– Вот вы и идите туда, где свободно.

– Чего? – Один из трех цокнул языком и отвернулся.

– Быстро уходите с этого места, – отчеканил Дзиро.

Один студент начал сползать со стула, что-то злобно бормоча себе под нос. Двое других последовали его примеру. Сутулясь, они поднялись на ноги и уже собирались пересесть за соседний столик, как вдруг Дзиро преградил им путь.

– Нет, я же сказал – идите туда, где свободно!

Они в замешательстве переглянулись. Но Дзиро уже начал подталкивать их, умело направляя в нужную сторону, как направляет стадо пастух. Мибу с приятелями следили за этими передвижениями, предвкушая что-то необычное.

– Туда! – Дзиро указал на дверь туалета.

Один из парней резко дернулся в сторону, споткнулся и чуть не упал.

– Давайте заходите, – сказал Дзиро, продолжая мягко, но неуклонно подталкивать их ко входу в туалет.

Один за другим все трое скрылись в туалете, площадь которого не превышала полутора квадратных метров. В проеме закрывающейся двери они были похожи на пассажиров, набившихся в крохотный лифт.

Дзиро сел за столик, Мибу и двое студентов сели рядом с ним.

– Теперь, – сказал Дзиро, – когда они выйдут, мы здорово над ними посмеемся.

Вчетвером, включая и самого Дзиро, они с интересом следили за дверью. Она приоткрылась, но тут же снова захлопнулась. Было ясно, что троице тесно внутри и что, поджидая удобного момента, чтобы выйти из туалета, они толкаются и пихают друг друга.

Вдруг дверь с треском распахнулась, и первый парень припустил наружу. Мибу с приятелями захохотали, наблюдая за его бегством. Затем вышел второй и, старательно отворачиваясь, прокрался мимо них. Его тоже встретил дружный хохот. Чуть погодя появился третий студент – он поправлял на ходу цветной платок в нагрудном кармане, изо всех сил пытаясь выглядеть спокойным. И снова раздался громкий смех.

«Какой же все-таки он замечательный, наш капитан!» – с восторгом думал Мибу.



Мибу ни разу не говорил с Дзиро на серьезные темы. Лишь однажды, когда они случайно встретились в городе у клумб рядом с библиотекой, Мибу спросил, глядя на группу местных детишек, игравших возле домов через дорогу:

– А вы бы хотели детей, Кокубу-сан?

– Детей? Я об этом еще не думал. Не знаю… Но наверное, если бы у меня был ребенок, я бы его любил.

– Но у вас наверняка будут дети. Рано или поздно у всех будут.

– Да. Это очень любопытно.

– Интересно все-таки, когда это произойдет, совсем скоро или в далеком будущем?

Дзиро побледнел, краски мгновенно сошли с его лица, как сорванная сильным порывом ветра серебряная фольга. Мибу даже не заметил, что произнес запретное слово.

– Люди рождаются и умирают, – продолжал он, – умирают и рождаются. Это так скучно и однообразно. Вы согласны со мной?

– Ты сам до этого додумался или в книжке прочитал?

– Сам. Я просто вдруг подумал об этом…

– Лучше тебе думать поменьше. Особенно о том, что случится в будущем. Ты еще молодой об этом думать.

– Как раз потому, что молодой, я и думаю о будущем. Возлагаю надежды, – сказал Мибу.

– Я тоже, как ты выражаешься, возлагаю надежды. Но у меня нет времени на то, чтобы думать о пустяках.

Глядя на капитана, Мибу буквально всем своим существом ощутил, что настоящее – жаркое сияние, коснувшееся и его, – висит у Дзиро перед глазами ярко-красным шаром, на который он смотрит неотрывно.

– Я бы хотел научиться фехтовать так же хорошо, как и вы.

– Это дело тренировки. Главное – тренироваться.

5

Летний лагерь фехтовального клуба обосновался в Таго, рыбацкой деревне на западном побережье полуострова Идзу. Начало двенадцатидневного заезда запланировали на двадцать третье августа. Глава деревенской управы, который когда-то окончил их университет, помог подготовить все необходимое и обустроиться.

Их поселили на территории буддийского монастыря Энрюдзи. Местный праздник в Таго проходил двадцать первого августа; когда он заканчивался, гости разъезжались, а небольшие рыболовецкие суда выходили в сторону Огасавары на ловлю скумбрии, некоторые доплывали даже до Сайпана. Деревенские улицы пустели.

В одной из местных народных песен говорится:

В Идзу много пристаней,Лучше Таго ни одной.Приезжай и посмотриТы на горы рыбные.С севера Има-гораК югу повернулася.На полях ступенчатыхЦветы распускаются.

Горы действительно обступили Таго – она располагалась между двумя грядами вулканической цепи Нэкко, и равнинные участки составляли всего лишь пять процентов от общей территории деревни. В ней насчитывалось около тысячи домов.

Порт был одним из самых красивых на Идзу, на входе его глубина достигала пятидесяти пяти метров. В общей сложности жители деревни владели двадцатью четырьмя дизельными судами для ловли скумбрии и тунца. Дополнительными достопримечательностями считались три маленьких и неприступных островка неподалеку от входа в порт – Тагосима, Сонносима и Бэнтэндзима, – которые приятно разнообразили пейзаж.

Помимо рыболовства местные занимались разведением цветов на горных склонах. Еще отсюда по всей Японии поставляли стручковый горох. Однако жизненно необходимые товары в деревне не производили, их доставляли из других мест, так что было решено назначить на каждый день дежурных, в обязанности которых входило составление меню, покупка самых питательных продуктов по наиболее низкой цене и готовка.

Монастырь Энрюдзи располагался на окраине деревни у горы Отаго, по ту сторону туннеля. Рядом с монастырем стояла новая школа с хорошим физкультурным залом, отведенным для ежедневных тренировок фехтовальщиков.

Тридцать восемь человек из клуба погрузились в Нумадзу на кораблик, который, проплыв вдоль западного берега Идзу, доставил их в Таго. Когда они добрались, уже стемнело. В монастыре в их честь устроили банкет с обильным угощением, которое специально по такому случаю заказал глава управы. Наутро и во все последующие дни их ждали изнурительные тренировки. Лето было в самом разгаре, жара стояла невыносимая, и некоторые из обитателей лагеря с нетерпением ждали возможности искупаться в море. Но Дзиро с самого начала пресек эти поползновения.

– Плавание, – сказал он тоном, не терпящим возражений, – это серьезная нагрузка на весь организм. Поэтому держитесь от воды подальше, в том числе во время отдыха. Отдыхать – значит полностью освободить организм от нагрузок. Так что учтите – море здесь совсем рядом, но для вас оно не существует. Если вы обращаете на него внимание, значит не полностью выкладываетесь на тренировке.

