнуюсь за тебя, Ава, – она с лицемерной заботой понизила голос. – Недавно я слышала очень неприятные вещи о тебе… О неожиданном улучшении твоей успеваемости. Поверь, дорогая, мне очень не хочется посвящать в это твоего отца…

Ава охнула. Ради всего святого, как эти сплетни могли дойти до Лесли? Неужели ей разболтала чья-то мать? Значит, и другие родители уже в курсе?

– Эт-то просто грязные сплетни, которые распустил обо мне мой бывший бойфренд, – в смятении пролепетала она.

– Вот видишь! – Лесли усмехнулась, продемонстрировав неестественно белые зубы. – У тебя, Ава, сплошные проблемы с мальчиками. Посуди сама, что мне еще остается – вот я и прошу тебя перестать встречаться с этим Алексом.

Ава сжала кулаки, пытаясь выровнять дыхание. Даже после смерти Нолан Хотчкисс продолжал портить ей жизнь!

К весне десятого класса Ава и Нолан встречались уже несколько месяцев. Ава никогда не была в его свите, но Нолан долго добивался ее взаимности и был так настойчив, что она не смогла ему отказать. Ее по-прежнему многое в нем раздражало, однако она была вынуждена признать, что быть девушкой Нолана Хотчкисса весьма престижно. Девятиклассницы расступались перед ней в коридорах, а раньше они делали это только перед Джулией Реддинг, Паркер Дюваль и их свитой. Все наперебой предлагали Аве разные услуги, от учебников и разрешений на выход из класса до приглашений в загородные клубы и домики на озере. Когда Ава услышала, что Нолан хвастается, что непременно переспит с ней после выпускного бала, она даже не встревожилась, хотя и следовало. И теперь ненавидела себя за то, что ей не хватило самоуважения, чтобы увидеть, с каким подонком она связалась. Она была загипнотизирована его ослепительной улыбкой и лживыми словами и поэтому пошла до конца и сделала все, чего он от нее хотел.

Уже после, когда Нолан был в душе, Ава взяла его айфон, чтобы включить музыку, и увидела сообщения. Там была целая куча обнаженных фотографий девочек из их класса, включая фото от Делии Маркс, сделанное всего час назад. «Хочу тебя видеть, – писала Делия. – Завтра ночью». Нолан ей ответил – в то время, когда был с Авой. «Не могу дождаться, когда увижу тебя. Каждый дюйм… тебя».

Внешне спокойная, но внутренне клокоча, Ава встала, натянула мятое платье от Zac Posen и захлопнула за собой дверь.

Но потом ей пришлось на горьком опыте убедиться, что никто не может безнаказанно бросить Нолана Хотчкисса. В отместку он распустил слухи, будто она переспала со всеми учителями средней школы Бэкон Хайтс – а возможно, и с парой преподавательниц. Все знали, что Ава в последний год заметно улучшила свою успеваемость, потому легко поверили россказням Нолана. «Красивым девушкам не нужны мозги, – мог громко сказать он в коридоре, если Ава была поблизости. – У них есть другой способ получить все, что им нужно».

Поначалу это было ужасно – каждый день на дверце ее шкафчика кто-то писал «ШЛЮХА». Парни ходили за Авой хвостом, интересуясь подробностями ее похождений. Девушки замолкали, когда она входила в класс. Однажды она в бешенстве написала Нолану сообщение: «Если ты не перестанешь врать обо мне, я тебя убью». Но они жили в Бэкон Хайтс, и все зло, которое Нолан мог ей причинить, он уже причинил.

В одиннадцатом классе в целом стало легче – все переключились на новые скандалы, а друзья Авы и так знали, что Нолан просто лживый мерзавец. Потом она начала встречаться с Алексом, который любил ее за то, какая она есть, а не за то, как она выглядела. Но Ава знала, что сплетни никуда не исчезли. Каждый раз, когда она замечала стайку девочек, перешептывающихся и косящихся в ее сторону, или когда какой-нибудь парень задерживал на ней оценивающий взгляд, она спрашивала себя, не имеет ли это отношение к той грязи, в которой Нолан выпачкал ее.

Она снова перенеслась мыслями на вечеринку в доме Нолана. Кейтлин уговорила ее увести его наверх: «Ава, это придется сделать тебе. Скажи, что хочешь вернуть его. На это он точно клюнет. Он считает, будто все девушки спят и видят, как бы заполучить его».

И Кейтлин оказалась права.

