Он полагал, что Хания Дауд выжила там, где столько людей сдавалось и погибало, только благодаря ненависти. Всепоглощающей жажде мщения. Но что-то еще более сильное заставило ее двигаться дальше.

Любовь. Любовь к детям. Потребность спасать, а не уничтожать, – вот что поддерживало ее. И до сих пор давало силы для каждого шага, который делала Хания Дауд.

Но убить одного ребенка, чтобы защитить других? Как подобный выбор мог изменить человека? Что стало после этого с Ханией? И не облегчило ли это совершение последующих убийств?

Могла ли Хания Дауд убить Эбигейл Робинсон, чтобы спасти многих мужчин, женщин, детей?

Не задумываясь.

* * *

Рейн-Мари налила себе красного вина, вытащила коробку из маленького кабинета, растопила камин и включила гирлянду на елке.

Стивен и Грейси, которая, как теперь предполагала Рейн-Мари, вполне могла оказаться морской свинкой, дремали в спальне. Даниель и Розлин отправились на распродажу в Шербрук, а Анни взяла с собой Идолу и поехала к друзьям в соседнюю деревню.

Анри и Фред лежали, свернувшись калачиком, у ног Рейн-Мари.

Никто не мог помешать ей.

Прежде чем вскрыть последнюю коробку, она села на диван, закинула ноги повыше и принялась неторопливо пить вино, глядя в огонь. За спиной празднично мерцала елка.

Они уберут елку вместе с другими украшениями 5 января. В канун Двенадцатой ночи. Ни она, ни Арман не отличались религиозностью, хотя оба крепко, пусть и по-своему, верили в Бога. Но они любили традиции и каждый год убирали елку именно в этот день – с этой традицией они выросли.

Это был не только канун Богоявления, когда три волхва узнали младенца Христа, но и день избавления от необходимости убирать пылесосом непомерную гору иголок. А также чинить перегоревший пылесос. Снова.

Но пока елка стояла, Рейн-Мари наслаждалась ее ароматом, праздничным убранством, тишиной.

Она закрыла глаза, чувствуя тепло пламени на своем лице. Вот только Юэн Камерон нарушал ее покой. Он с добротой смотрел на нее и заверял, что все будет хорошо, ça va bien aller, при этом привязывая ее запястья к столбу.

Она вдруг открыла глаза и поднялась так быстро, что плеснула вином на Анри, спавшего у огня. Пес не шелохнулся. Рут была частой гостьей в доме Гамашей, и он привык к такому душу.

Рейн-Мари поставила бокал и принялась за работу, а Жан Ги в это время сидел в бистро перед горящим камином и рассказывал свою историю ужасов.

* * *

– Юэн Камерон? – Гамаш переводил взгляд с Жана Ги на Мирну. – Винсент работал с Камероном?

– С кем? – не поняла Изабель.

Как и Бовуар, она была слишком молода, чтобы знать это имя. Но очень скоро оно станет одним из тех имен, которые она не забудет никогда.

Ей рассказали о Камероне. Арман тем временем сидел, откинувшись на спинку стула и закрыв лицо руками, слушал, думал.

Когда рассказ был окончен, Изабель принялась донимать вопросами Жана Ги и Мирну, не готовая поверить, что это случилось на самом деле. В Квебеке. В Монреале. В Макгилле. Случилось на памяти живущих поколений. И никто не остановил этого. Не остановил этого человека.

– И Винсент в этом участвовал? – спросила она.

– Никаких доказательств его участия нет, – сказал Жан Ги. – Мы знаем, что он ухаживал за лабораторными животными. Если бы он участвовал в проведении экспериментов, то, наверное, сохранились бы какие-то документальные свидетельства.

– Или оценки его работы, сделанные Камероном и другими руководителями, – добавила Мирна. – Это логично.

– И тем не менее, – произнес Арман, отрываясь от спинки стула, – трудно поверить, чтобы доктор Жильбер по меньшей мере не знал о том, что происходит. К тому времени Камерон проводил свои эксперименты уже десять лет.

Они отметили, что в устах Гамаша святой идиот из «Винсента» превратился в «доктора Жильбера». Тем самым старший инспектор подчеркивал возникшее между ними отчуждение.

Он посмотрел на Мирну, но не успел попросить ее оставить их: она поднялась сама со словами:

– Ухожу. В магазине полно дел.

