Мне нужно было выяснить, что именно, — и выяснить быстро. Вон у Наташи жизнь расцветала, а моя жизнь превращалась в одну огромную ошибку.

* * *

Когда я пытаюсь понять, каковы мои отношения с трезвостью и наркозависимостью, я постоянно возвращаюсь к такому факту: я способен оставаться трезвым и независимым — но только до тех пор, пока со мною что-нибудь не случится.

В отдельные тихие дни, когда я был трезвым, я вспоминал свое недавнее прошлое и удивлялся: зачем я вообще после окончания курса лечения принимал таблетки или наркотики? Когда я был трезв, силен и чувствовал себя нормальным человеком, у меня иногда возникала фантазия надеть кепку-бейсболку и солнцезащитные очки и смешаться с обычными людьми, которые бродят по району Ранчо Ла-Бреа, или постоять рядом со звездой какой-нибудь селебрити на голливудской Аллее славы — просто посмотреть, на что это похоже. Испытать не что-то вроде: «Я звезда, я лучше их», а другое ощущение: «О, так вот на что похожа трезвая жизнь».

Впрочем, пока я чаще всего заезжал в Страну трезвости простым туристом; оказалось, что мне очень трудно пустить здесь корни. Ну почему же мне было здесь так тяжело, притом что сотни людей вокруг меня с легкостью переходили эту границу?

Если в Лос-Анджелесе я встречался буквально с самыми разными женщинами, то в Нью-Йорке я встретил женщину, которая мне очень понравилась. Я не был ей верен, но любил ее. Когда я только что протрезвел и стал знаменит, мне хотелось переспать со всеми женщинами в округе Лос-Анджелес — и многие из них отвечали взаимностью на мои желания. Нередко моя болтливость заводила меня гораздо дальше, чем ей следовало. Но женщина, которую я полюбил в Нью-Йорке, была похожа на хорошую мамочку, она также была отличной нянькой и невероятно красивой, поэтому меня, конечно, очень к ней тянуло… Правда, в конце концов я, как обычно, все испортил. Но в остальном дела шли не так уж и плохо, я начал помогать другим алкоголикам в Лос-Анджелесе покончить с алкоголизмом: выступал спонсором, отвечал на звонки, когда это было необходимо, давал советы. Популярность «Друзей» также неудержимо шла вперед, и в этом смысле моя совесть была чиста; я не пил, и у меня сложился свой именной сезон — тот, где все говорили только о Чендлере. (Попробуйте угадать: когда я снимался в «Друзьях» совершенно трезвым? В какой год я был номинирован на премию «Эмми» за лучшую мужскую роль в комедии? Да, это было в девятом сезоне. Если девятка вам ни о чем не говорит, то больше вообще уже ничто ничего не скажет. Знаете, что я делал в том сезоне по-другому? Я слушал. Я не просто стоял и ждал, когда настанет мой черед говорить. Иногда в актерской игре важнее слушать, а не говорить. Я пытался внедрить эту практику и в реальную жизнь. «Знать больше, говорить меньше», — вот моя новая мантра.)

Два года пролетели незаметно. Так, может быть, именно так чувствуют себя нормальные люди? Может быть, я нашел свое призвание — и помимо «Друзей», помимо славы кинозвезды, помимо всего прочего я нахожусь здесь для того, чтобы помочь людям стать трезвыми и оставаться трезвыми?

А потом случилось событие, которое еще раз доказало, что я способен оставаться трезвым только до первого происшествия.

Одна из женщин, к которым я обращался с уже известной вам речью, очень ко мне привязалась. Но, как мы с вами знаем, дорогой читатель, в таком случае я должен был дать задний ход.

Что я и сделал. Я сказал: «Я не люблю тебя. Я предупредил тебя об этом при первой встрече… Помнишь, что я говорил перед тем, как предложил тебе посмотреть меню?»

Но было слишком поздно: ее постоянно мучила боль. Получалось так, что это я во всем виноват. Так что, выходит, что вот ради этого я стал трезвенником? Чтобы спать с женщинами, а потом их бросать? Наверняка Господь Бог приготовил для меня что-то получше…

В то время эта женщина жила в отеле «Беверли-Хиллз». Я пришел туда и пытался поговорить, но она была безутешна. Чем-то она напоминала мою мать — как бы я ни блистал обаянием, какие бы шуточки ни отпускал, я не мог унять ее боль.

В конце концов женщина ушла в ванную, оставив меня в комнате одного. На столике стояла початая упаковка викодина. Три таблетки четко выделялись в свете прикроватной лампы. Она заперлась в ванной и кричала, а я не смог разобраться в ситуации. Вот так это и произошло. Я принял три таблетки и как-то пережил эту ночь, но тем самым завершил двухлетний период воздержания от «веществ».

Итак, я снова оказался в полном, совершенно полном дерьме. Потому что как только вы прорываете тонкую границу трезвости, начинает работать феномен тяги, и вы снова отправляетесь в забег.

Конечно, я не смог остановиться и сначала быстро перешел на привычные мне таблетки, а потом снова начал пить. Я сознательно скользил вниз по длинной горке к забвению. Это было сильнее меня — я буквально ничего не мог с собой поделать.

Оглядываясь назад, я понимаю, что все, что мне нужно было сделать, — это рассказать кому-нибудь об этой ситуации, но для этого нужно было остановиться. А у меня просто не было такой опции — «стоп».

Однажды в 1999 году я сидел один в слишком большом для меня доме в высшей точке улицы Карла Ридж. Отсюда тоже открывался прекрасный вид на Лос-Анджелес и его окрестности. Где-то там, внизу, шла нормальная жизнь города: люди ездили в район битумных озер Ла-Бреа, толпились на голливудской Аллее славы… А здесь, наверху, я просто чего-то ждал с бокалом в одной руке и непрерывным потоком Marlboro Lights в другой. Уже были сняты пять сезонов «Друзей»; уже мужем и женой вышли из церкви Росс и Рэйчел, опередившие Чендлера и Монику. Сериал «Друзья» стал культурным эталоном и синонимом начала тысячелетия, стал шоу номер один на планете, стал лучшим времяпрепровождением для множества людей.

А эта манера говорить! Высказывания типа «Ну разве можно было сделать это еще круче?» распространились по всей стране, и теперь все так говорили. В Белом доме находился Клинтон; дата 11 сентября не означала ничего особенного, если только это не был ваш день рождения или годовщина свадьбы. Вся вода мира стекала вниз по склону в сверкающее на солнце озеро, над ним кружили красивейшие птицы, названий которых я не знал.

Мои грезы прервал курьер, позвонивший в дверь. Со мной словно повторились те события, которые когда-то случились с английским поэтом-романтиком Сэмюэлом Кольриджем. Он забылся сном после приема опиума, когда к нему пришел посланник, некий «человек из Порлока». Перед тем как забыться, Кольридж закончил свою поэму «Кубла-хан» и заложил ее на хранение в свой отравленный опиумом мозг. Но гонец, который постучал в двери его дома в тот памятный день 1797 года, своим появлением разрушил эту поэму в памяти Кольриджа, так что для потомков от нее осталось только пятьдесят четыре строчки.

Я не был Кольриджем, но находился под заметным кайфом — бокал водки с тоником и сладкий дым Marlboro перенесли меня в безопасное место, где я больше не был ребенком без сопровождения взрослых, где в доме, перед которым я стоял, каким-то странным образом очутились красавица жена и стайка замечательных детей, резвившихся в игровой комнате, в то время как их папа проводил время в одиночестве в кинозале. (Хотите почувствовать себя одиноким? Посмотрите фильм в одиночестве в кинозале.) Именно в такие моменты, когда дымка надо мной становилась самой плотной, мне казалось, что моя жизнь не изрешечена дырами, что минное поле моего прошлого усилиями мужчин в защитных костюмах и с металлоискателями уже превратилось в красивую и безопасную поляну, поросшую мягкой травой.

Но в реальности… Дверной звонок неистовствовал, убивая кайф, а поскольку у меня не оказалось ни жены, ни детей, мне пришлось лично и с неохотой отреагировать на него. «Человек из Порлока» вручил мне пакет, внутри которого оказался сценарий, озаглавленный «Девять ярдов». «Может стать золотой жилой», — написал на нем мой менеджер.

Конечно, это был не «Кубла-хан», но я понимал, что он будет иметь успех.

Я всегда с трудом читал сценарии. В былые времена, когда мне предлагали миллионы долларов за съемки в фильме, я с трудом прочитывал первые несколько страниц сценария. Сейчас мне стыдно в этом признаться, с учетом того, что ныне я сам пишу сценарии, но мне кажется, что легче актеру вырвать все зубы, чем заставить его отреагировать на сценарий. Может быть, они чувствуют то, что тогда чувствовал я? В жизни, полной веселья, славы и денег, чтение сценария, независимо от его размера, слишком похоже на занятия в школе.

Однако Вселенная все-таки постепенно нас чему-то учит. Все эти годы я был слишком занят, чтобы читать сценарии. Но в прошлом году я вдруг решил написать сценарий «под себя» и даже пытался что-то нацарапать, пока не понял, что я слишком стар для задуманной роли. Большинство пятидесятитрехлетних уже слишком стары, чтобы выдавить из себя это дерьмо, поэтому мне пришлось нанять для этого дела тридцатилетнего сценариста. Однако выбранному для этого дела специалисту потребовались недели и месяцы только для того, чтобы дать ответ на мое предложение. Я не мог поверить в то, что человек может вести себя так грубо…

— Как ты думаешь, хватит ли у меня еще запала на то, чтобы снять независимый фильм? — в отчаянии спросил я своего менеджера Дага.

— Да как тебе сказать… — ответил Даг.

Но тогда, в 1999 году, мой «человек из Порлока» принес мне сценарий, в котором даже я увидел большой потенциал, и этот потенциал заключался в том, что к сценарию прилагался не кто иной, как Брюс Уиллис.

* * *

На рубеже веков в мире не было более яркой кинозвезды, чем Брюс Уиллис. Он уже вложил в копилку своих достижений ленту «Уж кто бы говорил» и ее сиквел, франшизу «Крепкий орешек» и фильм «Криминальное чтиво». Я уж не говорю о том, что мое участие в новом фильме стало бы для меня долгожданным релаксом после семидесяти двух романтических комедий, в которых я закончил сниматься. Митчелл Кэпнер написал забавный сценарий, полный неожиданных поворотов, и притом он легко читался, а это всегда был хороший знак. Но самое главное — в фильме должен был сниматься Брюс Уиллис, а я играл главную роль. Покажите мне известную и успешную телезвезду, и я покажу вам в его лице расстроенного подражателя настоящей кинозвезды.