Ава почувствовала ледяной холод в животе, как бывало всегда, стоило ей вспомнить о том роковом розыгрыше. Нолан с такой готовностью пошел с ней наверх, будто в самом деле поверил, что она хочет его вернуть… Ава не осмелилась рассказать Алексу о том, что сделала. Она не сомневалась, что он будет ревновать, узнав, как она соблазняла своего бывшего. Но сейчас ее больше всего пугало то, насколько крепко это связывает ее со смертью Нолана. У Авы были все основания бояться. Ее подруги могли сколько угодно твердить, что смерть Нолана была простым совпадением, но Ава чувствовала себя загнанной в угол. Это она увела Нолана наверх. Она дала ему пиво с оксиконтином. Но Ава точно знала, сколько «окси» было в том стакане: одна-единственная таблетка. Как раз столько, чтобы отключить Нолану мозги. Но не убить.

Так как же это случилось?

– Отлично, – Ава посмотрела на Лесли и вздохнула. – Ты выиграла. Я больше не буду приводить сюда Алекса. Только не рассказывай отцу об этих дурацких сплетнях.

Лесли улыбнулась с довольным видом.

– Я так рада, что мы договорились, Ава! Ведь ты же знаешь, что я хочу тебе только добра!

Она повернулась к Аве спиной и, не прибавив больше ни слова, стала подниматься по лестнице.

Ава дрожала от бешенства. «Чему тут удивляться», – думала она. Распущенные Ноланом сплетни терзали ее уже больше года. Почему она решила, будто эта пытка прекратится, когда он умрет?

10

Во вторник после уроков Джулия сидела в своей аккуратной, до блеска вылизанной спальне, устроившись между двух удобных подушек и закутав ноги пледом из искусственного меха. Свет, лившийся в окно, придавал ее комнатке чистый, веселый, а главное, нормальный вид. Как будто это была нормальная комната нормальной девушки, живущей с нормальной матерью в нормальном доме. И эта нормальная девушка, разумеется, не могла случайно убить одноклассника во время розыгрыша, который вдруг обернулся трагедией.

«Не думай об этом», – приказала себе Джулия. Это совпадение. Жуткое, чудовищное совпадение – то, что они расписали лицо Нолана как раз перед тем, как он умер. Но кто в это поверит, если Джулия и сама до конца не верила?

Офицеры полиции вчера ходили по классам, задавали вопросы. Несколько учеников сказали, что их уже расспрашивали по поводу той вечеринки, но Джулии до сих пор никто не звонил. Что если кто-нибудь видел, как она поднималась наверх? Что если кто-нибудь слышал их разговор на киноведении? Ведь кто-то должен был слышать, верно?

Но… кто?

Сейчас ей больше всего на свете хотелось лечь в кровать и накрыться с головой, но она должна была оставаться обычной идеальной Джулией. А обычная идеальная Джулия постоянно счастлива и неизменно популярна. Поэтому она болтала по телефону с Ниссой, одновременно удерживая звонок от своей подруги Колетт, и чатилась с Натали на своем Macbook Air. А еще у нее было пятнадцать непрочитанных сообщений на Фейсбуке и триста лайков в Инстаграме под селфи, которое она разместила накануне вечером.

– Говорят, они обжимались прямо в фотолаборатории, – хихикала Нисса на ухо Джулии. Она говорила о Ребекке Холлсуэлл и Кори Гриере, новой сладкой парочке Бэкона, прославившейся тем, что обе ее половинки изменяли своим бывшим. – Нет, ну просто хочется сказать – больше креатива, Кори! Волосы Ребекки еще долго будут пахнуть закрепителем!

– О да, – поддакнула Джулия, закатывая глаза. – Хотя в темной проявочной есть что-то романтичное, не находишь? Тусклый свет, все эти черно-белые фотографии, висящие на прищепках…

– Джулия! – кто-то громко окликнул ее.

– Да ты извращенка, – прыснула Нисса. – Впрочем, с мистером Грейнджером я бы пошла даже в темную фотолабораторию. Фото – лучший клуб школы, уж это точно.

– Джулия! – снова окрик. Затем раздался надсадный кашель.

– Это еще кто? – спросила Нисса с оттенком брезгливости в голосе.

– Э-э-э, наша уборщица, – сказала Джулия, и сердце у нее заколотилось.

– Отошли ее домой. Кажется, она больна, – заявила Нисса. Потом она застонала. – Ох, меня мама зовет. Что ты делаешь сегодня вечером?

– ДЖУЛИЯ!

– Э-э-э…. – нужно было срочно заканчивать разговор. – Слушай, мне тоже надо бежать. Я тебе перезвоню.

Она нажала отбой. Потом встала из-за стола, чувствуя, как сердце бьется все сильнее и чаще. Мать позвала ее еще раз, громко и настойчиво.