После паузы он продолжил:

– Первокурсникам хочу сказать – сегодня ваш последний шанс как следует поесть. Впрочем, в ближайшие три дня вы настолько устанете, что аппетита у вас, скорее всего, не будет. Но волноваться не стоит, на четвертый день, думаю, все вернется в норму.

Пока Дзиро произносил это своеобразное напутствие команде, собравшейся в слабо освещенном главном зале, он вдруг вспомнил разговор с Киноути. Незадолго до их выезда тот сказал:

– Когда будешь их натаскивать, обращайся с ними чуть помягче. Например, можешь постараться как-нибудь разнообразить их отдых.

– Это их только разбалует, – с достоинством возразил Дзиро.

Он был тверд в своих намерениях. Начиная с завтрашнего утра они будут тренироваться, пока не рухнут от изнеможения. В конце концов, в этом заключается его работа – помочь им распробовать то, что находится за чертой переутомления: неяркое, как занимающаяся заря, осознание своей телесности; свежее чувство освобождения от всего лишнего, которое познаёшь лишь через смертельную усталость. Все это сам Дзиро знал не понаслышке.

– Мы приехали сюда страдать и мучиться, а не получать удовольствие. Не забывайте об этом.

Такими словами закончил Дзиро свое первое обращение.



Наступило первое утро занятий.

Над тридцатью семью телами, лежащими на матрасах на полу главного зала, раздался голос дежурного:

– Па-адъем!

В первый день все пребывали в возбуждении от новизны происходящего. Свежие – ни одного заспанного лица, – они, толкаясь, бегали туда-сюда, чтобы успеть за отведенные десять минут убрать матрасы и умыться.

– Вы бестолково суетитесь и зря тратите время! – громко сказал Дзиро. – Надо было разделиться на две группы: первые сначала убирают матрасы, потом моются, вторые – наоборот. Если бы вы были организованнее, это не заняло бы у вас столько времени. Мибу, открой ставни!

Мибу охватило приятное щемящее чувство. Все внутри него ликовало – он первый, к кому обратился сегодня Дзиро. Он подбежал к тяжелым деревянным ставням и, навалившись всем весом, развел створки в стороны. Их взорам предстало море, запретное море, сияющее под лучами солнца, встающего над горами на востоке.

– Давайте пошевеливайтесь. Десять минут уже давно закончились! – прикрикнул Дзиро.

Через четверть часа началась тренировка: пятнадцать минут они сидели на плотно сведенных коленях на покрытом татами полу главного зала.

В половину седьмого приступили к первому этапу, который продолжался примерно час.

Одетые в синие хакама и беговые кроссовки, они собрались в монастырском дворе, наполненном щебетанием ласточек. Вокруг не было видно ни одного монаха, но двор аккуратнейшим образом подмели, так что даже крошечная тень казалась вычищенной чуть не до блеска.

Им предстояло пробежать три тысячи метров. Сначала вниз по каменной лестнице, потом по обочине шоссе вдоль моря. Через туннель Отаго, по деревенским улицам до южной оконечности деревни. В одну сторону – полторы тысячи метров, а в оба конца получалось около трех километров.

Рыбацкая деревня уже давно проснулась. Сегодня, как и в другие дни, рыбаки отправлялись в дальние рейсы. По дороге в гавань шли женщины и девушки – провожать мужчин.

– Раз-два, раз-два! – отсчитывал ритм Дзиро, ловя краем правого глаза ослепительное сияние того самого моря, на которое сам же наложил строжайший запрет.

На обратном пути было очень тяжело подниматься по каменным ступеням. Но когда они вернулись в монастырь, Дзиро, не давая им передохнуть, начал разминку.

Наконец разминка закончилась.

– Возьмите мечи и встаньте в круг… Ну, что вы там валандаетесь?! Бегом, бегом!

Солнце уже припекало. Они встали в круг, и каждый произвел по триста-четыреста ударов, короткими сериями по десять каждая, громко и размеренно считая. За этим последовало еще полторы сотни ударов, на этот раз настолько быстрых, насколько было возможно.

Администратор клуба Ямагиси, который обычно не принимал участия в тренировках, на этот раз махал мечом со всеми наравне. Бесстрастное, с припухшими тяжелыми веками лицо Мураты, методично наносящего удары, выглядело немного сонным. Кагава просто двигался без всякого выражения. Дзиро стоял в безупречной стойке, и его меч раз за разом с мрачным упорством вспарывал утренний воздух. Покрытая потом грудь – бледный треугольник, видневшийся там, где неплотно запахнутые полы куртки то сходились, то расходились в такт его движениям, – сияла, когда на нее падали лучи утреннего солнца.

Свист почти четырех десятков мечей, рассекающих воздух, и отдельные подбадривающие вскрики порождали эхо в окружавших храм холмах. Рты полуоткрыты, грудные клетки ходят ходуном, энергия понапрасну, как может показаться, течет в пустой центр сформированного ими круга.

Но вот возбуждение, пусть и в сочетании с такими приятными вещами, как летнее утро, морской бриз и дружеское соперничество, переросло во всепоглощающую усталость. Они уже не слышали ничего, кроме звука трех дюжин мечей, разрубающих пустоту: легкий, сухой звук бамбука наводил на мысли о внутреннем свете золотого песка. Закончив упражнение, Мибу с удовлетворением осознал, что голова его совершенно пуста. Он просто ждал следующей команды Дзиро.

Теперь они бежали спринт на пятьдесят ярдов, по три-четыре человека за раз.

Потом Дзиро снова поставил их в круг. Они начали отжиматься.

– Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать… – считал Дзиро вслух. Его тяжелое дыхание подстегивало остальных, как кнут.

Мибу заметил, что капли пота, падая на охряную землю, оставляют на ней черные пятнышки. Поначалу, прикоснувшись ладонями к земле, он почувствовал приятную мягкость и свежесть, но чем дольше отжимался, тем тверже становилась поверхность – она словно сопротивлялась, давила на него в ответ снизу вверх.

– Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь…

Он почувствовал режущую боль в руках, теперь земля кидалась на него, целясь прямо в лицо, будто хотела укусить. Количество черных пятнышек с каждой секундой росло, но лишь для того, чтобы постепенно испариться, исчезнуть. Мибу вдруг заметил, что одно пятнышко движется. Это был муравей. Удивительно – как он сюда попал?

– Тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь…

Через силу подняв глаза, он увидел, что Ямагиси, не выдержав, бросил отжимания и прохаживался теперь неподалеку от входа в зал, всем своим видом показывая, что у него там есть какое-то дело. Кагава тоже уже не отжимался, а ходил и подбадривал криками младших студентов, сжимая в руке бесполезный меч.

– Сорок пять, сорок шесть…

Когда Дзиро, не сбиваясь, дошел до семидесяти, отжимающихся осталось человек пятнадцать, не считая его самого.



Завтракали в восемь. Двое дежурных первокурсников варили суп мисо.

В расписании дежурств, которое всем выдали накануне вечером, было указано, что готовка, уборка и покупка молока входят в обязанности студентов первого и второго курсов. Дежурство Мибу выпадало на третий день. Завтра ему предстояло идти за покупками, чтобы продумать меню и купить продукты.

Они сидели на коленях за низенькими столиками.

– Приятного аппетита! – пронеслось над столом. Завтрак начался.

В течение полутора часов после завтрака Мибу не мог даже поднять глаза к окну, чтобы посмотреть на море. Второй этап тренировки начался в десять. Они надели нагрудники, перчатки, маски, вооружились мечами и отправились в физкультурный зал.

Зал, как и школа, был новый и хорошо оборудованный. Но, в отличие от зала для фехтования, полу недоставало упругости, поэтому в ступню, припечатывающую пол, отдавалась тупая боль от удара.

Кокубу Дзиро вышел на середину зала, чтобы управлять первой фехтовальной тренировкой летнего лагеря.

Чистым громким голосом он объявил о начале тренировки.

Потом отдал команду разминаться. Когда разминка подошла к концу, он назначил старших студентов, с которыми будут сражаться младшие, сказал всем надеть маски и приступил к разогревающим упражнениям; все это длилось два часа, во время которых они отрабатывали высокие удары слева и справа.

Дзиро отлично знал все достоинства, недостатки и характерную манеру каждого члена клуба. Он мог, понаблюдав всего пару минут, без труда отгадать, кто перед ним, несмотря на защитные маски и скрывающее фигуру одеяние. Он сохранял дистанцию. И казалось, двигался сам лишь затем, чтобы заставить двигаться других. Когда отклонившийся немного вбок меч противника указывал на то, что соперник устал, Дзиро еще энергичнее поддерживал его выкриками и доводил почти до полного истощения сил, выкидывая какой-нибудь новый трюк, чтобы вынудить нападать.

В фехтовальном зале Дзиро выглядел разъяренным божеством: вся сила, весь пыл и жар тренировки, казалось, исходили от него и расплескивались волнами, заполняя все вокруг. Несомненно, этот жар, порожденный солнцем, жил в Дзиро с тех самых пор, как он впервые открыто взглянул на светило.

Еще ему была дарована уверенность в себе. Кто, кроме Дзиро, который в спортивном зале чувствовал себя в своей стихии, мог быть столь совершенным, изящным воплощением уверенности? Когда он высоко вздымал меч, чтобы обрушить его на голову противника, того в первую очередь ошеломляла ослепительная уверенность Дзиро в собственных силах.

Во время коротких перерывов первокурсники переговаривались шепотом:

– Посмотри, как он держит меч! Если так со всего размаху ударить, череп раскроить можно.

Дзиро высоко вскидывал свое оружие, приготовившись к нападению. Меч казался гигантским угрожающим рогом, и бесплотная энергия жизни плыла над ним, будто гигантское облако в летнем небе, гордое и лучезарное. Решетка маски поблескивала, и направленное в небеса оружие без труда обращалось вниз – на противника. В тот миг, когда оно опускалось, небо словно раскалывалось надвое, а меч, обрушиваясь на голову несчастной жертвы, походил на стремительно пробежавшую по небу трещину.

Но во время сегодняшних упражнений Дзиро не стал показывать свой коронный номер.

Он, как смерч, вовлекал соперников в безудержное кружение, пока они совсем не выбивались из сил. Но, в отличие от Кагавы, движения Дзиро всегда подчинялись некоему общему ритму, в них не было и тени небрежности. В каждое мгновение его стойка оставалась безупречной и естественной. Неопытным новичкам, которых он натаскивал, представлялось, что существует не один, но множество разных неповторимых Кокубу Дзиро.

Выкрики, пот, топот ног по полу – посреди всей этой сумятицы стук бамбуковых мечей звучал, как взрывы хлопушек.

Огромные неровные волны поднимались и опадали, заключая в себя прерывистое дыхание фехтовальщиков.

– Йа!

– Тха-а!

– Ну же, ну же!

– Атакуй!

Выкрики, рывки тел – туго закрученная темная воронка, собранная воедино непреодолимым зовом крови.

И лишь один Дзиро держался невозмутимо. Все вокруг него представлялось запотевшим стеклом; он высился в центре прозрачным, незамутненным кристаллом, окружающая его суета воспринималась глумливым фарсом.

В этом суматошном гвалте он двигался молниеносно и бесшумно, почти невидимый глазу. И вдруг, внезапно застывая, превращался в зловещую, темно-синюю, изящную и безудержную силу.

6

На третий день – как раз в дежурство Мибу – усталость обитателей лагеря достигла предела. В перерывах между тренировками им не хватало сил даже говорить.

Жестокая жара и физическое изнеможение придавили студентов. Мибу тошнило от запаха густого соуса с карри, который он с напарником готовил в просторной храмовой кухне.

Тренировки продолжались уже три дня, изматывающие и однообразные: утром, с десяти часов, – интенсивная двухчасовая отработка атаки, днем, с трех, – еще два часа занятий, а вечером, с восьми до девяти, – обсуждение и подведение итогов. В ушах Мибу даже сейчас звучал голос Дзиро:

– Вы не должны сосредотачиваться на противнике. Главное – правильный удар. Меч должен двигаться по одной и той же линии до самого конца. Вы подходите к противнику слишком близко…

Рука, помешивающая соус, тянула Мибу вниз, как грузило леску. Ему стоило неимоверных усилий держаться на ногах.

До них долетал монотонный голос монаха, напевно читающего «Сутру вечной жизни десяти стихов Кандзэон»:

– Нэн нэн дзю син ки. Нэн нэн фу ри син…[16]

Мибу посмотрел на пальцы ног. Кожа между большим и соседним пальцем неестественно покраснела от мербромина.

Сегодня он дежурил, поэтому встал на полчаса раньше остальных. Теперь его клонило в сон, хотя не было еще и двенадцати. Он несколько раз зевнул. И все же где-то на самом краю сознания он беспокоился, понравится ли Дзиро его соус. Если хоть словом, хоть жестом Дзиро покажет, что доволен, для Мибу не будет большего счастья. Он добавил соли, потом молотого перца, попробовал и подсыпал еще немного карри. Вкус получался мутный, смешанный, как краски на палитре художника, которые слились в большое бурое пятно.