Золотая жила? Вне всяких сомнений. Но для начала мне предстояло отужинать с режиссером и братом моего партнера по фильму.

На следующий вечер я появился в ресторане Citrus на Мелроуз-авеню. В те времена это был типичный голливудский ресторан: дорогой, эксклюзивный, «пиджак обязателен», с шеренгами папарацци у входа, которые сопровождали дикими вспышками каждого, кто входил и выходил. В ту ночь вспышки отмечали приход и уход меня, а также режиссера фильма Джонатана Линна, невысокого британца, снявшего фильм «Мой кузен Винни» (а еще он оказался двоюродным братом Оливера Сакса), и одного из продюсеров фильма Дэвида Уиллиса, брата Брюса (кстати, Дэвиду достались волосы, а Брюсу — подбородок).

На ужин я явился в подобающем кинозвезде черном костюме с опозданием на пару минут (только потому, что так поступают все кинозвезды). Ужин прошел очень хорошо, в стандартном голливудском стиле, несмотря на то что никто из нас не притронулся к еде. Джонатан блистал умом и постоянно шутил. У него был сухой, британский подход к юмору: когда он говорил что-то вроде бы вполне серьезное, то в его глазах сверкал огонек, которого было достаточно для того, чтобы сигнализировать о том, что он дурачится. Дэвид был внимательным, интересным и умным собеседником. Что касается меня, то я уже решил, что буду сниматься в этом фильме. В оригинальном сценарии не было и следа буффонады, поэтому я сказал что-то вроде: «Думаю, что если бы это была эксцентрическая комедия, то я был бы более чем счастлив упасть в лестничный пролет или спрыгнуть с вершины горы — лишь бы поработать с Брюсом Уиллисом».

Джонатан и Дэвид рассмеялись и, как мне показалось, почувствовали облегчение. Когда «ужин» наконец закончился, Джонатан сказал: «Ну что, теперь я вижу, что ты свой парень, и мы очень хотим, чтобы ты это сделал». Проигнорировав папарацци, я с трясущимися руками запрыгнул в свой зеленый Porsche и усвистал прочь.

«Я обязательно сыграю главную роль в фильме Брюса Уиллиса!» — снова подумал я, в то время как все светофоры на бульваре Сансет сияли зеленым. Когда я вернулся в свой дом на Карла Ридж, взошла луна. Одинокая и печальная, она дарила предметам странные изломанные тени. Я включил телевизор, налил водки с тоником и стал ждать.

Звезды снова выстроились так, как нужно. Но что ждет Мэттью Перри — подъем за подъемом или еще один гигантский скачок вперед? Вот о чем я подумал, когда на ясном темном небе взошли настоящие звезды. Я начал их пересчитывать, хотя знал, что это плохая примета — к своей смерти.

На всякий случай я остановился на девяносто девятой звезде.

* * *

На следующее утро я обнаружил на автоответчике телефона следующее сообщение:

«Мэттью, это Брюс Уиллис. Перезвони мне, или я сожгу твой дом и переломаю тебе руки и ноги, и ты останешься на всю оставшуюся жизнь с обрубками вместо рук и ног».

Щелчок, короткие гудки.

И тут я подумал, что вот на этот звонок мне, скорее всего, нужно будет ответить.

Через несколько дней мы встретились в Ago, еще одном модном итальянском ресторане в Голливуде, в приватном зале в глубине заведения — том самом зале, который навсегда зарезервирован для людей со статусом мистера Уиллиса. Я снова приехал на своем Porsche, потратил немало времени на то, чтобы припарковаться, но наконец отдал ключи парковщику.

В этот вечер я не опоздал ни на минуту.

Брюс Уиллис не разочаровал — он просто сошел со списка топ селебрити. Он не просто занял весь VIP-зал — казалось, он сам был этим залом. На самом деле, я понял, что передо мной настоящая кинозвезда, когда он первым делом начал учить бармена, как нужно правильно смешивать водку с тоником.

— Три секунды лей, — указывал он окаменевшему бармену.

Брюсу было тогда сорок четыре года, он был холост (на момент моего знакомства с ним он уже расстался с Деми Мур) — и он знал точный рецепт идеального напитка. Брюс становился душой любой компании; само его присутствие где бы то ни было придавало окружающим заряд бодрости. Через некоторое время в наш приватный зал заглянул Джо Пеши, которого Джонатан Линн снял в фильме «Мой кузен Винни», а также несколько его спутниц — весьма привлекательных женщин. Брюс смеялся над всеми моими дурацкими шутками. Казалось, ему понравился молодой забавный парень, который отдает ему дань уважения и вместе с тем продолжает пить (если бы он только знал…). Я был в восторге оттого, что нахожусь рядом с ним, потому что он знал, как нужно проживать жизнь.

Ужин опять остался нетронутым, а два новых лучших друга отправились в массивный дом Уиллиса на Малхолланд-драйв — видимо, Брюсу тоже нравился вид, который открывался оттуда. Вечер закончился тем, что Брюс Уиллис и Мэттью Перри, не выпуская из рук бокалы, точными ударами забрасывали мячики для гольфа в открывавшуюся внизу долину Сан-Фернандо…

«Эти мячи куда-нибудь да упадут», — подумал я, прежде чем смог представить себе ущерб, который может нанести прицельный удар железной «пятеркой», или хотя бы осознать метафоричность того, что мы делали. А потом я вообще перестал думать и потянулся за следующим бокалом.

— Добро пожаловать к профи, — в какой-то момент сказал Брюс, имея в виду, как я полагаю, жизнь кинозвезды, а не мое умение играть в гольф. У нас прямо на глазах завязывалась дружба; мы вместе выпивали, смеялись и хвалили друг друга за удары.

В конце концов, как это всегда бывает, взошло солнце, и мы распрощались. Помню, когда я ехал домой, то подумал: «Посмотри на этого парня — вот он, способ стать счастливым». Казалось, Брюса ничего не беспокоило; никто не мог сказать ему «нет». Это действительно была высшая лига!

В тот же день в обед Брюс позвонил, чтобы пригласить меня к себе домой на просмотр его следующего фильма. Но я так страдал от похмелья, что и думать не мог о том, чтобы куда-то идти. Я извинился и спросил его, как называется фильм, чтобы посмотреть его позже.

«Шестое чувство», — сказал он.

* * *

Итак, я получил роль в фильме «Девять ярдов» и подружился с самой известной кинозвездой на планете. Но даже я понимал, что для того, чтобы успешно сняться в этом фильме, я слишком много пью. Мне потребуются радикальные меры. Наверное, некоторые актеры могли отлично развлекаться и при этом приходить и выполнять свою работу. Но они не были наркоманами, как я.

Если я хочу не теряться на вечеринках и пить с Брюсом, а не возвращаться в свой гостиничный номер и продолжать пить, то мне нужно было что-то еще, чтобы успокоиться и быть уверенным в том, что на следующий день я смогу добраться до места съемок.

Я позвонил одному другу (я использую этот термин в широком смысле слова), который, как мне было известно, продавал ксанакс.

— Сколько надо? — спросил этот тип.

— Давай сотню, — сказал я.

Когда таблетки прибыли, я сел на кровать, чтобы их пересчитать. Так, значит, я могу выпить с Брюсом и с остальными, но затем, когда я наконец останусь один, то смогу выпить одну из этих таблеток и пойти спать. Да, у меня созрел свой план, но я проигнорировал тот факт, что это была совершенно смертельная комбинация.

Мы (конечно мы) прилетели в Монреаль для съемок фильма «Девять ярдов» на самолете Брюса. Там мы почувствовали себя как герои-завоеватели, готовые взять город штурмом. Блудный канадский сын вернулся на родину, готовый ко всему.

Мы разместились в отеле Intercontinental. У меня был обычный номер; Брюс же занял весь верхний этаж, который тут же без всякой видимой на то причины переименовал в Club Z. Через несколько часов пребывания в отеле он также распорядился установить у себя вращающийся шар, покрытый кусочками зеркала, как на дискотеках.

Ресторан Globe стал нашим вторым домом. Деньги и напитки текли рекой, а все официантки выглядели сногсшибательно…

Несколько месяцев назад я начал встречаться с женщиной по имени Рене. Я познакомился с ней в ресторане Red в Лос-Анджелесе. Мы ужинали там с первым помощником режиссера «Друзей», моим приятелем Беном Вайсом. К нам подошла наша официантка и… неожиданно села рядом с нами и начала со мной болтать. Ее поведение мне показалось необычным. Когда девушка приняла наш заказ и отошла, я сказал Бену:

— Скорее всего, ее зовут Саманта.

— Не-а, — сказал он, — ее точно зовут Дженнифер.

Когда она вернулась с нашим заказом, я сказал:

— Мы тут поспорили, делаем ставки на твое имя. Я ставлю на Саманту, а мой друг думает, что тебя зовут Дженнифер.

— О нет, — сказала она, — я Рене!

И как-то так получилось, что спустя несколько пьяных вечеринок мы стали жить вместе.

Хочется отметить, что Рене заменила мне ту, которая разбила мое сердце в более раннем фильме, и в то время, когда она уже находилась в безвыходном положении. Когда я приехал в Монреаль, мы в основном были в контрах, но в любом случае — и я не горжусь этим — на том этапе своей жизни я запросто мог бы подсесть на «коричневый сахар». Причем на канадский «коричневый сахар».

* * *

Сама роль далась мне легко. Все, что мне нужно было делать, — это изображать страх перед Брюсом (что было просто) и влюбленность в Наташу Хенстридж (что было еще проще). Режиссер Джонатан, которого я по какой-то неизвестной мне причине стал называть Сэмми, работал в том стиле, который я очень люблю, — стиле очень творческом. Всегда выбиралась лучшая шутка, кто бы ее ни придумал, — так, как мы это делали в «Друзьях».

Среди тех, кто снимался в фильме, была актриса Аманда Пит. Она была смешливой, умной и очень привлекательной женщиной, и, хотя у нее был парень, она не возражала против флирта и в мгновение ока замутила и с Брюсом, и со мной. Дело дошло до того, что однажды Брюс накричал на нее: «Да выбери ты кого-то одного!»