– Иду! – отозвалась Джулия сдавленным от слез голосом.

И открыла свою дверь.

Каждый квадратный фут пола был загроможден коробками, мебелью или пластиковыми контейнерами с разным барахлом. Джулия двинулась по коридору, пробираясь сквозь лабиринт коробок. Пластиковые мешки для мусора громоздились чуть не до потолка, загораживая настенные светильники. Сердце Джулии бухало в ребра, знакомая тошнота поднималась в желудке.

При каждом шаге она чувствовала, как коты вьются под ногами, трутся о них. Кухонный пол был завален сломанными электроприборами, миксеры и мороженицы ютились среди бумажных пакетов, забитых осколками битой посуды. Неработающая старинная плита, которую мать Джулии откопала на какой-то помойке, стояла под окном, наполовину погребенная под грудой разбухших и заляпанных кулинарных книг. Пачки перевязанных бечевками старых газет и журналов высились вдоль стен на высоту пять футов от пола. На вершине одной из груд спала грязная белая кошка, еще одна точила когти о пачку макулатуры, осыпая пол газетным серпантином. Кошачья шерсть висела в воздухе, взвихриваясь вверх при каждом движении Джулии.

«Успокойся, – приказала себе Джулия. Она начала считать. – Один, два, три…»

Кошачий хвост прошелся по ее голой ноге. Джулия подумала, что вот-вот сойдет с ума. «Четыре, пять, шесть…»

– Джулия? Ты идешь?

Ее мать, затерянная среди кренящихся груд мусора, сидела за столом, маленькая серая кошка лакала молоко из ее миски для хлопьев. Еще четыре кружили вокруг ее отекших лодыжек и громко мяукали, выпрашивая еду. Миссис Реддинг была одета в стеганое розовое домашнее платье, заляпанное едой и черное от грязи вокруг ворота. Лицо у нее было полное и одутловатое, кожа серая. Джулия подавила желание схватить жесткую кухонную щетку и соскрести с матери слой грязи и запущенности. А потом перейти к остальному дому. Выбросить все. Сжечь дотла.

– Я здесь, – сказала Джулия, входя на кухню.

Она схватила миску и отнесла ее в раковину, зная, что если не вымоет ее сейчас, то она так и будет стоять на столе неделями, если не месяцами.

– Я еще не закончила! – взвизгнула ее мать. И тут же выпучила глаза. – Нет, не выбрасывай это!

Она указала на руку Джулии, в которой та держала взятую из раковины скомканную газету и рекламу, завлекавшую скидками, которые закончились несколько недель назад. Джулия понятия не имела, зачем матери это нужно. Однако она с тоской положила их обратно на стойку. Строго говоря, среди гор грязной посуды и кучи других рекламных буклетов этот мусор был почти незаметен.

«Девять. Десять. Одиннадцать. Не злись. Она заплачет, а это хуже всего. Двенадцать. Тринадцать». Джулия крепко сжала в руке губку, глядя на сочащуюся из нее мыльную пену.

– Я просто хочу помочь, мамочка, – твердым голосом сказала она вслух.

Она сполоснула оставшуюся от завтрака посуду и спустила воду из раковины. Складывать чистую посуду было некуда – разве что поверх другой посуды. Джулия вытерла тарелки кухонным полотенцем, аккуратно поставила на вершину кренящейся посудной пирамиды.

– Ты меня звала?

– Да. Ты не могла бы сегодня обналичить мой чек? – спросила мать. – И купи наполнитель для кошачьего туалета.

«Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать».

Разумеется, ее матери нужен наполнитель для кошачьего туалета. И упаси боже, чтобы она отправилась за покупками сама! Вообще-то Джулия должна была сказать матери спасибо – ведь если бы та вышла из дома, то могла бы, чего доброго, рассказать кому-нибудь о своей дочке Джулии. И назавтра эта новость облетит всю школу. И вот тогда игра Джулии будет кончена.

– Да, конечно.

– И, раз уж пойдешь в магазин, купи мне «Энтертайнмент Уикли»[18], ладно?

Джулия обвела глазами бумажные горы, громоздившиеся по всей кухне, истерический смех заклокотал у нее в горле.

– Даже не знаю, мам, – выпалила она, не в силах удержаться. – Может, ты сначала почитаешь предыдущие номера?

Мельком взглянув на вытянувшееся лицо матери, Джулия протиснулась между картонными коробками с рождественскими украшениями и выскочила в коридор. Здесь ее охватило чувство вины. Джулия знала, что ее мать больна, что это все только болезнь, как сказал доктор Филдер, но все равно не могла справиться со злостью.