В тот день он записал в дневнике:

26 августа, солнечно.
Дежурные: Мибу, Маэда
Всего в общежитии: 38 человек
Почта: Кувано, Оикава, Сасаки
Расходы: 2700 иен
Овощи: 1600 иен
Мясо: 600 иен
Рыба и др.: 500 иен
Впечатления: Сегодня опять жарко. Очень жарко! Нелегко быть дежурным и поддерживать в остальных боевой дух. Третий день тяжелых тренировок. Если верить капитану, аппетит должен вернуться на четвертый день. Мне не повезло – дежурство выпало накануне этого срока. Но кажется, рис с подливой им понравился. Это приятно.


В этой записи, однако, он не упомянул, что Дзиро съел свою порцию молча, не сказав про ее вкус ни доброго, ни худого слова.



На четвертый день программа тренировок поменялась, стало немного полегче.

Силы их истощились, но они успели усвоить позы и движения. Так что, как и было задумано, Дзиро постепенно убирал из программы упражнения, в которых отпала необходимость, и вместо них добавлял тренировочные бои, снижая таким образом нагрузку. Все уже устали отчаянно карабкаться в гору; тем приятней было наконец-то выбраться на ровное место и почувствовать себя уверенней.

На пятый день из Токио пришла телеграмма от Киноути. Он писал, что непредвиденные обстоятельства вынуждают его задержаться в городе еще на два дня и что он прибудет не на шестой день занятий, как ожидалось, а на восьмой. Время его прибытия попадало на послеобеденный отдых, поэтому он просил не встречать его в порту.

– Он просит не встречать его, – сказал Дзиро на общем собрании. – Но разумеется, это невозможно. Мы втроем – Ямагиси, Мурата и я – встретим его в порту. Я уверен, что он привезет еду и питье для всех нас и ему понадобятся помощники, чтобы это донести.

После этого сообщения младшие ученики радостно загалдели – их аппетит, как Дзиро и предсказывал, на пятый день полностью восстановился.

Наступил восьмой день занятий.

Пребывание в лагере близилось к концу, и теперь тренировки почти полностью состояли из боев. Впервые со дня приезда им представилась возможность увидеть знаменитый удар Дзиро – «меч, падающий из-за головы».

Противником Дзиро в этой схватке был Мурата.

Обеими руками Дзиро поднял меч высоко над головой и немного наклонил влево. Широко открыв глаза, он бесстрастным, спокойным взглядом следил за противником. Крепкие сильные руки, поднятые вверх, наполовину заслоняли защитную маску, однако глаза Дзиро были хорошо видны.

Если верить этим глазам, у него не было никаких желаний. Да и вообще, возникали у него когда-нибудь хоть какие-нибудь сокровенные, неистовые желания? Желал ли он чего-нибудь всем сердцем, кроме, разумеется, победы на всеяпонских соревнованиях?

Он уже вплотную приблизился к совершенству, не был обделен ни славой, ни почетом, высокое мастерство стало его второй натурой; тем не менее казалось, что он постоянно пребывает в некоем оцепенении. Он создал мир, где сумел достигнуть предельной прозрачности, но раз за разом продолжал загонять самого себя в угол. Не поверить этим безучастным, лишенным даже намека на желание глазам было невозможно.

Маска отбрасывала тень на вспотевшую переносицу и брови, под которыми сквозь жаркую, влажную пелену дыхания, как два кристалла ледяного разума, сияли глаза. Ни лоснящаяся кожа молодого лица, ни запах потного тела не могли нарушить равновесие, заслонить свет, струящийся из этих глаз. Это были глаза молодого лиса, который пристально изучает незваного гостя.

Меч наискось завис у Дзиро над головой. Поддерживающая снизу сила легко вытолкнула его вверх, и он плыл там, как косой месяц в вечереющем небе. Выставив левую ногу немного вперед, а правую, наоборот, сдвинув назад, Дзиро, словно взведенная пружина, стоял неподвижно, глядя на противника. Но вот медный нагрудник чуть заметно повернулся навстречу удару, и луч света зажег на гербе золотые острые листья горечавки, растянутые вправо и влево.

Кокубу Дзиро вмещал в себя все, что может или не может произойти в следующее мгновение, – целый предсказуемый, напряженный, молчаливый мир. Все его бытие сосредоточилось в этом моменте, вот она, настоящая жизнь, – в другое время он почти и не существовал. Это было так, потому что он верил, что это должно так быть.

«Каково это – жить только в особые, отдельные минуты? Удается ли ему как-то соединять их между собой? Что, если нет?» – с содроганием подумал Мибу.

Нацелив меч прямо в глаза Дзиро, Мурата медленно заходил слева.

Ни ветерка; такое ощущение, что зал занавешен гардинами – темными, тяжелыми. Здесь не осталось ни глотка воздуха. Жара уподобилась острию серебряной иглы.

Мурата сместился еще левее. Поменяв позицию и стараясь сохранить стойку, его тело двигалось, словно преодолевая внутреннее трение.

Навстречу этому шероховатому, скрипящему, как песок на зубах, движению с бешеным напором устремился меч Дзиро.

Он ринулся вниз по собственной воле. И когда Дзиро вскрикнул, Мурата, все еще зачарованно глядящий вверх, почувствовал, как меч с характерным стуком обрушился на его нагрудник.

Мибу с облегчением отвернулся. Наблюдать за этим поединком было для него слишком большим напряжением. Сквозь распахнутые настежь двери спортивного зала он увидел переливающуюся на солнце полоску моря.

«Если вы обращаете на него внимание, значит не полностью выкладываетесь на тренировке», – вспомнил он слова Дзиро, сказанные в самом начале.



Пароход, на котором плыл Киноути, должен был прибыть около часу дня. На расписание особо полагаться не приходилось, поэтому Дзиро, Ямагиси и Мурата вышли из Энрюдзи сразу после обеда.

Пароходная пристань находилась на южном краю залива Отаго – по эту сторону туннеля, но пешком получалось приличное расстояние.

Остальные коротали время в жарком влажном воздухе главного зала.

Дышать было нечем. Со всех сторон раздавалось пение вездесущих цикад.

Их было тридцать пять, полуголых, усталых, большинство просто лежали на татами, кто-то сидел у окна, кто-то играл в карты. Одно окно почти полностью заслоняли листья платана, прозрачные в ярком солнечном свете.