По ночам под диско-шаром Брюса в Club Z бушевали вечеринки, но каким-то образом все умудрялись в шесть утра являться на работу. Я говорю «каким-то образом», потому что знаю лишь то, как это делал я: эти сотни таблеток ксанакса оказывали на меня совершенно волшебное воздействие, хотя в сочетании с пьянством после их приема моя голова больше всего действительно напоминала баскетбольный мяч компании Spalding. Между тем мистер Уиллис из топового списка Голливуда каждое утро выглядел свежим как огурчик…

Каждый день я начинал с борьбы с убийственным похмельем, но тогда я еще был достаточно молод и потому быстро приходил в себя, для того чтобы «озираться по сторонам» (так телевизионщики и киношники говорят о работе, намеченной на день). Мы… Говоря «мы», я имею в виду себя, Джонатана Линна, Брюса Уиллиса и уморительного Кевина Поллака, который играл Янни Гоголака, еще одного босса мафии. Наши разговоры напоминали болтовню в комнате сценаристов: мы обсуждали, что может сделать фильм еще более смешным, что может происходить в этой сцене, а что — в той… Мне стоило больших усилий добавить в фильм элементы буффонады. Я бился об окна, врезался в двери, а в какой-то момент сделал дубль, в котором я вижу преступника, затем поворачиваюсь, на кого-то натыкаюсь, меня отбрасывает назад, я врезаюсь в лампу, поднимаю лампу и пытаюсь защититься ею от злодея. Все пошло по моей задумке и отлично сработало.

В какой-то момент Кевин должен был произнести фразу: «Мы говорим о существе, которое не заслуживает того, чтобы дышать воздухом».

Я предложил ему поставить перед словом «воздух» неестественно длинную паузу. Это был единственный случай в моей карьере, когда я катался от хохота — с каждым дублем Кевин произносил эту реплику все смешнее и смешнее, а пауза становилась все длиннее и длиннее, так что в конце концов нам пришлось репетировать в другой комнате…

* * *

Когда с Брюса Уиллиса упала вуаль славы, я страстно захотел стать его другом. При этом я не хотел подлизываться к нему, как делают почти все в этом мире. В какой-то момент в ходе съемок фильма «Девять ярдов» у нас возникли трехдневные выходные, и он привез меня и Рене, а также свою подругу в свой дом на островах Теркс и Кайкос (это британская заморская территория в Вест-Индии). Дом стоит в красивейшем месте с потрясающим видом на океан. Его обитатели даже подумывали выкупить все близлежащие владения, чтобы папарацци не смогли их сфотографировать. Все выходные мы носили с собой зонтики от солнца, чтобы наши лица не загорели и оставались в тонах фильма. Это был новый трюк кинозвезды — один из многих трюков, которым я научился у мистера Уиллиса.

Однако между Брюсом и мной существовало одно важное различие. Брюс был тусовщиком; я был наркоманом. У Брюса был тумблер «вкл.-выкл.». Он может тусить как как сумасшедший, а затем прочитать сценарий ленты «Шестое чувство», прекратить вечеринки и снять фильм совершенно трезвым. У него нет ненужного гена — он не наркоман. В Голливуде есть много примеров людей, которые могут весело проводить время и при этом напряженно работать. Увы, я не из их числа. Если бы в тот период, когда я пил и употреблял наркотики, ко мне бы пришел полицейский и сказал: «Если ты сегодня вечером выпьешь, то завтра попадешь в тюрьму», то я начал бы собираться в тюрьму, потому что не мог остановиться. Все, что я мог контролировать, — это первая рюмка. После этого я уже не мог остановиться. (Как говорится, человек выбирает выпивку, выпивка забирает все остальное.) Как только я поверил в то, что смогу остановиться после первой рюмки, пиши пропало — я больше не несу ответственности за свои действия. Теперь для того, чтобы себе помочь, мне понадобятся врачи, больницы, лечебные центры и медсестры.

Я не могу остановиться. И если я в ближайшее время не научусь этого делать, то я погиб. В моем мозгу живет монстр, который хочет оставить меня наедине с собой и убедить выпить только одну рюмку или заглотить единственную таблетку. А затем этот монстр меня сожрет.

* * *

Несмотря на буйные вечеринки, мы все показали себя в этом фильме профессионалами и сумели угодить огромной аудитории. Уже первые отзывы об этой ленте были положительными. Вот что писал журнал Variety:

«Брюс Уиллис обеспечит фильм зрителями, но максимум внимания к насыщенному шутками и неожиданными поворотами сюжету привлечет Мэттью Перри, игру которого можно сравнить с той, что демонстрировал 12-15 лет тому назад Том Хэнкс».

Если кого-то сравнивают с Томом, это действительно высокая оценка. Брюс не был уверен, что фильм станет хитом, но я готов был поспорить, что его ждет успех. Я сказал, что если он проиграет, то ему придется сняться в качестве приглашенной звезды в сериале «Друзья» (для справки: он снялся в трех эпизодах шестого сезона).

«Девять ярдов» три недели подряд считался фильмом номер один в Америке.

Я это сделал! Мечта, которую я лелеял с девятого класса, наконец-то сбылась: фильм «Девять ярдов» совсем не похож на фильм «Назад в будущее», но только Майкл Дж. Фокс и я — единственные актеры, которые в одно и то же время снялись и в фильме номер один, и в телешоу номер один.

Судя по всему, для меня наступила пора превращаться во всемирную знаменитость, но еще в Лос-Анджелесе стало ясно (по крайней мере, мне), что моя наркозависимость достигла опасного уровня. Я был в таком состоянии, что практически не мог выйти из дома — наркотики и алкоголь одержали надо мной полную победу. Я был так зациклен на наркотиках и связях с наркоторговцами, что не мог выйти из своей спальни — вместо великого момента чистой славы я только и делал, что вел переговоры с пушерами. Я, конечно, пришел на премьеру фильма и устроил «Шоу Мэттью Перри», но меня обуревал страх перед чем-то, чего я не понимал.

У меня всегда была мечта попасть на ток-шоу и давать там исключительно честные ответы:

Джей Лено: «Ну, как дела, Мэттью?»

Я: «Слушай, я просто не понимаю, где он, путь наверх. Я полностью облажался. Я так несчастен. Я не могу встать с кровати».

И сейчас наступило самое лучшее время для такого рода откровений.

* * *

Через четыре года после выхода на экраны фильма «Девять ярдов» мы с Брюсом и Кевином сняли его сиквел (на этот раз с другим режиссером). Если фильм «Девять ярдов» стал началом моей карьеры кинозвезды, то «Девять ярдов 2» стал ее концом.

Мы снимали второй фильм в Лос-Анджелесе. Здесь нам дали слишком много свободы, и это привело к катастрофе. Говорят, хорошую вещь трудно повторить, и здесь это оказалось правдой на 100%. Шутки казались пресными, вечеринки — еще хуже. На самом деле все было настолько плохо, что через некоторое время я позвонил своим агентам и сказал: «Мне еще можно ходить в кино, верно?»

Когда вышел фильм «Девять ярдов», я настолько погряз в наркозависимости, что с трудом мог выйти из своей комнаты. Я оказался в адской дыре отчаяния и деморализации, и мой испорченный разум медленно тащил за собой туда все мое тело. Недавно меня осенило: такое ощущение надо было приберечь до выхода фильма «Девять ярдов 2». После такого события любой человек в здравом уме чувствовал бы себя минимум подавленным.

* * *

Иногда бывало так, что перед самым рассветом, когда все гости уже разошлись, а вечеринка закончилась, мы с Брюсом просто сидели и разговаривали. Именно тогда я увидел настоящего Брюса Уиллиса — добросердечного, заботливого и самоотверженного человека, прекрасного отца и замечательного актера. И, самое главное, хорошего парня. Если он хочет, я останусь его другом на всю жизнь. Но, как это часто происходит во многих других случаях, после этого наши пути редко пересекались.

А сейчас я, конечно, каждый вечер молюсь за него.

Интерлюдия

Все небеса вырываются на свободу

Случилось так, что у меня произошел рецидив. Как я уже говорил, в моем случае для рецидива было достаточно всего лишь того, чтобы что-то произошло. Что угодно, хорошее или плохое.

Я потратил еще одну порцию трезвости и выдохся — даже не помню, как и почему. У меня все было хорошо. Два года я помогал другим людям стать трезвенниками, а себе все испортил из-за чего-то такого мелкого, что сейчас даже не могу вспомнить, что это было. Что я хорошо помню, так это то, что у меня снова было много выпивки, много наркотиков, много одиночества. Я всегда употреблял в одиночку — боялся, что если кто-нибудь увидит, как много я пью и «закидываюсь», то этот кто-то придет в ужас и попытается меня остановить. Но если я уже начал, то… У меня не было кнопки «стоп».

Что часто спасало мне жизнь, так это то, что я пугался. Когда я думаю, что ситуация уже совсем вышла из-под контроля, то впадаю в панику, беру телефон и звоню кому-нибудь с просьбой о помощи. На этот раз мне на помощь пришли двое: мой завязавший товарищ и мой замечательный отец. Они немедленно приехали ко мне, и в тот же день я начал избавляться от наркотиков.

Я чувствовал себя физически полностью разрушенным… но детоксикация проходила успешно. По крайней мере, так думали мой отец и мой трезвый товарищ. Чего они не знали, так это того, что в своей спальне я спрятал банку с ксанаксом. Вот что значит быть наркоманом: вы делаете то, чего другие даже представить себе не могут. Мой чудесный отец бросил все, чтобы переехать ко мне, любить и поддерживать меня во время еще одной катастрофы, которую я сам же и создал, а сынок отплатил ему тем, что спрятал наркотики у себя в прикроватной тумбочке…

Однажды ночью я отчаянно нуждался во сне или в любом другом способе бегства от жестокой процедуры детоксикации, через которую я тогда проходил. Банка с ксанаксом манила меня к себе во тьме злым маяком. Я тоже подумал о маяке, только в этом случае повел свою лодку к все разрушающим скалам, а не от них. Крышка банки с защитой от любопытных детей не стала препятствием для данного ребенка, и пока в другой комнате отец этого ребенка дремал под повтор сериала «Такси», я в своей комнате у метафорических смертоносных скал нырнул в банку ксанакса и заглотил четыре таблетки. (Для меня и одной было бы слишком много. Но четыре?)