Когда она ушла, Жан Ги сказал:

– Вчера вечером имя Камерона, кажется, всплывало, да? Вы говорили о нем, когда мы беседовали с Жильбером.

– Да, – ответил Гамаш. – Я пытался вспомнить точные слова, которые использовала Робинсон. Никаких прямых обвинений она не предъявила. Все было тоньше. Она говорила о монстрах и упомянула Камерона. А потом намекнула, что Жильбер ничем не лучше. Вот почему мне понадобилось узнать, есть ли в архиве Макгилла что-то о докторе Жильбере. Но я никак не мог подумать…

А кто бы мог?

– Но если она знает что-то наверняка, – проговорил Бовуар, – то почему не сказать об этом напрямик? Зачем намеками?

– Она могла играть с ним, – предположила Изабель. – Как кот с раненой птичкой.

Арман не мог себе представить святого идиота раненой птичкой. Скорее уж Жильбер походил на кота. Но все же сравнение неплохое. И мотив более чем вероятный.

– Ничего конкретного вы не нашли?

– Нет, ничего, – ответил Бовуар.

– Они должны быть еще живы, – заметила Изабель.

– Кто? – спросил Бовуар.

– Жертвы Камерона. Жертвы Жильбера. Большинство из них, вероятно, были квебекцами. Может быть, даже жили где-то здесь, рядом.

– Сейчас они, наверное, глубокие старики, – вздохнул Бовуар. – Столько лет прошло.

Арман посмотрел на дом Клары. Туда ушла Рут.

Рут?

Но кто тебя обидел так,что ран не залечить,что ты теперь любуюпопытку дружбу завязать с тобойвстречаешь, губы сжав?

Был ли у них ответ?

– Когда мы с доктором Жильбером сидели за ланчем, – сказал Гамаш, – он признался, что присутствовал на лекции Эбигейл Робинсон в спортивном зале.

– Не хватало еще, чтобы он отпирался, – фыркнул Бовуар.

– Верно. Также он сказал, что видел пистолет в руке Тардифа. И, по его словам, в тот момент впал в ступор.

– Но?.. – прищурилась Изабель.

– Когда я поднажал, он фактически признался, что не возражал бы, если бы пуля попала в цель и Робинсон была убита, – сообщил Гамаш. – Решение нужно было принимать за доли секунды. Он не сделал ничего, чтобы защитить людей во время пандемии. И теперь увидел шанс искупить свою вину.

– Не только в пандемию он бездействовал, – бросила Изабель. – Он не сделал ничего, чтобы защитить людей от Камерона. Кажется, в его жизни подобная история повторялась не раз.

Гамаш кивал. Неужели Жильбер все же вознамерился действовать?

Не решил ли он вчера вечером, как полевой хирург, ампутировать ногу, чтобы сохранить жизнь раненого? Убить Эбигейл Робинсон, чтобы спасти тысячи?

Или же мотив, как это нередко происходило с Жильбером, был гораздо сложнее, эгоистичнее? Защитить себя? Не дать Эбигейл Робинсон раскрыть его страшную тайну. Его великий стыд.

– Не исключено, конечно, – протянул Бовуар, – что он не остановил Тардифа, потому что они сообщники.

– У меня новость на этот счет, – повернулась к Жану Ги Изабель. – Пока вы были в Монреале, мы нашли сообщника. Это не Жильбер. И не брат. Это сын.

Она быстро ввела Жана Ги в курс дела относительно Симона Тардифа.

Бовуар мгновенно оценил эту важную деталь.

– К тому же он был одним из тех, кто обслуживал вечеринку. Ребята постоянно то уходили в лес, то возвращались. На парня, который направляется к лесу, никто бы и внимания не обратил. Симон Тардиф мог попытаться закончить дело, начатое отцом.

– Меня это не убеждает, – покачала головой Лакост. – Я думаю, ему бы не хватило смелости.

– Я тоже так считаю, – сказал Гамаш. – Но жизнь нередко меня удивляла.

Глава тридцать третья

Не прошло и нескольких секунд с того момента, когда Рейн-Мари сняла крышку с последней коробки, как стало очевидно, что здесь-то и обнаружится отгадка. Предметы, относящиеся к началу жизни Энид Гортон.

Здесь не было ни табелей с оценками детей, ни рождественских открыток, ни поздравительных открыток ко Дню матери.

В коробке лежали открытки от Энид и посвященные ей самой.