Джулия пробралась в ванную, пропахшую хлоркой, которой она каждый божий день до блеска оттирала этот крохотный закуток, и до потолка загроможденную распухшими коробки с сыром и макаронами, открытыми пакетами с наполнителем для кошачьих туалетов, россыпями использованных зубных щеток, пустых бутылочек от шампуня и бог весть чем еще.

Она сделала глубокий вдох и посмотрела на себя в зеркало. Ее блестящие рыжеватые волосы были прямыми и гладкими. Светло-зеленая блузка чистая и без единой складочки.

– Ты – не твоя мать. Ты не превратишься в нее, – повторила Джулия.

Она немного успокоилась, но ей нужно было немедленно выйти из дома, чтобы все не началось сначала. Джулия позвонила Паркер.

– Мне срочно необходим сеанс шопотерапии, – сказала она, когда Паркер ответила.

– Отлично. Подберешь меня? – сипло отозвалась Паркер. – Только мне надо успеть до шести. У меня прием у доктора Филдера.

Джулия зажмурилась и прошептала про себя: «Слава богу!»

– Договорились. Я выезжаю.

Через двадцать минут Джулия и Паркер уже бродили по проходам комиссионного магазинчика «Тара», владелец которого был помешан на «Унесенных ветром» – все стены были заклеены афишами фильма, в примерочных посетителей встречали знаменитые цитаты, а за стойкой стояла кукла Скарлетт О’Хары. Это был любимый магазин Джулии, отчасти потому, что он находился на ничем не примечательной боковой улочке вдали от главных магазинов – следовательно, сюда можно было ходить, не опасаясь столкнуться с друзьями и подвергнуться неизбежным расспросам о том, почему Джулия одевается в комиссионке, – а отчасти потому, что именно сюда богатые жители Бэкона приносили прошлогодние обноски, чтобы освободить место для последних коллекций. Только благодаря «Таре» Джулия, которая в основном жила на деньги, заработанные летом на спасательной станции, могла позволить себе платья Дианы фон Фюрстенберг, джинсы Joe’s Jeans, блузки Joie и аксессуары Elizabeth and James.

– Как тебе это? – спросила Джулия, прикладывая канареечно-желтое платье к тощей фигуре Паркер.

– Разве я когда-нибудь носила желтое? – поморщилась Паркер.

– Пока нет, – терпеливо ответила Джулия. – Я рада, что ты сегодня идешь к доктору Филдеру. Волнуешься?

Паркер пожала плечами и направилась к вешалкам в задней части магазина. Джулия молча пошла за ней, прекрасно понимая, что давить не стоит.

Она вспомнила свой первый визит к доктору Филдеру. В Бэкон Хайтс существовало множество запретных тем, однако наличие психотерапевта никогда к ним не относилось. Нисса, у которой были проблемы с едой, постоянно рассказывала о своих врачах. Поговаривали даже, будто Нолан тоже ходил к психотерапевту, но Джулия в это не верила. Он был не настолько человечен, чтобы иметь психологические проблемы.

«Зови меня просто Элиот», – сказал доктор Филдер, улыбнулся, и морщинки разбежались от уголков его глаз. Впервые переступив порог его маленького, но уютного кабинета, Джулия была поражена тем, насколько молодым оказался ее доктор.

Элиот настолько расположил ее к себе, что Джулия выложила ему всю историю своей семьи. Все свои страхи по поводу матери. «Я боюсь, что стану такой же, – призналась она. – Раньше она была роскошной, успешной, просто идеальной. А потом… потом что-то изменилось».

Когда-то давно мать Джулии была похожа на нее. Вела себя точно так же, заботилась о своей внешности и доме. Беспокоилась о том, что подумают люди. Джулия не могла точно сказать, когда ее мать начала сдавать. Это происходило постепенно, шажок за шажком. Если бы десять лет назад кто-нибудь сказал Джулии, что управление здравоохранения выселит их из дома, поскольку проживание в нем будет признано небезопасным – из-за кошек, которых развела мать! – она бы ни за что не поверила. Она не заметила, как ее мать дошла до этого. А теперь ничего уже нельзя было поделать. Только дышать… считать про себя… и скрывать правду.

«Вы рассказывали об этом кому-нибудь, кроме меня?» – спросил Элиот.

Джулия опустила глаза. Ее тайна была кошмарной. Джулию травили в Калифорнии, постоянно смеялись над ней, дразнили на детской площадке, во время перерыва на ланч писали про нее гадости на школьной доске. Все считали ее грязной только потому, что она жила в грязи. Последний год Джулия прожила, как в тюрьме. У нее вообще не было друзей. Ее мать стала совсем чужой. У Джулии буквально никого не осталось.