Это не помогло. Легче мне не стало — эти четыре таблетки ксанакса оказались на ножах с моими мыслями. Сон не шел. Его приход сдерживали стыд, страх и сильное отвращение к себе. Какой следующий шаг был бы логичным в данной ситуации? Для данного наркомана он был очевиден: нужно было взять еще четыре таблетки. (Восемь таблеток — это не просто слишком много, это смертельная доза.) Каким-то образом вторая четверка объединилась с первыми четырьмя таблетками, и мне наконец удалось заснуть. Сон на ксанаксе неглубокий, этот препарат вообще не может вызвать глубокий сон, но мне уже было все равно. Я просто хотел, чтобы мой мозг, эта штуковина, которая меня преследовала, успокоился хотя бы на несколько часов… и чтобы мне хоть немного полегчало после невероятно болезненной детоксикации, через которую я проходил.

Мне повезло: я сумел проснуться. Но ксанакс сделал кое-что похуже, чем помешал глубокому сну, — он зажарил мои мозги и свел меня с ума. Мне мерещились странные видения; я видел цвета, которых я никогда раньше не видел, цвета, о существовании которых и не подозревал. Серые автоматизированные шторы в спальне приобрели глубокий лиловый цвет. Казалось, палочки и колбочки в сетчатке моего глаза начали самопроизвольно посылать новые сообщения через зрительный нерв в мой уже поджаренный на гриле мозг. Обычный голубой цвет стал лазурным, красный — пурпурным, а черный превратился в вантаблэк, черный 3.0, самый черный из черных.

Но и это еще не все. Как оказалось, у меня закончился ксанакс, и если быстро не принять нужные меры, то я мог умереть. (Помните: выпивка и ксанакс могут вас убить, а детоксикация от опиатов просто заставляет вас желать смерти.) Единственный выход для меня состоял в том, чтобы как-то достать таблетки, но обстановка в моем доме этому не благоприятствовала. Проще говоря, меня бы точно поймали. Оставалось признать тот факт, что я принимал ксанакс, и пройти детоксикацию и от него.

Я вышел из спальни и оказался в гостиной в калейдоскопе цветов. Что это? Рай? Я подумал, что ксанакс ночью меня угробил, и вот я оказался в раю… Я мягко объяснил отцу и своему трезвому товарищу, что я натворил. Они страшно испугались. Трезвый компаньон сразу бросился в бой и побежал вызывать врача.

Я был совершенно не в своем уме. Именно тогда я решил поделиться своими страхами с отцом.

— Папа, — сказал я совершенно серьезно, — я знаю, что это звучит дико, но мне кажется, что в любой момент сюда может заползти огромная змея и утащить меня.

Знаете, как отреагировал на это мой отец? Он сказал:

— Мэтти, если сюда приползет гигантская змея и заберет тебя, то я наложу в штаны.

Я до сих пор нахожусь под впечатлением от того, как отец сумел справиться с моим полным безумием.

В этот момент в комнату вернулся мой трезвый товарищ. Он был огорчен моим поведением, но сказал, что по-прежнему готов мне помогать. Но мне нужно было срочно показаться к врачу, и мы отправились к нему. В конце консультации я извинился перед доктором, пожал ему руку и пообещал, что это больше никогда не повторится. Я имел в виду, что с прошлым покончено. Врач прописал мне новые детокс-препараты, а также противосудорожные препараты (детоксикация после ксанакса может вызвать судороги). Мы приехали домой, послали мою многострадальную помощницу за лекарствами и стали ждать. Ждать… Ждать… По какой-то причине ей потребовались несколько часов для того, чтобы выполнить эту новую для нее миссию.

А часы все тикали. Если я в ближайшее время не получу это лекарство для детоксикации, то со мной может произойти что угодно. Может случиться припадок, я могу умереть… Ни один из этих вариантов мне почему-то не подходил. Теперь уже трое взрослых мужчин смотрели на входную дверь, ожидая, что она вот-вот откроется; а двое из этих мужчин время от времени смотрели на испуганного Мэтти.

Через некоторое время я перестал выдерживать их пристальные взгляды и перебрался на маленький диван, который стоял в углу кухни. Ко мне возвращалась постепенно обретавшая вкус реальность. Казалось, кто-то медленно, но верно наводит на фокус гигантскую линзу. Но чувствовал я себя совершенно ужасно — как физически, так и эмоционально. Я был пронизан стыдом и виной. Я не мог поверить в то, что сделал это еще раз. Мужчины, которых я поддерживал, проводили трезвыми больше времени, чем я сам. Нельзя отдать то, чего у тебя нет. А у меня не было ничего.

Я себя ненавидел.

Это было новое дно. Не думал я, что смогу опуститься глубже предыдущего дна, но мне это удалось, причем на глазах отца, который явно был в ужасе от всего происходящего. Коварная, упорная, мощная природа наркозависимости снова меня настигла…

Входная дверь по-прежнему была неподвижна. Проблема становилась очень серьезной. Я впал в отчаяние. Прием наркотиков был у меня в самом разгаре, поглощение алкоголя — тоже. Все было так плохо, что я даже не мог заплакать. Плач сигнализировал бы о том, что где-то вблизи меня есть хоть какое-то подобие чего-то нормального, но ничего естественного в округе не просматривалось.

Итак, вот оно, дно, самая нижняя точка моей жизни. В жизни наркомана наступает классический момент, после которого человек начинает искать долговременную помощь… Но что это? Пока я сидел и смотрел на кухню, в атмосфере что-то произошло. Возможно, человек, не достигший дна, мог бы отмахнуться от этого изменения как от пустяка, но для меня эти изменения были настолько важными, что я не мог отвести от них взгляд. «Оно» было похоже на слабую волну, которая бежала по воздуху. В своей жизни я никогда ничего подобного не видел. «Оно» было настоящее, осязаемое, конкретное. Может быть, это то, что человек видит в конце своей жизни? Может, я умираю? А потом…

А потом я начал молиться — молиться истово, с отчаянием утопающего. В прошлый раз я молился прямо перед тем, как получил роль в «Друзьях». Тогда мне удалось заключить фаустовскую сделку, только не с дьяволом, а с Богом, который позволил мне глубоко вдохнуть и отсрочил время выдоха. И вот спустя более чем десять лет я снова рискнул протянуть к нему руки в молитве.

— Боже, прошу Тебя, помоги мне, — шептал я. — Покажи мне, что Ты здесь, со мной. Господи, ну пожалуйста, помоги мне!

Пока я молился, маленькая волна, висевшая в воздухе, засияла золотистым светом. Когда я встал на колени, свет начал постепенно усиливаться и в конце концов стал таким ярким, что залил всю комнату. Я как будто стоял на солнце, словно ступил на его поверхность. Что случилось? И почему мне стало лучше? Почему я не испугался? Свет породил чувство более совершенное, чем доза лучших наркотиков, которые я когда-либо принимал. Погружаясь в эйфорию, я испугался и попытался избавиться от нее, но это оказалось невозможно. «Оно» было намного больше меня. Все, что мне оставалось, — сдаться, а это было нетрудно, потому что было приятно. Эйфория начала заливать мою голову от макушки и медленно распространилась по всему телу. Наполненный ею, я просидел пять, шесть, семь минут…

Нельзя сказать, что мою кровь заменили на теплый мед. Я сам стал теплым медом. Впервые в жизни я оказался под сенью любви и благосклонности; меня переполняло непреодолимое чувство уверенности в том, что все будет хорошо. Теперь я знал, что моя молитва услышана. Я ощутил присутствие Бога. Когда-то Билл Уилсон, создавший Общество анонимных алкоголиков, был спасен благодаря короткой вспышке, похожей на удар молнии в окно: он понял, что встречается с Богом.

А теперь это понял я.

Но ощущение от этого добра было ужасным. Однажды меня спросили, был ли я когда-нибудь счастлив, и я чуть не свернул шею этому ублюдку. (Однажды в центре Promises во время реабилитации я рассказал своему консультанту, что был в шоке от того, насколько счастливыми кажутся все выздоравливающие. «Они похожи на группу счастливых людей, живущих в граде на холме, а я тут умираю», — возмутился я, и тогда он объяснил мне, что многие из этих людей не понимают того, что происходит, и в конце концов они вернутся в реабилитационный центр и в следующий раз все будет для них еще хуже.

Примерно через семь минут (вставьте сюда отрывок «семь минут в раю») свет начал тускнеть. Эйфория утихла. Бог сделал свое дело и теперь собирался помочь кому-то другому.

Я зарыдал. Я действительно зарыдал — это был такой неконтролируемый плач, от которого тряслись плечи. Я плакал не потому, что мне стало грустно. Я плакал, потому что впервые в жизни мне было хорошо. Я чувствовал себя в безопасности, обо мне заботились. Десятилетия борьбы с Богом, борьбы с жизнью, десятилетия печали — все уносилось прочь, как река боли, уходящая в небытие.

Я был в присутствии Божием. Я был в этом уверен. И на этот раз я молился о правильном: о помощи.

Наконец плач утих. Теперь все стало иным. Я видел другие цвета и другие углы. Стены были прочнее, потолок выше, деревья стучали в окна лучше, чем когда-либо, их корни соединялись через почву с планетой и вели обратно ко мне. Это была одна великая связь, созданная вечно милосердным Богом, а за ее пределами — небо, которое прежде было теоретически бесконечным, а теперь стало непостижимо бесконечным. Я был связан со Вселенной так, как никогда раньше. Даже растения в моем доме, которые я раньше просто не замечал, попали в фокус моего внимания и стали казаться мне более прекрасными, более совершенными, более живыми.

Исключительно благодаря этому случаю я оставался трезвым два года. Господь Бог показал мне немного того, какой может быть жизнь. Несмотря ни на что, он спас меня в тот день и на все будущие дни. Он сделал меня искателем не только трезвости и истины, но и его самого. Бог открыл окно и закрыл его, как бы говоря: «А теперь иди и потрудись для того, чтобы это получить».

Сейчас, когда меня окутывает такая же тьма, я ловлю себя на мысли, что это было просто сумасшествие от ксанакса, продолжение той змеи, в существовании которой я был уверен. Говорят, что этот препарат может вызвать то, что Национальные институты здравоохранения (NIH) описывают как «кратковременные обратимые психотические эпизоды». (Позже у меня тоже случился такой же сильнейший припадок на глазах у отца — не самое веселое происшествие изо всех, что со мной случались. Меня срочно отправили в Медицинский центр Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, который в то время показался мне пересадочной станцией на пути к ангелам.) Но после этого я быстро вернулся к истинной причине возникновения золотого света. Когда я трезв, я все еще вижу его и помню, что он сделал для меня. Кто-то может списать это на предсмертный опыт, но клянусь, я был там, и там был Бог. И когда я подсоединен к этой линии, то Бог показывает мне, что все это было в реальности. А еще Он дает мне легкие намеки. Например, показывает, как солнечный свет падает на океан и окрашивает его в этот прекрасный золотой цвет. Или дает мне увидеть отражение солнечного света на зеленых листьях дерева. Этот же свет я вижу в глазах человека, который выходит из тьмы в трезвость. И я чувствую это, когда помогаю кому-то протрезветь, этот свет бьет мне в сердце, когда они говорят «спасибо». Потому что эти люди еще не знают, что на самом деле это я должен их благодарить.