По голым спинам струился пот. Лениво ходили взад-вперед круглые бумажные веера. Блики света играли на молодой коже, скрытые под ней мышцы волнистым рельефом напоминали корни деревьев.

Алтарь с золотой статуей Будды стоял в дальнем конце зала. Он утопал в дневном полумраке, тускло мерцали ажурная позолота и золотые атрибуты.

Молодым людям надоело развлекаться, ударяя в «деревянную рыбу»[17]. Отупляющая усталость, которая лишала их дара речи в первые дни тренировок, уже не валила с ног. Во время отдыха они лежали или сидели, берегли силы; и сила накапливалась в них, как дождевая вода в подземном бассейне.

Кагава сидел в углу, прислонившись к стене, и наблюдал за товарищами. Он отдавал должное Дзиро, понимая, что не каждому под силу тянуть на своих плечах такой лагерь. С тяжелым сердцем он признавался себе, что Дзиро обладает всеми качествами сильного лидера и при этом не забывает уделять пристальное внимание мелочам.

Кагава не мог объяснить себе, зачем участвовал в этих тренировках. Разумеется, он хотел перед всеяпонскими соревнованиями потренироваться, улучшить технику. Но собственная молчаливая покорность была ему противна. В течение последних дней – это стало для него неожиданностью – он не мог устоять перед улыбкой Дзиро и раз за разом подчинялся той мощи, которая чувствовалась во взгляде капитана. И вот уже прошло восемь дней.

Вдруг его охватила ярость, он чуть было не запел для разрядки, но не знал подходящих песен, и вместо этого хрипло выкрикнул:

– Эй, может быть, сходим искупнемся?

Лежавшие на полу юноши лениво подняли головы.

Предложение не сразу дошло до них, отупевших от жары и тренировок. Но вот один, будто пробудившись ото сна, закричал в ответ, как отважный повстанец:

– Отличная идея! Давайте, давайте искупаемся!

– Но капитан запретил.

– Я знаю.

– А зачем тогда предлагаешь?

– Это наш шанс, – сказал Кагава с ухмылкой. – Предоставьте все мне. Я же не дурак и не хочу, чтобы нас поймали. Во-первых, пароход наверняка опоздает. Во-вторых, мы не будем купаться долго, так, окунемся разок, чтобы чувствовать себя получше. Мы успеем вернуться, помыться и сделать вид, что ничего не было. Глупо сидеть тут и ни разу не сходить на море, когда оно у нас прямо под носом. Нашим тренировкам одно непродолжительное купание не помешает, обещаю. Вы поймите – это наша единственная возможность, другой не будет. Я знаю, как вы все хотите купаться! Можете мне не рассказывать.

– Но у нас даже плавок нет.

– Купайтесь в трусах, кто вам мешает? Здесь же не курортный пляж.

При виде реакции товарищей Кагаву охватило приятное нервное возбуждение. В отличие от приказов Дзиро, его призыв посеял в их сердцах смятение: сначала появились легкие, покалывающие, в чем-то даже восхитительные угрызения совести; потом пришел страх, сменившийся нерешительностью, которая в конце концов обернулась безрассудной смелостью.

– Пойдемте уже! Чего мы ждем?

Стукнув себя несколько раз по голой груди, он поднялся на ноги – в его душе вспыхнуло дружеское чувство к Дзиро. Он делает это только ради Дзиро. Ему наплевать на всех остальных. Он постоянно вел с Дзиро внутренний диалог: «Не пойми меня неправильно. Я делаю это ради нашей дружбы. Ты уверен, что тебя никто не понимает, но ведь бывают и обратные ситуации, когда не понимаешь ты сам. Да-да, даже ты иногда не в состоянии понять другого человека. Тебе нужен противовес – то, что хоть в какой-то мере будет тебе угрожать. Ты должен чего-то бояться. Это тебе придется усвоить прежде всего…»

Некоторые студенты поднялись, некоторые встали, но потом опять уселись. Не спуская взгляда с Кагавы, они вполголоса обсуждали его предложение. Желание пойти на море искупаться разгорелось в них сразу, как китайская шутиха. Они отходили в сторону, чтобы не обжечься; убегали, однако снова возвращались.

Кагава наблюдал за ними, как наблюдают за карпами в садовом пруду. Он и прикормил их, как карпов, – бросил кусок, и они все устремились к нему. В конце концов, им всем хотелось одного и того же.

– Ну вот и хорошо, – сказал он, словно подтверждая то, что в подтверждении уже не нуждалось.

Все встали, только Мибу остался лежать на полу.

– У тебя что, живот болит?

– Ничего у меня не болит. Я просто не пойду с вами. – С этими словами Мибу сел. Он выпрямил спину, глаза его метали молнии. Кагава увидел в этих глазах Дзиро.

– Ладно. Не пойдешь так не пойдешь.

И Кагава, наклонившись вбок, описал рукой широкую дугу на манер танцовщицы из группы поддержки – этот жест даже ему самому показался слишком наигранным, – после чего первый, обгоняя всех, побежал к выходу. Прямо перед ним расстилался залив Отаго, сияющий в ослепительных лучах солнца. А дальше был огромный запретный горизонт, обремененный тяжелыми летними облаками.

Остальные, голые по пояс, устремились за ним – сначала вниз по храмовой лестнице, затем с шумом пересекли белую пустынную автостраду и рассыпались по жарким безлюдным пескам, окаймляющим залив.



Оставшись один, Мибу буквально затрясся от злости.

Он даже не смотрел в сторону моря, ему стало не до того – он думал о капитане. Он сидел в одиночестве, страдая от боли и обиды за Дзиро. Солнечный луч горящей чертой толщиной с палец падал через окно на татами. Ах, как бы Мибу хотел превратиться в татами и поджариваться вот так на солнце.

Шло время. Но как медленно оно тянулось! Мибу терзала острая боль из-за ущемленной чести Дзиро. Он подумал, что еще никогда в жизни не чувствовал так живо боль другого человека.

Его слух переполняло стрекотание цикад. В сердце проснулась ненависть, но не лично к Кагаве. Он ощущал, что ненависть эта велика и направлена скорее против всего общества. Это чувство не ограничивало сознание – наоборот, расширяло его настолько, что казалось, будто оно прямо сейчас разорвется надвое.

Сила, правота и искренность были осквернены и поруганы. То, что случилось, – отвратительно и нестерпимо. Но Мибу откуда-то знал, и уже давно, что все произойдет именно так.

Но что такого произошло? Он снова и снова задавал себе этот вопрос. Вроде ничего особенного – пока капитана нет, все пошли купаться. Но на самом-то деле этого достаточно, чтобы рухнул целый мир. Раз и навсегда.