«Только моей подруге, Паркер. Поймите, мне нужно знать, не случится ли со мной то же, что случилось с моей матерью», – тихо спросила Джулия, собрав всю свою храбрость.

Элиот оказался понимающим, его слова вселяли надежду.

«Видите ли, вы не похожи на человека, находящегося на пороге психического расстройства, – сказал он. – Я вижу перед собой высокофункциональную, развитую и смышленую девушку, которая пытается справиться с серьезными проблемами. Иными словами, ты – не твоя мать».

Джулия задержалась перед фотографией Вивьен Ли, которая с задумчивым видом стояла в дверях своей Тары. Она бы очень хотела перенести в сегодняшний день девиз Скарлетт о том, что завтра будет новый день. Да-да, новый день, без тревог по поводу Нолана, без страха за свою грязную тайну…

Джулия откашлялась и взяла с подноса, стоявшего на столе, браслет со стразами.

– Как тебе?

– Тебе не кажется, что он больше подходит мне, чем тебе? – нахмурилась Паркер.

– В таком случае я куплю его тебе, – ответила Джулия и направилась к кассе. Она протянула браслет девушке с зелеными прядями в волосах, которая работала в этом магазине.

– Хочу купить это для своей подруги, – сказала Джулия, указывая на стоявшую сзади Паркер.

Что-то промелькнуло на лице кассирши, когда она посмотрела через плечо Джулии на ее подругу. Люди бывают такими… мелкими. Джулия стиснула кулаки.

Потом они вышли на улицу, прошли квартал и свернули на главную улицу, где находились лучшие магазины – роскошный ювелирный, мебельный бутик с люстрами в виде птичьих клеток и кашемировыми одеялами от тысячи долларов, магазины «Майдвелл», «Коуч», «Вильямс-Сонома» и несколько ресторанов.

– Джулия!

– Вот черт, – прошипела Паркер.

Джулия обернулась. На углу стояла Нисса, на ее запястье висели бумажные пакеты из магазинов, и с ней была Натали Хаума с телефоном в руке.

– Это ты! – взвизгнула Нисса. Она радостно подскочила к Джулии и схватила ее за руку. – Ты так быстро отключилась, что я не успела сказать – мы идем кое с кем повидаться в «Джудис Динер»! Ты непременно должна пойти с нами! Там будет Карсон! Кстати, он про тебя спрашивал, – Нисса подмигнула.

Джулия вспыхнула. Она обернулась на Паркер, не зная, согласится ли та пойти с ней. Но подруга уже ушла. Как обычно.

– Конечно, – откликнулась Джулия, расслабив плечи. Могло показаться, будто она избавилась от Паркер, но Джулия знала, что подруга сама не захотела идти в ресторан. Ничего, Джулия попытается поймать ее после визита к психотерапевту. Возможно, это поможет. Может быть, со временем Паркер сумеет снова открыться миру, и тогда все увидят ту девушку, которую сейчас знала только Джулия.

11

В шесть вечера Паркер распахнула дверь в ничем не примечательное офисное здание в центре Бэкон Хайтс. В приемной было пусто, если не считать нескольких стульев, вазы с цветами и пачки потрепанных журналов с загнутыми уголками. Паркер взглянула на дверь, ведущую в следующий коридор. Над ней большими буквами было написано: «ЭЛИОТ ФИЛДЕР, МАГИСТР СОЦИАЛЬНОГО ОБСЛУЖИВАНИЯ».

Мозгоправ. Паркер очень не хотелось в это ввязываться, но она пообещала Джулии. Не говоря уже о том, что теперь, когда смертью Нолана занялась полиция, ей было просто необходимо научиться контролировать себя.

Дверь открылась, из нее вышел мужчина. У него были растрепанные темные волосы и легкие тени под глазами, придававшие ему серьезный и задумчивый вид. Он был худой и мускулистый, с фигурой бегуна. Мужчина посмотрел на Паркер.

– М-м…

Паркер встала, смущенная тем, что ее застали врасплох.

– Я Паркер, – сказала она. – Паркер Дюваль. Подруга Джулии.

Он продолжал смотреть на нее. Не пялился, разинув рот, а просто сосредоточенно смотрел, словно пытался понять, кто же она такая. Потом откашлялся и взял у нее из рук планшет с зажимом.

– Да, конечно. Джулия говорила, что вы придете. Проходите, садитесь.