Через год после этих событий я встретил женщину, с которой прожил целых шесть лет. Бог везде, вам просто нужно прочистить свой канал связи, иначе вы Его не заметите.

7

Польза «Друзей»

Моника пошла первой; она положила свой ключ на пустую стойку.

Следующим был Чендлер. Затем Джоуи — взрыв смеха, потому что на самом деле у него не должно было быть даже ключа. Затем так же поступили Росс, Рэйчел и, наконец, Фиби. Итак, на стойке лежало шесть ключей. И что, по-вашему, это должно было означать?

Мы все стали в одну длинную шеренгу. Фиби сказала: «Наверное, это оно», а Джоуи сказал: «Да», а затем почти сломал четвертую стену, мельком взглянув на аудиторию, прежде чем сказать: «Похоже на то…»

Но у нас не было той четвертой стены, которую можно было бы сломать; на самом деле ее никогда не было. Десять лет мы обитали в чужих спальнях и гостиных; в конце концов мы стали неотъемлемой частью жизни такого количества людей, что упустили то обстоятельство, что у нас вообще никогда не было четвертой стены, которую можно было бы сломать. Мы только что были шестью близкими друзьями и жили в квартире, которая казалась слишком большой, хотя на самом деле она была размером с телевизор в вашей гостиной.

А потом пришло время выйти из этой квартиры в последний раз. Теперь нас уже было восемь человек — шесть главных героев, плюс близнецы Чендлера и Моники в коляске.

Перед этим финальным эпизодом я отвел в сторонку сценаристку Марту Кауффман и сказал ей:

— Никто, кроме меня, об этом не позаботится… Слушай, можно это я скажу последнюю реплику?

Поэтому, когда мы все вышли из квартиры и Рэйчел предложила выпить на прощание кофе, именно я опустил занавес сериала «Друзья».

— Конечно, — сказал Чендлер, а затем как нельзя кстати в последний раз произнес:

— А где?

Мне очень нравится выражение лица Швиммера в тот момент, когда я произношу эту фразу. Это идеальная смесь симпатии и веселья — именно то, что сериал «Друзья» всегда дарил всему миру.

И на этих словах сериал закончился.

По правде говоря, мы все были готовы к тому, что сериал «Друзья» подошел к финалу. Начало этому положила Дженнифер Энистон, которая решила, что больше не хочет участвовать в шоу. А поскольку мы принимали все решения сообща, как группа, это означало, что мы все тоже должны были остановиться. Дженнифер хотела сниматься в кино. Я все это время снимался в кино; вот-вот должен был выйти на экраны фильм «Девять ярдов 2», который обязательно должен был стать хитом (тут нужна вставка — ослиная голова как символ того, как на самом деле был принят этот фильм). Но в любом случае, несмотря на то что это телешоу стало величайшим в мире, к 2004 году все истории Моники, Чендлера, Джоуи, Росса, Рэйчел и Фиби были уже в значительной степени отыграны. К тому же я обнаружил, что Чендлер рос намного быстрее, чем я. В результате — в основном из-за Дженни — десятый сезон оказался укороченным. Правда и то, что к этому моменту все персонажи в основном тоже были счастливы, а кто захочет смотреть, как кучка счастливых людей наслаждается своим счастьем? Ведь в этом нет ничего смешного…

23 января 2004 года. Ключи лежат на стойке, парень, очень похожий на Чендлера Бинга, уже сказал: «Где?», прозвучала композиция Embryonic Journey группы Jefferson Airplane, камера показала дверь квартиры, затем Бен, наш первый арт-директор и очень близкий друг, в последний раз прокричал «Все, закругляемся!» — и тут почти у всех брызнули из глаз гейзеры слез. Мы сняли 237 эпизодов, в том числе и последний, получивший вполне уместное название «Финальный эпизод». Энистон рыдала так, что мне спустя некоторое время стало казаться, будто во всем ее теле не осталось ни капли воды. Плакал даже Мэтт ЛеБлан. Только я ничего не чувствовал. Не могу сказать, было ли это следствием того, что я тогда принимал опиоид бупренорфин, или я просто полностью выгорел. (Для справки: бупренорфин — это детокс-препарат, и он превосходен, но… Этот препарат предназначен для того, чтобы помочь вам держаться подальше от других, «более сильных» опиатов, сам он никоим образом на вас не влияет. Но по иронии судьбы он одновременно является самым тяжелым наркотиком в мире. «Буп», или субоксон, никогда не следует принимать более семи дней. Но я, опасаясь неприятного детокса, принимал его восемь месяцев.)

Итак, вместо того чтобы рыдать, я медленно прошелся вокруг съемочного павильона Stage 24 со своей тогдашней девушкой, которую также вполне уместно звали Рэйчел. (После окончания работы над сериалом компания Warner Brothers переименовала павильон Stage 24 в Бёрбанке в The Friends, «Друзья»). Мы попрощались, договорившись скоро увидеться, как это делают люди, когда знают, что этого никогда не случится, а затем направились к моей машине.

Некоторое время я сидел в машине, стоявшей на парковке, и думал о том, как прошли эти десять лет. Я думал о фильме «L.A.X. 2194», о сумме в $ 22 500 и о Крэйге Бирко. Я думал о том, как последним прошел кастинг, и о той поездке в Вегас, где мы тусовались в битком набитом казино и никто не знал, кто мы такие. Я думал обо всех гэгах и дублях, о братьях Мюррей и о некоторых моих самых известных и слишком близких к правде фразах, например:

«Привет, я Чендлер, я вечно шучу в некомфортных ситуациях».

«До двадцати пяти лет я думал, что единственным ответом на „Я люблю тебя“ будет „Вот дерьмо!“».

«Ну разве может она и дальше быть не в моей лиге?»

Я думал о летних месяцах между восьмым и девятым сезонами, когда находился в реабилитационном центре, а журнал People в это время вынес на обложку сообщение о том, что я «счастлив, здоров и СТРАСТЕН!» («Смешной парень из сериала „Друзья“ рассказывает о слухах, о романах, о „последнем“ сезоне и о своей борьбе за трезвость, — гласил первый абзац статьи. — „Это было страшно, — говорит он. — Я не хотел умирать“) Я действительно провел то лето относительно трезвым и много играл в теннис.

Я думал о первом дне четвертого сезона, когда лето закончилось, а я совершенно открыто отправился в центр реабилитации. Неудивительно, что на первой после перерыва читке сценария все взгляды были обращены на меня. Мой приятель Кевин Брайт, один из исполнительных продюсеров шоу, открыл читку словами: «Никто не хочет рассказать, как он провел лето?» Я решил воспользовался возможностью растопить лед в наших отношениях и громко и отчетливо сказал: «Хорошо! Давайте я начну!», чем разрядил сильное напряжение в комнате. Все разразились смехом и аплодисментами за то, что я изменил свою жизнь и появился на читке свежим и готовым к работе. Наверное, и по сей день эта шутка остается самой умной из всех, которые я когда-либо отпускал.

Я вспомнил о том, как мне пришлось в течение последних нескольких сезонов умолять продюсеров не позволять мне больше говорить так, как Чендлер говорил раньше (я уже не говорю о том, как я мечтал избавиться от этих идиотских жилеток). Эта особая интонация — ну разве может что-то раздражать сильнее? Я наигрался этим до такой степени, что, если бы мне пришлось еще хоть раз поставить интонационное ударение не в том месте, где нужно, я бы просто взорвался. Поэтому в шестом и последующих сезонах я вернулся к обычному произношению своих реплик.

Я подумал о том, как я плакал, когда просил Монику выйти за меня замуж.

А еще я оставался собой, потому меня посещали черные мысли.

Что же будет теперь, когда я больше не буду загружен этой безумно веселой и творческой работой, на которую хочется ходить каждый день?

«Друзья» стали для меня самым безопасным местом, мерилом спокойствия; это они заставляли меня вставать с постели каждое утро, это они давали мне возможность немного спокойнее относиться к тому, что произошло накануне вечером. Это было время нашей полноценной жизни. Мы чувствовали себя так, как будто каждый день получали новые потрясающие новости. Даже я понимал, что только сумасшедший (а во многих моментах я таким и был) мог провалить такую работу.

Когда той ночью мы ехали домой по бульвару Сансет, я показал Рэйчел огромный рекламный щит фильма «Девять ярдов 2». Вот это я, хмурый 15-метровый парень в темном костюме, фиолетовой рубашке и галстуке, стою рядом с Брюсом Уиллисом, который одет в белую футболку, безрукавку и тапочки в виде кроликов. «УИЛЛИС… ПЕРРИ…» — сообщали двухметровые буквы, размещенные над рекламным слоганом фильма: «ИМ НЕ ХВАТАЛО ДРУГ ДРУГА. НА ЭТОТ РАЗ ИХ ЗАМЫСЕЛ СТАЛ ЕЩЕ ЛУЧШЕ». Итак, я стал кинозвездой. (Ну, вы помните, что я говорил про ослиную голову?)

Впрочем, даже без «Друзей» мое будущее выглядело весьма радужно. У меня выходил новый большой фильм; я снялся в двух эпизодах сериала «Элли МакБил» и в трех эпизодах сериала «Западное крыло», так что я повысил актерское мастерство, снимаясь и в серьезных произведениях, и в комедиях (за свои три эпизода в «Западном крыле» я получил две номинации на премию «Эмми»). Я также только что закончил работу над фильмом канала TNT «Триумф: История Рона Кларка». Это была история о реальном учителе из маленького городка, который устраивается на работу в одну из самых трудных школ Гарлема. Во всем этом не было ни единой шутки, все было настолько серьезно, что это просто сводило меня с ума. Поэтому за кадром я создал для себя персонажа по имени Рон Дарк, который был вечно пьян и постоянно матерился при детях. Несмотря на свою серьезность, фильм, вышедший в эфир в августе 2006 года, имел большой успех. Я получил номинации на премии Гильдии американских киноактеров, «Золотой глобус» и «Эмми». (Во всех трех номинациях я уступил Роберту Дювалю — и долго не мог поверить в то, что проиграл такому халтурщику.)