Со лба лился пот, стекал по щекам. Он бурлил в яремной впадине и струился по груди. Неисчерпаемые запасы пота. «Если бы только, – подумал Мибу, – все в мире было таким неисчерпаемым – пот, чувства, чистосердечность. Тогда мне бы, скорее всего, не пришлось существовать как отдельному независимому созданию. Достаточно просто припасть к источнику, быть при нем…»

Хотя источникам свойственно истощаться и иссякать, и чем с большей жадностью и страстью приникаешь к ним, тем дальше и недостижимей становятся они, уходя в глубину.

Колено Мибу повлажнело от пота. Откуда-то прилетела муха и уселась на это колено. Муха жадно пила пот, присасывалась к порам. Он должен терпеть. Если уступишь в чем-то одном, в конце концов потеряешь все.

Издалека донесся звук автомобильного клаксона, столь непривычный для этих мест. Мибу еще не успел ничего подумать, как был на ногах.

Между деревьев он увидел одинокую машину, приближающуюся по автостраде со стороны города. Вот она свернула на маленькую дорогу, которая, поднимаясь по склону, вела к заднему входу в монастырь. Это была машины главы управы. За эти восемь дней в лагере не осталось никого, кто не знал бы его черный сверкающий «тойопет»[18].

Тут до Мибу дошло: видимо, глава управы узнал о приезде Киноути и послал машину в порт, встретить его.

Чтобы попасть в Энрюдзи, нужно карабкаться вверх по каменным ступенькам. Но можно и подъехать на машине – по длинной объездной дороге, которая вела к заднему входу в монастырь. Однако этой дорогой мало кто пользовался.

Сердце Мибу бешено заколотилось.

Купальщики, не подозревая об опасности, все еще были на море.

Наверное, пароход прибыл немного раньше. Во-первых, это, а во-вторых, то, что они приехали на машине, – и вот уже план разрушен.

Он представил, как будет выглядеть, если Дзиро и Киноути зайдут сюда и увидят его, одиноко сидящего на татами. Просто невыносимо. На мгновение он почувствовал себя воздушным шариком, в который втыкают что-то острое. Этот образ – несовпадение намерений и внешнего вида – был ему неприятен. Если он останется так сидеть, то превратится в транспарант, в пустую форму. Пожалуй, он не терпел и больше всего презирал именно лицемерие и ханжество. Даже если ради Дзиро он и решил повести себя именно так, а не иначе, то скорее бы умер, чем позволил капитану увидеть себя в подобном состоянии.

Но прежде, чем все это подумать, он вскочил, наспех обул соломенные сандалии и поспешно выбежал из главного здания.

Затем, словно для того, чтобы еще раз убедиться в надвигающейся опасности, он встал за деревом неподалеку от заднего входа и стал наблюдать за происходящим. Это было удобное место: отсюда было видно почти все, и можно легко сбежать к каменной лестнице, чтобы спуститься к главным воротам.

Урчание мотора послышалось совсем близко. Машина добралась до стоянки. Шум стих. Открылась дверца, и со стороны пассажирского сиденья вылез вице-капитан Мурата. Затем со стороны багажника показался Дзиро с большими тюками в руках. Они стояли спиной к Мибу и смотрели на Киноути.

Поддавшись порыву, Мибу и сам не понимал, что делает. Он развернулся и кинулся к главным воротам. Спустился бегом по лестнице. Он должен сказать купальщикам, предупредить их: теперь его вело чувство долга, подталкивало вперед. Почему? Он не мог сказать, но хотел как можно скорее стать одним из них, разделить с ними вину.

Случилось так, что как раз в эти минуты часть группы пересекала автостраду – в твердой уверенности, что закончили купаться вовремя, чтобы остаться незамеченными. Во главе группы шел Кагава. «Плохо дело, – подумал Мибу. – Я один тут такой сухой. Ну ничего, если я к ним сейчас пристроюсь, в толпе никто ничего не разглядит». Он искренне желал, чтобы его наказали, и наказали как можно скорее. Ни о чем больше не думая, он слился с группой.

С приезда Киноути не прошло и часа. Полуголые, мокрые студенты вернулись в монастырь, тяжело дыша после подъема по каменным ступеням.

Они приветствовали Киноути молчаливыми поклонами. Заговорить никто не решался. Собрав всю смелость в кулак, один из них вошел в зал и сел, вслед за ним зашли остальные.

Молчание длилось почти целую вечность. Киноути один обмахивался веером.

– Это спортивный летний лагерь, – сказал он. – Видимо, вы решили всем скопом переквалифицироваться в пловцов.

Не получив ответа, он повернулся к Дзиро:

– Ты разрешил им купаться?

До этого Дзиро стоял, уставившись в пол. Он поднял голову и четко произнес:

– Нет. Но это моя ответственность. Я виноват.

Глядя на вспыхнувшие щеки Дзиро, Мибу чувствовал себя в безопасности среди мокрых купальщиков и радовался, что капитан никогда не узнает истину: что он сумел отделиться, сохранить дистанцию.

– Это я их повел, – произнес Кагава, запинаясь.

– Но почему?

– Было жарко. Я подумал, что ничего страшного, если они разок окунутся.

– Ясно, – сказал Киноути, продолжая обмахиваться веером. И, помолчав, добавил: – Ясно. Кагава, ты сегодня возвращаешься в Токио. Это приказ. Тебе нечего беспокоиться; думаю, мы с Кокубу справимся, осталось всего два дня. Только учти, спортивный лагерь и соревнования – это не одно и то же. Пожалуйста, не забывай, что ты постоянный член клуба. Когда приедешь домой, сразу приступай к тренировке, как обычно, тысяча ударов в день. Такому опытному фехтовальщику, как ты, этого хватит, чтобы остаться в хорошей форме. Так что в добрый путь.

– Да, я понял, – с этими словами Кагава гневно посмотрел на Дзиро.

Мибу хорошо разглядел это со своего места. Дзиро стоял, опустив голову и глядя в землю, будто не знал, куда деваться от стыда. Мибу показалось, что гордый, светлый взгляд Дзиро в эту секунду неожиданно перешел к Кагаве.



Кроме Кагавы, никого не наказали. Киноути больше не упоминал это происшествие. Новички решили, что Кагава, которого никто особо не любил, чтобы понравиться и стать популярным, перешел некую границу. Его никто не жалел. Когда дневной рейс отправлялся из порта, никто не пошел его проводить. Все тренировались.