Паркер прошла за ним в кабинет. Верхний свет был выключен, напольные светильники, расставленные по углам, заливали комнату мягким светом. Небо за окном было унылым и серым, как ее настроение.

Паркер плюхнулась на диванчик, забросила ноги на подлокотник.

Доктор Филдер закрыл дверь и сел на рабочее кресло, выкатив его на середину комнаты. С минуту он разглядывал ее, и выражение его лица оставалось непроницаемым. Настенные часы отсчитывали секунды молчания.

– Чего вы на меня уставились? – не выдержала Паркер. – Я прекрасно знаю, что у меня на лице шрамы. Не стоит так уж стараться, чтобы заставить меня почувствовать себя еще большим чучелом.

Филдер нахмурился.

– Шрамы?

– Отличный прием, док! – фыркнула Паркер. – Но мои шрамы все еще здесь. – Она указала на свое лицо, полускрытое капюшоном. – И я в курсе, что мое лицо выглядит так, будто его пропустили через мясорубку.

– Но я не вижу никаких шрамов! – с вызовом ответил Филдер. Он облизнул губы. – Простите, Паркер. Дело в том, что Джулия немного рассказала мне о вас, и, признаться, я слегка удивлен, что вы пришли.

Интересно, что Джулия ему наговорила? Наверное, ту же чушь, которую она твердит каждый день – «Ты как будто сдалась! Просто нужно приложить немного усилий! Бла-бла-бла…».

– Джулия моя лучшая подруга, но она думает, что ей все обо мне известно. Так вот, иногда она ошибается.

Доктор Филдер слегка улыбнулся.

– Джулия очень волнуется за вас, Паркер.

– Джулия слишком много волнуется! – фыркнула она. – Спасибо, я в состоянии о себе позаботиться. Я прошла через ад, но, как видите, до сих пор жива. Это чего-то да стоит, док Филдер.

Он медленно кивнул, подглаживая подбородок.

– Прошу вас, называйте меня Элиот. На самом деле я не совсем доктор. Я всего лишь консультирующий психолог, поэтому больше заинтересован выслушать вас, чем вылечить. Договорились?

Паркер настороженно сдвинула брови.

«Зовите меня Элиот? Заинтересован выслушать? Не вижу никаких шрамов?»

Да у этого парня наготове полный ассортимент уловок!

– Вы правы, – продолжал Элиот. – Я вижу, вы сильная девушка, Паркер. Вы боец. Но это не значит, что вы должны справляться со всем одна.

Она отвернулась, опустила на пол свои длинные стройные ноги в стоптанных мотоциклетных ботинках.

– Хотите поговорить о том, что случилось? – его голос звучал участливо.

Паркер пренебрежительно пожала плечами.

– Да было бы о чем рассказывать!

– Вы уверены?

Она снова посмотрела на него. Сосущая пустота пульсировала у нее в животе. Уже очень давно никто, кроме Джулии, не относился к ней по-человечески.

Паркер откашлялась.

– Ладно, отец меня избил. Пустяки, ничего особенного.

Элиот распахнул глаза.

– По-моему, это никакие не пустяки.

Короткий лающий смех вырвался из горла Паркер.

– Я сама виновата. Мамочка все время мне это повторяет – я сама его провоцировала. Вечно все делала наперекосяк. То отец подслушал, как я болтала по телефону об одной вечеринке, то застал меня, когда я пришла из школы, поддернув юбку выше, чем положено. Короче, то одно, то другое. – Она упрямо смотрела в пол, чтобы не встречаться глазами с доктором, и накручивала волосы на палец.

Элиот скрестил руки на груди.

– Никто не имел и не имеет никакого права поднимать на вас руку. Что бы вы ни сделали. Да вы и сами это знаете, верно?

– Что ж, видимо, копы тоже так подумали. Потому что отец теперь за решеткой. Проблема решена, да?

Элиот почесал нос.

– Джулия говорила о нападении.

Ну конечно, можно было не сомневаться, что Джулия сдаст ее!

– Угу. Поворотный момент. Ночь, когда пришли копы и забрали отца.

– Вы могли бы описать события той ночи?

Паркер пожала плечами.

– Он напился. Взбесился. А потом случилось вот это. – Она указала на свое лицо и попыталась рассмеяться, как будто это сущие пустяки, но, разумеется, у нее ничего не вышло. То, во что превратилось ее хорошенькое лицо, разумеется, не было пустяками.

Паркер снова вспомнила ту вечеринку, вспомнила, как Джулия разыскала ее в спальне Нолана – в полной отключке. Это было той ночью, когда Нолан накачал ее «окси», раньше Паркер никогда его не пробовала.