Впрочем, как я уже говорил, фильм «Девять ярдов 2» обернулся для меня катастрофой. Не уверен, что на этот фильм сходили даже самые близкие родственники и друзья. На самом деле, если присмотреться, то можно было увидеть, как на премьере зрители отводили взгляд от экрана. Я думаю, что на сайте Rotten Tomatoes у этого фильма нулевой рейтинг.

И именно в этот момент Голливуд решил больше не приглашать мистера Перри сниматься в кино.

* * *

Я специально договорился принять участие в программе «12 шагов Анонимных алкоголиков» на следующий день после записи последнего эпизода «Друзей». Это было сделано с явным намерением начать новую жизнь и ступить на правильный путь. Но, как оказалось, смотреть на чистый холст незанятого дня было для меня очень тяжело. На следующее утро я проснулся и подумал: «Чем же мне теперь заняться, черт возьми?»

А что, черт возьми, я мог бы сделать? Я подсел на буп, а новой работы не предвиделось. И это показалось мне страшно нелепым — ведь я только что закончил работу над самым популярным ситкомом в истории телевидения. Вдобавок ко всему, в моих отношениях с Рэйчел накапливались проблемы как из-за физической отстраненности, так и из-за эмоциональной близости. Куда ни кинь, всюду клин.

А потом я снова остался один.

Без смехотворно высокооплачиваемой работы, на которую можно было бы ходить только для того, чтобы сбылась твоя мечта, без изюминки в моей жизни все быстро пошло наперекосяк. Больше всего это было похоже на падение со скалы. В мой больной мозг снова стал закрадываться страх прихода других, более сильных наркотиков. А вскоре снова произошло то, что казалось невозможным: я начал пить и употреблять.

Слава богу, я никогда не был склонен к суициду, никогда не хотел умирать. На самом деле в глубине души у меня всегда теплилось какое-то подобие надежды. Но если считать смерть следствием того, что я принял нужное мне сейчас количество наркотиков, то получалось, что смерть — это то, что я должен был допустить. Вот как перекосило мои мысли — я смог удерживать в уме одновременно две вещи: я не хочу умирать, но если мне придется это сделать для того, чтобы загрузиться достаточным количеством наркотиков, то что же… Я отчетливо помню, как держал в руке таблетки и думал: «Это может меня убить», но все равно их принимал.

Очень тонкая и очень страшная грань. В пьянстве и наркозависимости я достиг такой точки, что стал пить и употреблять наркотики для того, чтобы забыть о том, сколько я пил и употреблял наркотики. И для того, чтобы вызвать такую амнезию, мне теперь требовались почти смертельные дозы.

А еще я был настолько одинок, что это причиняло мне боль; я чувствовал, что одиночество пропитало меня до костей. Внешне я выглядел самым удачливым парнем на свете, поэтому было всего несколько человек, которым я мог пожаловаться на жизнь без риска услышать что-то вроде «Да кто бы говорил…». И даже тогда ничто не могло заполнить дыру внутри меня. В какой-то момент я купил себе еще одну новую машину, но радостное волнение от этого события прошло примерно через пять дней. Я также регулярно переезжал с места на место. Приятные ощущения от нового дома с еще более шикарным видом из окна тянулись чуть дольше, чем от Porsche или Bentley. Но ненамного дольше… Кроме того, я настолько замкнулся в себе, что для меня стали почти невозможны нормальные отношения с женщиной, когда ты не только получаешь, но и отдаешь. Мне казалось, что в этом смысле лучше всего иметь «секс по дружбе», — только бы никому из партнеров не закралась в голову мысль, что мне этого безнадежно мало.

Я потерялся. Мне некуда было обратиться. Везде, где я пытался спрятаться, я уже бывал. Говорят, что алкоголики ненавидят две вещи: существующее положение вещей и перемены в существующем положении вещей. Я знал, что что-то должно измениться. Я не был склонен к суициду, но я умирал. И я был слишком напуган для того, чтобы что-то с этим сделать.

Мне нужен был золотисто-желтый свет. И я был бесконечно благодарен за то, что произошло в тот день в моем доме, потому что это дало мне новую жизнь. Мне в очередной раз подарили трезвость. Оставался только один вопрос: «А что мне делать с этим даром?» Раньше никакие меры долго не работали. Мне нужно было найти ко всему другой подход, иначе я — покойник. А я не хотел умирать, во всяком случае, до того, как научусь жить и любить. До того, как мир станет для меня более осмысленным.

Если бы моя привычка меня убила, то она убила бы не того человека. Я еще не стал в полной мере самим собой; я был только частью себя (и не лучшей частью). Мой путь к новой жизни должен был начаться с поиска работы — мне это показалось самым простым шагом. Единственная моя надежда была на то, что я сумею напрячь все свои силы. Я сумел провести немного времени в трезвом состоянии и, казалось, снова встал на ноги. У меня появилось несколько подруг из категории «секс по дружбе», но одна из них начала постепенно превращаться в нечто большее. Может быть, намного большее. Я умел заниматься сексом по дружбе — но это? В этом я разбирался не очень. Постепенно мне стало хотеться, чтобы она не уходила сразу после секса: «Почему бы тебе не остаться? Можно фильм посмотреть…»

Что я делаю? Я же нарушаю все правила!

* * *

Когда мы впервые встретились, ей было двадцать три, а мне тридцать шесть. На самом деле я знал, что ей двадцать три года, потому что сорвал вечеринку по случаю ее двадцать третьего дня рождения. Последовавший за тем наш первый, так сказать, сеанс поцелуев проходил на заднем сиденье совершенной убитой «Тойоты» (подумать только, я потратил столько денег на модные авто, а оказался на заднем сиденье обшарпанной машины Corolla). Когда мы закончили, я сказал: «Ухожу из машины в основном потому, что мне тридцать шесть».

Так начались два года, которые вместили в себя, вероятно, рекордное количество половых актов без каких-либо обязательств. Мы оба скрупулезно следовали правилам свободных отношений. Мы находились на одной волне. Мы никогда не ходили вместе ужинать, никогда не говорили о семьях друг друга. Мы никогда не обсуждали то, что происходило в жизни партнера в отношении других людей. Вместо этого мы обменивались сообщениями и звонками примерно такого содержания: «Как насчет четверга, в семь вечера?»

Сначала она была очень колючей. Помню, как-то в самом начале отношений я сказал ей, что буду в костюме и что, по-моему, мне он идет.

— Я ненавижу костюмы, — сказала она в ответ.

В конце концов я избавил ее от безапелляционности, но на это ушли годы.

* * *

В одном справочнике для актеров написано, что нужно постоянно пробовать делать что-то новое и пересиливать себя. (На самом деле я, скорее всего, прочитал об этом в книге, которую подарил мне отец, — той самой, на обложке которой он написал «Еще одно поколение спускается в ад».) Если вы преуспели в комедии, то нужно сделать поворот направо и стать драматическим актером. Вот такой у меня был план. С одной стороны, я не мог уйти на пенсию; с другой — как взрослый человек я не мог тратить столько времени на видеоигры. Как сказала мне однажды моя партнерша по сексу без обязательств, «ты живешь жизнью пьяницы и наркомана, только не пьешь и не колешься». (Она еще была и очень умной — разве я об этом не говорил?)

Я оказался на распутье. Что вы делаете, если вы актер, вы богаты и знамениты, но вам неинтересно быть богатым и знаменитым?

Ну, остается либо уйти на пенсию (а вы для этого слишком молоды), либо поменять амплуа.

Я сообщил своему менеджеру и всем агентам, что теперь ищу работу только в драмах.

Я попробовал себя в этом жанре и добился весьма хороших результатов с сериалами «Западное крыло», «Элли МакБил» и теледрамой «Триумф: История Рона Кларка», так что обращение к драме не казалось мне каким-то сумасшедшим ходом. Я проходил кастинг на несколько серьезных фильмов, но не попал ни в один из них. Я снял несколько независимых фильмов, в которых тоже очень старался, но и это не сработало.

А потом появился этот, можно сказать, раскаленный добела сценарий…

Я никогда не видел проекта, который излучал бы столько тепла, — он просто притягивал мое внимание. Сериал «Студия 60 на Сансет Стрип» (автор сценария Аарон Соркин, режиссер Томас Шламми) стал продолжением их шоу «Западное крыло». На двоих они тогда получили около пятнадцати «Эмми», так что их новый проект, запущенный осенью 2005 года, вызвал невиданный ажиотаж. Я никогда не видел проекта, за которым стояла бы такая сила еще до того, как он был запущен. Ради того, чтобы заполучить этот проект, NBC и CBS сошлись в схватке, словно гладиаторы, и NBC в итоге выиграла, предложив около 3 миллионов долларов за каждый эпизод. Той осенью куда бы я ни посмотрел, всюду видел человека, который говорил о «Студии 7 на Сансет Стрип» (первоначальное название сериала). Я был в Нью-Йорке, где заканчивал «Триумф: История Рона Кларка» и жил в своем самом любимом отеле в мире — это был Greenwich в Трайбеке. Мне очень хотелось прочитать этот сценарий. Поскольку я находился на Восточном побережье, сценарий никак не мог попасть в мой отель раньше чем в 22:00, поэтому я сидел и ждал.

Аарон и Томми своим «Западным крылом» изменили подход Америки к просмотру сериалов. С помощью интонации и ритма речи Чендлера Бинга я изменил то, как Америка говорила по-английски. Казалось бы, это была мощная комбинация.

К 23:30 я прочитал сценарий и принял решение вернуться на сетевое телевидение.

Главными героями сериала были Мэтт Альби, ведущий сценарист «Студии 7» (видимо, Аарон писал эту роль, имея в виду меня), и Дэнни Трипп, его коллега-шоураннер, которого должен был сыграть блестящий и добрый Брэдли Уитфорд. Эта пара пытается спасти шоу под названием «Студия 60 на Сансет Стрип». Все это немного походило на сериал 1970-х годов «В субботу вечером в прямом эфире».

Перед тем как был снят первый отрывок, был написан весь «гигантский хит, получивший премию Эмми». Над ним работали Соркин, Шламми и я. Скажите, что тут могло пойти не так?

Первой проблемой стало финансирование. Мне здорово повезло с «Друзьями», но я понимал, что мне будет трудно снова получить такие же деньги, тем более в ансамблевом шоу о комедийной телепрограмме… Разговор шел примерно так (представьте себе, что менеджер говорит голосом Соркина):

Я: Я очень хочу сделать это.