После ужина Мибу вышел во двор подышать свежим воздухом. Прогуливаясь, он заметил в темноте на каменной лестнице фигуру около ворот. Это был Дзиро.

На небе сияли звезды. Дневная жара все еще витала над садом, таилась меж деревьев, пряталась в густой траве. Воздух наполнял звон насекомых.

Мибу подумал: «Подойти к нему или нет?» Но Дзиро сам позвал:

– Эй, Мибу…

Было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо.

– Да?

Дзиро заговорил было, но осекся.

– Послушай, Мибу, – опять начал Дзиро, снова называя его по имени. – А ты ходил с ними на пляж?

Мибу предстояло сделать выбор, который рано или поздно все равно встал бы перед ним. Он должен был доказать Дзиро, что он – это он, Мибу, и больше никто. Это было очень тяжело, ведь чтобы отстоять свою независимость, ему предстояло солгать. Он с отчаянием посмотрел на Дзиро. Но взгляд его потерялся, заплутал в темноте. На мгновение ему почудилось, что он вернулся в фехтовальный зал и чувствует беспомощность своего меча, напрасно рассекающего пустоту после того, как его атаку отбили.

– Да, – ответил Мибу.

– Значит, ходил? – упорствовал Дзиро.

Но Мибу уже переступил грань, и в нем пробудилась та непоколебимая решимость, которой он научился у Дзиро.

– Да! – радостно ответил он. И впервые за все время ощутил, что сошелся с Дзиро на равных, лоб в лоб.

7

Второго сентября устроили праздник в честь последнего дня в лагере. Первый раз им позволили курить и пить. Киноути показал целое представление – мяукал, как кошка, и лаял, как собака. Потом все хором спели университетский гимн и одну старую двусмысленную песенку времен Реставрации Мэйдзи[19].

Дзиро не пил. В своем обращении в начале вечера он и намеком не упомянул случай с купанием, зато похвалил всех за упорство, выносливость и боевой дух.

– Вы все постарались на славу. Глядя на ваши лица сейчас, в последний вечер, я чувствую, что вы пусть немного, но изменились за эти десять дней. Даже лицо человека меняется, если он отдал всего себя достижению цели. Я считаю, что мы обязательно победим на соревнованиях, иначе и быть не может. Надеюсь, наш тренер согласится со мной. Но самая большая опасность – думать, что, раз мы покидаем спортивный лагерь, можно расслабиться и бездельничать. Я прошу вас постараться и сохранить до всеяпонских соревнований ту отличную форму, в которой вы сейчас находитесь. Как? Я верю, что вы найдете лучший способ это сделать.

Разумеется, выступление встретили бурными аплодисментами, но Мибу оно показалось каким-то скучным, бессильным и заурядным для такого человека, как Дзиро.

Праздник продолжался. Пока студенты показывали разные сценки, Дзиро куда-то исчез. Один из членов клуба сказал, что видел, как тот вышел из монастыря в фехтовальной форме, с защитным щитком на груди и с бамбуковым мечом.

Дзиро часто занимался один. Ему требовалось это всякий раз, когда он испытывал душевную слабость – упадок духа ниже того уровня, который он постоянно в себе поддерживал, на голову превосходя тех, кто его окружал.

Так или иначе, никто не придал этим словам большого значения. И только ближе к полуночи, когда Киноути объявил, что праздник окончен, и отправил всех спать, вдруг оказалось, что Дзиро так и не вернулся, и все не на шутку взволновались. Так как он не пил, надеяться, что он лежит пьяный под каким-нибудь кустом, не приходилось.

Киноути распорядился разделиться на три группы – по числу имеющихся фонариков – и выйти на поиски. Искали на территории монастыря, на холме и на берегу.

– Кокубу-сан! Кокубу-сан!

Его имя выкрикивали по очереди, и чем дальше, тем тревожнее звучали голоса зовущих.

Примерно через час группа, в которой был и Мибу, обнаружила Дзиро в перелеске на вершине холма над монастырем. Луч фонарика выхватил из темноты нагрудный щиток, поблескивающий черной лаковой поверхностью. Отливал золотом герб в виде двулистной горечавки.

В темно-синей форме – бамбуковый меч зажат в руке – Дзиро лежал лицом вверх. Мертвый.

Сигарета

Оглядываясь назад, я не могу назвать беспокойную свою юность ни радостной, ни прекрасной порой. Как сказал Бодлер: «Моя весна была зловещим ураганом, пронзенным кое-где сверкающим лучом»[20]. Со временем воспоминания о той поре, к моему вящему удивлению, приобрели оттенок мрачной трагичности. Но почему взросление, равно как и память о нем, должны казаться столь трагичными? Этого я не понимаю до сих пор. Да, наверное, и никто не понимает. В день, когда в сиянии особого, отрешенного от жизненной влаги света – в последние дни осени иногда можно наблюдать нечто похожее – снизойдет на меня тихая мудрость старости, я, может статься, разом все пойму. Но даже если так, к тому времени это уже не будет иметь никакого значения.

Дни идут, и каждый из них таит в себе незавершенность. В юности невозможно мириться даже с таким простым и очевидным фактом. Утратив присущую Детству хитрость, Юность отвергает ее отныне и навсегда. Юноша желает начать все заново, с чистого листа. Но с каким чудовищным безразличием встречает мир его начинание! Он поднимает паруса, а никому нет до этого дела. Окружающие обращаются с ним то как со взрослым, то как с ребенком, но всегда невпопад. Не оттого ли, что ему все еще недостает определенности? Нет, нет. Ведь то, что подлинно определяет его, то, названия чему он не знает и что мучительно ищет, человек способен обрести лишь в юные годы. И в конце концов юноша находит нужное слово. Успех умиротворяет его, льстит самолюбию. Однако в тот миг, когда обозначение найдено, то «подлинное», что до сих пор жило в человеке неназванным, превращается в нечто иное. Но юноша этого уже не замечает. Иначе говоря, юноша повзрослел.

Детство бережно хранит запечатанную шкатулку. Юность старается во что бы ни стало ее распечатать. Вот печати сорваны, крышка открыта. Внутри шкатулки – пустота. «Я все понял, – говорит себе юноша, – она была пуста с самого начала». Высказав это предположение, он тут же начинает свято в него верить. Именно тогда он и становится взрослым. Но пустовала ли шкатулка изначально? Или же сокровище, хранившееся в ней, исчезло, растаяло в тот самый миг, когда приоткрылась ее крышка?