«Идем, я отвезу тебя домой», – сказала Джулия.

Паркер умоляла ее не делать этого.

«Что если отец не спит? Можно я переночую у тебя?»

Джулия прикусила губу; это все случилось до того, как она открыла Паркер свой секрет.

«Да спит он! Ты и раньше незаметно пробиралась домой. Просто постарайся не шуметь и сразу ложись спать».

Она помнила, как вышла из машины Джулии и нетвердой походкой направилась к дому. Но Паркер почти не помнила того, что случилось, когда она вошла внутрь. Впрочем, она столько раз видела своего отца в бешенстве, что могла без труда восстановить выпавшие из памяти фрагменты.

– Это было ужасно, не так ли? – мягко спросил Элиот.

Паркер молча смотрела на свои руки, лежавшие на коленях.

– Что случилось потом? Вы попали в больницу, да?

«Боже милосердный, неужели Джулия выложила ему все?»

– А потом, как я понимаю, ваш отец оказался в тюрьме. И что вы чувствуете по этому поводу?

– А вы как думаете? – фыркнула Паркер. Она посмотрела в окно. – Мать меня за это возненавидела. Она считает, что это я виновата во всем, что случилось той ночью. Возможно, так и есть. Но он тоже виноват.

– Ваш отец?

– Нет, – она осеклась. – М-мой друг.

– Что вы имеете в виду?

Паркер зажмурилась. Перед ее глазами всплыло лицо Нолана. Она не собиралась ничего рассказывать, но забылась и зашла слишком далеко.

– У меня был еще один лучший друг, кроме Джулии. Той ночью, когда отец на меня набросился, он дал мне «окси», хотя знал, что отец меня убьет, если застанет под кайфом.

– Но почему же ваш друг это сделал? – нахмурился Элиот.

Паркер подняла плечи, потом тяжело опустила их.

– Нолан есть Нолан. Иногда он играл с людьми, просто так, от нечего делать.

Элиот сощурил глаза.

– Нолан… Хотчкисс?

Паркер уставилась на него, ее пульс участился.

– Вы его знали?

Элиот покачал головой.

– Нет, мне известно только то, о чем пишут в газетах. Ну и как сложились ваши отношения после?

Паркер наклонилась вперед, прижала к груди одну из диванных жаккардовых подушек.

– Я его не любила.

– То есть вы уже не были друзьями? – слегка нахмурился Элиот.

– Да нет, конечно! После того, что случилось, он ни разу даже не посмотрел в мою сторону.

– Вы были на его похоронах?

– Да. Поймите меня правильно, я не хотела, чтобы с ним такое стряслось. Но смешно ожидать, чтобы я все глаза себе выплакала над его гробом. С какой стати? – Дрожь пробежала по ее спине. – Все эти рыдания, заламывания рук, весь этот театр… Это… пробуждает тяжелые воспоминания.

Элиот едва заметно кивнул.

– Это довольно распространенная реакция.

– Да?

Элиот заглянул в свой блокнот.

– Джулия говорила, что у вас бывают приступы головной боли. Панические атаки. Как часто это происходит?

– Несколько раз в неделю. – Паркер пожала плечами. – Головные боли приходят и уходят. Панические атаки… ну, они случаются, если меня что-то пугает. Громкие звуки, неожиданные движения. Автомобильные выхлопы. Типа такого. А еще иногда трудно что-нибудь вспомнить. У меня такие огромные провалы…

– Очень похоже на посттравматическое расстройство, – сказал Элиот, откидываясь на спинку стула. – Что не удивительно, учитывая, что вам пришлось пережить.

Паркер вскинула на него глаза.

– Это то, что бывает у солдат, когда они приходят с войны?

– Верно. Именно среди ветеранов наблюдалось больше всего таких случаев. Но это может случиться с любым, кто перенес тяжелую травму. Ваше тело снова и снова бурно реагирует на все, что воспринимает как угрозу, даже если на самом деле угроза совершенно незначительна. Но есть и хорошие новости – это полностью излечимо.

Паркер села, твердо поставила обе ноги на пол и повернулась к доктору. В голове у нее все поплыло. Она пришла сюда только ради Джулии и была уверена, что никто и никогда не сможет ей помочь. Но Элиот говорил так, словно и впрямь стоило попробовать. Может быть, она все-таки не безнадежна?

Уже очень давно она не чувствовала ничего подобного.

– Дело вот в чем, Паркер. – Голос Элиота прозвучал очень мягко. Паркер вытерла глаза и взглянула на него. – Все это не означает, что вы в чем-то ущербны. Это означает только то, что ваше сознание приспособилось к ощущению постоянной угрозы. Это адаптационный механизм.