Менеджер: Ну, никто не делает такие вещи лучше, чем Соркин.

Я: Это было бы моим возвращением на телевидение, это правильный путь.

Менеджер: Единственная проблема — это предложение.

Я: Предложение? Что это?

Менеджер: Предложение — это то, что вы получаете за серию…

Я: Это я знаю. Спасибо. Я имел в виду сумму.

Менеджер: $ 50 000 за эпизод.

Я: На съемках «Друзей» я получал больше миллиона за серию. Разве мы не можем и здесь поднять что-то подобное?

Менеджер: Нет, не похоже. Они хотят, чтобы это было настоящее ансамблевое шоу, и эту сумму они предлагают всем.

Я: Не могу поверить в то, что мне придется отказаться от лучшего сценария ТВ-шоу, который я когда-либо читал.

Мой менеджер, благослови его бог, не сдавался. Он указал продюсерам на то, что, хотя «Студия 60 на Сансет Стрип» действительно задумывалась как ансамблевое шоу, как только на сцену выходил я, речь сразу заходила о моем персонаже, и потому я не вписывался в ансамбль и мог требовать больше. Именно это в итоге и произошло. Используя этот аргумент, после примерно шести недель переговоров мы отказались от их идеи ансамбля. Меня должны были объявить звездой шоу, а звезды получали до $ 175 000. Для недельного заработка это потрясающая сумма, но чуть раньше ЛеБлан за роль Джоуи получал $ 600 000 в неделю. Впрочем, в конце концов возобладал мой интерес к сценарию (каждый актер ищет хороший материал!), и я согласился на небольшой гонорар. Формирование актерского состава завершилось тем, что в него вошла моя хорошая подруга Аманда Пит.

Мы сняли пилотный эпизод. Он оказался настолько хорош, что выигрывал в сравнении с любыми другими «пилотами», которые я когда-либо видел. В нем была энергия, что редко встречается на телевидении. Фанатам он тоже понравился. В общем, интерес к новому сериалу был огромный. (После «Друзей» все мои шоу начинались с огромного интереса публики, который потом вдруг бесследно исчезал.) Второй эпизод «Студии 60» собрал буквально вдвое меньше людей, чем первый. Шоу никого не заинтересовало. И мне потребовались годы, чтобы понять, почему это произошло.

В сериале «Студия 60 на Сансет Стрип» был фатальный изъян, который не смогли исправить ни хороший сценарий, ни хорошая режиссура, ни хорошая игра актеров. В «Западном крыле» ставки были настолько высоки, насколько вы могли это себе представить: ядерная бомба нацелена на Огайо, разгребет ли президент это дерьмо? Люди в Огайо настраивались на подобное шоу только для того, чтобы точно узнать, что может случиться, если их на прощание попросят поцеловать собственные задницы ввиду приближения межконтинентальной баллистической ракеты.

Очень небольшая группа людей, включая меня, понимает, что для шоу-бизнеса правильно подобранная шутка — это вопрос жизни и смерти. Мы с ними странные, скрюченные люди. А вот жители города Кантон в штате Огайо, посмотревшие «Студию 60 на Сансет Стрип», наверное, подумали: «Это же просто шутка, почему после нее вы никак не можете успокоиться?» Конечно, наши шутки не выдерживали сравнения с шутками британской комик-группы «Монти Пайтон». Это они придумали шутку о писателе Эрнесте Скрибблере, который сочиняет самую смешную шутку в мире и тут же сам умирает от смеха. Шутка оказалась настолько смешной, что, переведенная на немецкий, убила множество нацистов. (Что интересно, британцы оказались невосприимчивы к переведенной шутке, потому что они не понимают по-немецки, а «настоящий немецкий» в убийственной шутке представляет собой тарабарщину.) А где бы могло найти своих преданных ценителей наше шоу? В Рокфеллер-центре? У дверей клуба Comedy Store на бульваре Сансет? Может быть. Но помимо этого нужно, чтобы основной замысел шоу, как говорится, дошел до последних рядов. Попытка пристроить «Западное крыло» к комедийному шоу не удалась и вряд ли когда-нибудь удастся.

На уровне конкретики я обнаружил, что рабочая обстановка на съемках сериала «Студия 60 на Сансет Стрип», меня разочаровывает — в отличие от той, что была на съемках «Друзей» и даже «Девяти ярдов». Аарон держал всех в ежовых рукавицах, и ему это нравилось до такой степени, что на съемочной площадке всегда находился специальный человек со сценарием, который следил за тем, чтобы, если в оригинале написано «он злится», а я или кто-то другой из актеров произносил это скороговоркой, «онзлится», всю сцену переснимали; все велено было играть именно так, как это было написано. (Я прозвал ассистента режиссера Ястребом; честно говоря, у нее была ужасная работа, ей приходилось все время не спускать глаз с кучи творческих типов, пытающихся вопреки указаниям играть на полную катушку.) К сожалению, иногда немного иное чтение строки было лучшим вариантом из всех, но все равно в фильм попадал не лучший вариант, а тот, который посчитали идеальным. В действительности система сценариста Аарона Соркина и режиссера Томми Шламми никогда не была ориентирована на актера. В силу этого речь чаще шла о правильном прочтении текста, как если бы это был Шекспир. Честно говоря, однажды я слышал, как кто-то на съемочной площадке так и сказал: «Это Шекспир».

У меня также был другой взгляд на творческий процесс в целом: я привык предлагать свои собственные идеи, но Аарон ни одну из них не принял. У меня были определенные мысли и по поводу сюжетной арки моего персонажа, но они, как оказалось, тоже не приветствовались. Проблема состояла в том, что я не просто говорящая голова. У меня есть мозги, в частности комедийные. Конечно, как писатель Аарон гораздо лучше меня, но в умении смешить он меня не опережает (правда, однажды он был столь любезен, что назвал «Друзей» своим любимым сериалом). А в шоу «Студия 60 на Сансет Стрип» я играл комедийного писателя. Мне казалось, что у меня есть несколько идей относительно того, как позабавить публику, Аарон на 100% из них сказал «нет». Конечно, это его право, и его не смущает, что именно так ему нравится управлять своим проектом. Просто меня это разочаровало. (Том Хэнкс рассказывал мне, что с ним Аарон поступил точно так же.)

Думаю, мне повезло, что я рано понял, что участие в успешном телешоу уже ничего не исправит. Шоу вышло из-под контроля руководства, «пилот» собрал крутые 13 миллионов зрителей, значительную часть рекламной аудитории и выглядел очень солидно. Отзывы прессы тоже были положительными. Еженедельник Variety писал: «Трудно не болеть за „Студию 60 на Сансет Стрип“, сериал, который сочетает в себе захватывающие диалоги Аарона Соркина и его готовность воплощать большие идеи с невероятным актерским составом». The Chicago Tribune пошла еще дальше, написав мне любовное письмо и сказав: «„Студия 60“ не просто хороша, у нее есть потенциал для того, чтобы стать классикой маленького экрана». Но проблема осталась: это было серьезное шоу о комедии и качественном телевидении, как будто эти две вещи были так же важны, как и мировая политика. Недавно я прочитал один очень поучительный критический отзыв о «Студии 60», опубликованный на ресурсе Onion’s A.V. Club. Его автор Нэйтан Рабин, написавший свою рецензию несколько лет тому назад, сразу после выхода шоу в эфир, согласен с тем, что пилотная версия — это отдельное произведение.

«Как и большая часть публики, я смотрел пилотный эпизод в состоянии лихорадочного ожидания премьеры вечером 18 сентября 2006 года. Когда эпизод закончился, мне, конечно, не терпелось узнать, что будет дальше. Несколько месяцев тому назад я его пересмотрел… На что я сильнее всего отреагировал при повторном просмотре, так это на ощущение бесконечных возможностей. „Студия 60“ могла пойти куда угодно, в этом сериале можно было делать что угодно. И это „что угодно“ можно было бы делать с самыми замечательными актерами последнего времени. Пилотный эпизод сериала „Студия 60“ и при втором просмотре все еще излучает свой потенциал, даже когда ты знаешь, что он был обречен на фатальную нереализованность».

Рабин также указывает на то, что шоу, вероятно, слишком серьезно относилось к самому себе (учитывая то обстоятельство, что, вообще-то, это должно было быть шоу о приколах) и что абсолютный контроль Соркина над этим шоу не оставлял ни глотка свежего воздуха ни для кого другого.

Высокомерие Аарона Соркина дошло до того, что он прописывал каждый эпизод. Да, штатные сценаристы то здесь, то там отмечались титрами «сюжет такого-то», но в итоге сериал «Студия 60» оказался шоу одного человека: в нем доминирует голос Соркина… В таком оригинальном и странном виде «Студия 60» продолжает существовать, но не как выдающееся произведение, а как эпическая, хотя иногда и забавная блажь.

Ну, и, конечно, изменились времена. Мы вышли в эфир со «Студией 60» как раз в то время, когда телевидение начало превращаться в животное совершенно другого вида. Концепция «свидания перед телевизором», в рамках которой были сняты «Друзья» или «Западное крыло», начала давать сбои. Теперь люди записывали шоу на видеомагнитофоны, чтобы спокойно посмотреть их позже, а это влияло на рейтинги. Они, в свою очередь, теперь стали относиться к истории шоу, а не к самому шоу, которое в остальном могло по-прежнему оставаться хорошим.

К концу первого (и единственного) сезона зрители стали демонстрировать склонность соглашаться с оценкой Рабина. Количество зрителей сократилось до четырех миллионов, и только 5 процентов телевизоров были постоянно настроены на это шоу.

Мы были обречены на неудачу.

Я особо не страдал от успехов и неудач — как я уже говорил, популярное телешоу не могло заполнить мою душу. Ее в любом случае должно было заполнить что-то другое.

* * *

Два года «секса без обязательств» переросли в любовь. Это был один из самых «нормальных» периодов моей жизни. Правда, иногда у меня тоже случались небольшие промахи, я тогда принимал две дозы препарата оксиконтин, после чего шесть дней должен был проходить детоксикацию. Между тем наши отношения углубились настолько, что теперь мне нужно было срочно задать ей один вопрос.