Я решительно не мог думать, что повзрослеть – это большое достижение или важная веха жизненного пути. Казалось, юность должна быть вечной, и, кто знает, может, так оно и есть на самом деле. Но почему тогда я настолько презираю все, что с ней связано? Едва вступив в подростковый возраст, я утратил веру в дружбу. Те, кто назывался моими друзьями, были безнадежными придурками, которых я с трудом выносил. Глупейшее заведение под названием «школа», где нас вынуждали проводить большую часть дня, не предоставляла иного выбора, кроме пары десятков скучных одноклассников. Обнесенная стенами территория, десяток-два приятелей со стандартным набором знаний и учителя, из года в год ведущие урок по одним и тем же конспектам с делаными шутками, заранее заготовленными для разных параграфов учебника. (Как-то раз я договорился с мальчиком из параллельного класса замерить, сколько времени пройдет с начала урока до того, как учитель химии произнесет свою заезженную остроту. У нас это произошло на двадцать шестой минуте, у них – в одиннадцать тридцать пять, то есть через те же самые двадцать пять минут после начала урока.)

Чему вообще можно научиться в таких условиях? А взрослые еще требуют, чтобы в этих стенах мы усваивали «только хорошее». И мы усердно учимся искусству обмана, сродни алхимии. Самые искусные получают почетное звание отличников. Эти «алхимики» превращают свинец в подозрительный металл и, красноречиво убеждая заказчика, что сотворили золото, в конце концов и сами начинают верить, будто им это удалось. Отличники – подлинные мастера «алхимии».

Я был не способен испытывать симпатию к тем, кого называл в школе «друзьями». Я смотрел, что делают они, и поступал ровно наоборот. Больше всего – что неизбежно – я ненавидел спортивные секции, куда записывались все, кто поступил в среднюю школу.

Как-то раз старшеклассники попытались силой заставить меня вступить в такую секцию. С опаской поглядывая на их бессмысленно сильные руки, я отчаянно извергал спасительную ложь: «Знаете… у меня ведь больные легкие. И… сердце слабое. Я часто теряю сознание».

– Ха! – ответил мне на это один из них. Его фуражка была сдвинута набекрень, половина пуговиц на форменной куртке расстегнута. – Ты же сам понимаешь, глист, что с таким синюшным лицом долго не протянешь. А если ты помрешь сейчас, то не узнаешь самого интересного. Знаешь ведь, что на свете самое интересное?

На серьезных лицах моих одноклассников, столпившихся вокруг, появились одинаковые гадкие ухмылки, некоторые захихикали. Я бросил еще один быстрый взгляд на торчащие из закатанных рукавов жилистые руки старшеклассника и ничего не ответил. С тех самых пор женщины, о которых я имел весьма смутное представление, ассоциировались у меня с чем-то уродливым и неприятным.

Я всеми силами сопротивлялся духу всепоглощающей похоти (передать это особое настроение словами почти невозможно), который царил в нашей элитной школе. Но меня влекло то, что смутно угадывалось за этой похотью, невидимое для глаз, запрятанное где-то в глубине. Среди моих «друзей» хватало таких, чьи лица по сравнению с лицами обычных людей сразу бросались в глаза, отличаясь странной «избыточностью»: их черты, написанные на них чувства – все было преувеличено. На этих лицах словно лежала какая-то тень. Эти юноши почти не читали книг и отчасти даже гордились своим невежеством. Они были совсем нечувствительны ко всему трагичному. Еще не до конца распрощавшись с детством, они умело избегали тоски, горевания, восторженного возбуждения и прочих сильных эмоций. И если бы вдруг их против воли ввергли в пучину страданий, то, думается, праздность и бездеятельность моих «друзей» вскоре, несомненно, одержали бы верх, и как ни в чем не бывало они продолжили бы свое прежнее, полное безразличия ко всему существование. Они были достойными потомками своих предков – тех особых людей, которые сумели подчинить себе целые народы не угрозами и жестокостью, а убийственным равнодушием и недеянием.



Я любил гулять в лесу, окружавшем нашу школу, – школьные постройки располагались на вершине холма, склоны которого поросли густым лесом. Лес этот пересекали зигзаги опасно скользких тропинок. Тут и там виднелись меж деревьев мрачноватые болотца. Бурая вода стекалась сюда со всего леса – казалось, для того, чтобы, отдохнув и помечтав напоследок о голубом небе, уйти глубоко под землю. Приглядевшись, можно было увидеть, что вода в болотных лужах, на первый взгляд стоячая, непрерывно вращалась. Не раз я стоял, зачарованный, наблюдая за этим тайным болотным движением.

Я сидел у самой воды на узловатом корне трухлявого дерева и смотрел, как опавшие листья, будто в сказочном сне, дрейфуют по мутной поверхности. Из глубины леса доносился звонкий стук – там рубили деревья. Беспокойное осеннее небо прекрасным широким озером раскинулось надо всем; от краев торжественно сияющего облака протянулось вниз несколько лучей, и голос топора вдруг показался мне звучанием этого светового потока. Там, где лучи пронзали болотную воду, она отливала золотом, становилась полупрозрачной. Я глядел, как блестящий осенний лист, словно ленивый житель болот, медленно переворачиваясь с боку на бок, опускается на дно, и меня вдруг захлестнул прилив беспричинного счастья. На несколько мгновений я почувствовал себя частью того великого безмолвия, которое невозможно уберечь от чужеродных вторжений, но память о нем жила во мне, кажется, еще с прошлой жизни, и я все это время стремился слиться с ним в единое целое.

Я шел по тропинке, огибающей болотце, углубляясь все дальше в лес, в сторону небольшого возвышения, похожего на старинный курган. Вдруг послышался характерный шелест листьев сазы[21]. Два мальчика, которые лежали на крохотной, заросшей сазой полянке, сели и уставились на меня. Они были старше. Я их не знал, но, судя по всему, они прятались в этих невысоких зарослях, чтобы покурить тайком от учителей – курение в школе было строго запрещено.

Не сводя с меня взгляда, один, который прятал сигарету в кулаке, поднес ее к губам и затянулся. Второй, до этого державший руку за спиной, щелкнул языком и поднял ладонь с сигаретой к глазам.

– Что, потухла? Эх ты, балда, – сказал первый и захохотал, словно давая понять, что мое присутствие нисколько его не беспокоит, но с непривычки поперхнулся дымом и закашлялся.

У его товарища, над которым он подтрунивал, слегка порозовели уши. Он сосредоточенно мял в пальцах едва начатую потухшую сигарету, делая вид, что сам ее потушил, но вдруг пристально посмотрел на меня и сказал:

– Эй!

Я отвел глаза и, хотя спокойно мог пройти мимо, отчего-то застыл на месте, как перепуганный насмерть заяц.

– Подойди-ка сюда.