– По-моему, это и есть ущербность, – сказала Паркер с глубоким, судорожным вздохом. – Классно. Выходит, я дважды калека. Лицом и разумом.

Элиот поцокал языком.

– В том или ином смысле мы все искалечены. Просто большинство людей называют это «опытом». У вас такого опыта оказалось слишком много. С отцом. С матерью. С Ноланом.

Она кивнула.

Неожиданно Паркер почувствовала, как Элиот взял ее руки в свои. Кисти у него были теплые, с легкими мозолями на подушечках пальцев. Как будто он в свободное время играл на каком-то музыкальном инструменте. Элиот быстро пожал ей руку и отпустил.

– Паркер, у тебя есть все основания никому не доверять, – негромко сказал он. – Никто не вправе винить тебя за настороженное отношение ко всему вокруг. Но бояться нечего. Обещаю, что если ты сумеешь хоть немного поверить мне… если сумеешь рискнуть… я сделаю все, чтобы тебе помочь.

– Как? – выпалила Паркер, не сомневаясь, что покраснела до ушей.

– Мы будем работать вместе. Любая терапия начинается с познания себя. Я попрошу тебя подумать над тем, как именно твои привычки, мировоззрение и особенности твоего характера приспособлены для того, чтобы помогать тебе жить и защищать от угроз. После этого спроси себя честно, помогают они тебе или причиняют вред. Например, когда ты чувствуешь приближение головной боли, постарайся сфокусироваться на чем-то, что находится прямо перед тобой. На чем-нибудь реальном, скажем, на своей руке, и постарайся удержаться в реальности. Кажется, пустяк, но, поверь, это помогает.

Паркер всматривалась в его лицо. Элиот выглядел подкупающе искренним. Больше всего на свете ей хотелось ему поверить. Поверить, что ее жизнь не всегда будет такой безнадежной, такой мучительной. Поверить, что она не обречена до конца жизни быть одинокой. Поверить, что может быть – а вдруг? – когда-нибудь все снова будет хорошо.

12

Вечером этого же дня, после нескольких часов отработки программы для прослушивания в Джульярде, Мак припарковалась у тротуара перед домом Блейка. Он жил в районе старых викторианских особняков, возле публичной библиотеки Бэкон Хайтс. В детстве Мак часто приходила сюда попрыгать на батуте на заднем дворе Блейков. Они устраивали соревнования – кто выше прыгнет или сделает лучший кувырок. Мак задумалась, играла ли с ними Клэр, но так и не вспомнила.

Захлопнув дверь машины, она сделала глубокий решительный вдох. «Ладно. Это обычная репетиция. А поцелуй? Ничего не было. И больше никогда не повторится». Тем более что в этот раз вся группа будет в сборе. Не может же Блейк целовать ее на глазах у всех!

Маккензи вытащила из багажника чехол с виолончелью и бодрым шагом направилась по подъездной дорожке к дверям. Дверной звонок у Блейка был все тот же – гулкие колокольчики вызванивали первые такты Пятой симфонии Бетховена. Дверь распахнулась – на пороге стоял Блейк в носках, темных джинсах и ярко-зеленой футболке. Он улыбнулся Мак осторожной и застенчивой улыбкой.

– Привет, – холодно поздоровалась Мак.

– Здорово, – весело и беззаботно отозвался Блейк. Он распахнул дверь шире. – Входи.

«Видела? – спросила себя Мак, шагая следом за ним, так что футляр виолончели колотил ее по коленям. – Блейк хочет все забыть!» Значит, все будет еще проще. Проходя мимо фотографий, висевших на стене в коридоре, Маккензи выхватила взглядом ту, на которой Блейк и Клэр были запечатлены во время прошлогодней поездки оркестра в Диснейленд, Блейк тогда уже бросил оркестр, но все равно упросил родителей купить ему билет. На голове у него были уши Микки Мауса, а Клэр, красная от смущения, целовала его в щеку.

«Они созданы друг для друга», – твердо сказала себе Мак. А она была просто другом.

Блейк провел ее через старинную кухню в деревенском стиле и открыл дверь в переделанный подвал. Спускаясь по ступенькам следом за ним, Мак вдруг впервые заметила, какая тишина стоит в доме. Они вошла в просторное подвальное помещение, где слегка пахло плесенью, а в углу гудел влагопоглотитель. Рядом с телевизором стояло несколько пюпитров и усилителей, но музыкантов не было видно.

– Остальные еще не пришли? – спросила Маккензи.