В один прекрасный день я сказал: «Думаю, мы должны перестать себя обманывать. Мы любим друг друга». Она ничего мне не возразила. Я любил ее, очень сильно любил. Тем не менее наши интимные проблемы не обошло то обстоятельство, что мы оба были увлечены работой. Мой страх, что она уйдет, все еще был на месте, просто глубоко окопался. И кто знает, возможно, она тоже боялась, что я ее брошу.

Тем не менее момент истины настал.

На Рождество я заплатил огромную сумму художнику, который написал наш двойной портрет. Наши отношения всегда были связаны как с сексом, так и с текстами — по крайней мере, в течение первых четырех лет. Как я узнал от своего бизнес-менеджера, за это время мы друг другу отправили и получили примерно 1780 писем. Итак, в правом нижнем углу картины, как всегда, сидела она со свежим номером The New York Times и бутылкой воды, а в левом нижнем углу находился я — в футболке с длинным рукавом, поверх которой была надета другая футболка — я всегда так ходил. В руках у меня была банка Red Bull, а просматривал я Sports Illustrated… Поскольку все это время мы переписывались, то художник добавил 1780 сердечек, по одному для каждого письма, и соединил их вместе, чтобы получилось одно огромное сердце. Я никогда раньше не тратил такие деньги на подарок. Я любил эту женщину и хотел, чтобы она это знала.

Мой план состоял в том, чтобы вручить ей картину, а затем задать один вопрос — ну, вы знаете какой. Мне не нужно рассказывать вам, как все это происходит, тем более что… Ну, я никогда ее об этом не спрашивал. Я подарил ей подарок, она была очень тронута им и сказала: «Мэтти, мое сердечко… Что ты делаешь с моим сердечком».

Настал нужный момент. Все, что мне нужно было сделать, — это сказать: «Дорогая, я люблю тебя. А ты?» Но я этого не сказал. Все мои страхи вздымались, как змея, которая, как я боялся, придет за мной… Было это за год до того, как я встретил ее, в то время, когда я видел Бога, но мало чему у Него научился…

Я сразу же перешел на режим этого гребаного Чендлера Бинга.

— Эй-эй-эй! — дурным голосом заорал я к ее ужасу. — Посмотрите на это! — в последний раз в своей жизни я воспроизвел интонацию этого гребаного Чендлера.

В общем, я упустил момент. Может быть, она этого и ждала, кто знает. Я был от него в паре секунд… Несколько секунд — и вся жизнь. Я часто думаю о том, что если бы я сделал тогда предложение, то сейчас у нас уже было бы двое детей и дом без вида из окна. Кто знает, понадобился бы мне тогда такой вид, потому что смотрел бы я на нее и на детей. А вместо этого мы имеем какое-то чмо в возрасте пятидесяти трех лет, которое в одиночестве сидит в своем доме и смотрит вниз на беспокойный океан…

Я так и не задал ей этот вопрос… Я был напуган, или сломлен, или скрючен… Я оставался полностью верен ей все то время, включая последние два года… Два года, в течение которых я по какой-то причине больше не хотел заниматься с ней сексом. Два года, в течение которых никакая парная терапия не могла объяснить, почему я… Я никогда не задавал этого проклятого вопроса… Почему я сейчас смотрю на нее только как на лучшего друга? Да, это мой лучший друг, мой приятель. Я не хотел терять своего лучшего друга, поэтому и тянул два года эту канитель.

Тогда я не понимал, почему у нас закончился секс. Теперь знаю: виной всему тот крадущийся, ноющий, бесконечный страх, что если мы станем еще ближе, то она увидит, какой я на самом деле, и бросит меня. Видите ли, в то время мне не очень нравился настоящий я. Кроме того, возникли проблемы, связанные с разницей в возрасте. Она всегда хотела выйти из дома и заняться чем-то вне его стен, а я жаждал более замкнутой жизни.

Но были и другие проблемы. Ее целеустремленность в отношении своей карьеры повлияла на мой тогдашний подход к жизни. А он тогда заключался в том, чтобы почти ничего не делать. Я фактически ушел на пенсию и действительно не думал о том, что когда-нибудь снова буду работать. Я был безумно богат, поэтому просто играл в видеоигры и тусовался сам с собой.

Ну а теперь? Что я буду делать теперь?

Как что? Прилагать усилия!

Для начала я создал телешоу «Мистер Саншайн». Я согласен с теорией о том, что жизнь не пункт назначения, а путешествие. До этого я никогда ничего не писал, так что это было моим первым опытом. Разработать шоу для ТВ-канала о том, о чем вы на самом деле хотите написать, практически невозможно. На этой кухне так много поваров (руководителей и других писателей, которые все время настаивают на том, что и им есть что сказать), что воплотить на экране свое видение могут только такие люди, как Аарон Соркин.

«Мистер Саншайн» строится вокруг моего персонажа, парня по имени Бен Донован, который управляет спортивной ареной в Сан-Диего; мою начальницу играет Эллисон Дженни. Один из главных недостатков Бена — его неспособность общаться с женщинами… И я даже успел пошутить на эту тему после титров фильма: моя продюсерская компания была названа там «Ангедония» (это психическое расстройство в виде потери чувства радости), а на рекламной карточке, которую мы создали, была карикатура, изображающая, как я помираю от скуки на американских горках. Несмотря на то что я вложил в это шоу всего себя, оно имело большой успех только в течение примерно двух недель, а потом все человечество решило, что оно больше не желает его смотреть.

Тем не менее это был очень ценный опыт, потому что я научился делать телешоу с нуля. Это одна из тех вещей, которые могут выглядеть просто, но на самом деле они невероятно сложны и похожи на науки вроде математики или искусство реального разговора с другим человеком. Мне было весело, но это был марафон, а я спринтер. И вообще, быстро превратить трезвого богатого человека, играющего в видеоигры, в невероятно занятого профессионала было не самой удачной идеей. На самом деле шоу быстро одержало победу над моей трезвостью, и в результате я снова сорвался…

Я хотел выйти «На старт» новой передачи… Нет, не так! «На старт!» — так называлось еще одно шоу; оно рассказывало о ведущем спортивной программы, который пытается пережить смерть своей жены. Компания NBC прилагала титанические усилия по продвижению этого шоу (они даже транслировали его во время Олимпиады), так что премьеру этого действа посмотрели 16 миллионов человек. Но можете ли вы представить себе комедию о моральной поддержке людей, потерявших своих близких? Финал шоу в апреле 2013 года собрал всего лишь два с половиной миллиона зрителей. Таким образом, шоу, которое я вел, развалилось, и его пришлось отменить. Мне нечего было делать и некого любить, и я снова впал в ступор, но на этот раз быстро поймал момент, когда это произошло, и зарегистрировался в реабилитационном центре в штате Юта.

Именно там я встретил консультанта по имени Бёртон, который был чем-то похож на магистра Йоду. Бёртон сказал, что мне нравятся драма и хаос вокруг проблем с зависимостью.

— О чем ты говоришь? — сказал я. — Эта история разрушила всю мою жизнь, лишила меня всего хорошего, что у меня было.

Я был очень зол.

Ну а что, если он прав?

Интерлюдия

Карманы

Находясь в палате нью-йоркского лечебного центра, я снова подсел на опиаты. Детокс не срабатывал, организм постоянно требовал наркотиков. Я рассказал об этом и лечащему врачу, и консультанту — да мне особо и не надо было им ничего говорить: я трясся и дергался, и причины этого были совершенно очевидны.

Но они не сделали ни-че-го. Я был потерян. Я был болен. Пришло время брать это дело в свои руки.

Я взял телефон и сделал некоторые приготовления.

Правила пребывания в больнице гласили, что если вы покидали ее здание, то сразу после возвращения должны были сдать анализ мочи. Итак, я вышел на улицу, встретил нужную мне машину, передал человеку немного денег и получил несколько таблеток. Вернувшись в лечебный центр, я направился прямо в ванную, сделал анализ мочи и проглотил три таблетки.

Гениально, да?

Но не тут-то было…

Как только таблетки подействовали и по телу разлился теплый мед, в тот самый момент, когда я перестал дрожать, в дверь палаты постучали.

О фак! Фак, фак, фак!

Вошли консультант и одна из медсестер.

— Нам позвонили и сказали, что за пределами учреждения была совершена сделка с наркотиками, — объявил консультант. — Мне нужно проверить вашу одежду.

Да твою же мать!

— Разве? — сказал я, широко раскрыв глаза от фальшивого удивления. — Да никаких таблеток вы у меня не найдете. Я в порядке, — сказал я, уже понимая, что таблетки у меня найдут, а что касается порядка, то его и близко не было.

Конечно же, таблетки находились у меня в кармане (я сам их туда и положил). Таблетки забрали и сказали, что со мной будут разбираться завтра утром. Это означало, что я буду находиться под их действием еще около четырех часов, но на следующий день меня ждала адская расплата.

На следующий день в 10 часов утра все сильные госпиталя сего собрались в этом ужасном месте в тесный круг. Их вердикт был прост: «Пошел вон!»

— Вы что, меня выгоняете? — сказал я. — Я, бл…ь, не могу поверить своим ушам. Это рехаб для нарков или что? Почему вы все так удивлены, бл…ь, что здесь кто-то закинулся? Я говорил вам двоим, что болен, а вы ни хрена не сделали — какого же хрена я должен был сидеть и ждать неизвестно чего? И пожалуйста, ради бога, сотрите со своих лиц удивление. Да, я наркоман и принимал наркотики!

…После нескольких телефонных звонков меня отправили в какой-то неизвестный мне реабилитационный центр в Пенсильвании.

Но и там я не задержался: меня перепасовали в другой штат, как мячик в автомате для игры в пинбол. О радость! В этом заведении было разрешено курить! Сразу после прибытия я выкурил свою первую сигарету за девять месяцев, и это было ужасно приятно.

Но была тут и небольшая проблема: в то время я был зависим от шести миллиграммов ативана, а на новом месте ативан почему-то не выдавали. Наверное, это можно было проверить еще в Нью-Йорке, но никто этого не сделал. Мой собственный опыт и годы бесед с другими наркоманами привели меня к мысли, что большинство таких мест — в любом случае полное говно. Здесь одержимы одним: воспользоваться больными нуждающимися людьми для того, чтобы обналичить свои нехилые зарплаты. Вся эта система коррумпирована, она прогнила полностью.

Не верите? Спросите меня! Я — эксперт. Я вложил миллионы долларов в эту «систему».

Так помогли мне мои деньги или навредили? Смог бы я потратить все деньги на наркоту и алкоголь? Легче бы мне стало после этого или труднее?

Как я рад, что мы этого никогда не узнаем…

8