Мир сжался вокруг Рейн-Мари, когда она, библиотекарь и архивист, шагнула из своей жизни в чужую.

Рейн-Мари увидела фотографии, тусклые и потрескавшиеся. На одной из них малышка Энид на фоне старого квебекского шале в Лаврентийских горах бежит в зимнем комбинезончике, тащит за собой длиннющий, обледеневший шерстяной шарф. На других снимках она сидит между старшей сестрой и младшим братом.

Вот маленькая белая Библия, подаренная Энид Блайт ее крестной в день крестин.

И письма – целая куча писем.

Рейн-Мари вытащила одну стопку, положила себе на колени, потом взяла верхнее письмо и не в первый раз задумалась: что будет делать следующее поколение архивистов и биографов? Никто больше не пишет писем. Никто не хранит печатных фотографий и альбомов – не только для историков, но даже для членов семьи. Теперь не посидишь, не полистаешь страницы со старыми семейными снимками, не поразмышляешь над ними. Все находится на облаке, попасть на которое можно только с помощью пароля.

Но ее заботило не это. По крайней мере, сегодня.

Сначала Рейн-Мари читала не спеша, слово за словом, потом стала пробегать глазами строчки.

Перед ней была Энид, сначала неуверенная в себе девочка-подросток с естественными для ее возраста вопросами. Потом девушка. Потом юная невеста. Молодая мать.

Но… потом…

Рейн-Мари перевернула страницу и взялась за следующее письмо.

Сперва она нашла глазами адрес отправителя. Затем его имя.

А потом ее глаза остановились. Увидев каракули на полях.

Она чуть было не скинула листок с коленей, словно туда заползла змея.

Но то была не змея – обезьянка.

* * *

Рут стояла посреди мастерской, изучая полотно на мольберте. Не оборачиваясь, она спросила:

– Что это? Нет, постой, не говори. Зайчик? – Прежде чем Клара успела ответить, Рут наклонила голову и вскинула руку, призывая художницу к молчанию. – Нет, я поняла. Это машина. Зайчик в машине. – Она удивленно воззрилась на Клару, которая замерла в дверях, скрестив руки на груди. – Ты демонстрируешь признаки креативности, – заявила Рут. – Все это, конечно, по-прежнему говно, но хотя бы неожиданное merde.

– Если бы я вам заплатила, чтобы вы ее убили, – сказала Клара, – это потянуло бы на премию мира?

– Вряд ли. Я борюсь с жестоким диктатором и человеком, который приказал разлучить беженцев с их детьми и посадить в клетки.

– Вы шутите! – воскликнула Клара. – За Нобелевскую премию мира?

– Думаю, речь не о том, сколько хорошего сделал человек, а насколько хуже он мог бы быть.

Клара, которая знала, о ком говорит Хания, пробормотала:

– Вряд ли намного.

– Нет, постойте, – сказала Рут. – Роза считает, что это чудо-кекс. Уже тепло?

– Полагаю, – усмехнулась Хания, – это может даже пойти мне на пользу.

Клара отвернулась с улыбкой.

– Чай?

Они направились в большую, как во всех загородных домах, кухню.

– Почему вы ее терпите?

– Рут? – Клара поставила чайник и открыла жестяную коробку с масляными тартами. – Может быть, она моя премия мира. Речь не о том, насколько она хороша, а насколько хуже могла бы быть.

На самом деле Клара специально выставила для Рут ужасную мазню. Это была их дежурная шутка. Каждое утро художница работала над реальной картиной. А потом, прежде чем дать себе передышку, она водружала на мольберт другое полотно и малевала на нем что-нибудь, делая мазки и выбирая краски как бог на душу положит.

А настоящая картина стояла у стены мастерской, укрытая куском материи. Клара очень волновалась за свои работы, тем более после язвительных отзывов о последней выставке, которые чуть не уничтожили ее карьеру.

Она услышала, как открылась входная дверь; Клара до сих пор в глубине души надеялась, что однажды в дом войдет ее покойный муж Питер. Но раздался другой, хотя и знакомый, голос:

– Bonjour? Клара?

– Мы в кухне, Арман.

Он поздоровался с обеими женщинами еще раз, потом огляделся.

– А где Рут?

– В мастерской.

– Вы не возражаете? – спросил он, кивнув в сторону двери, ведущей в мастерскую.

– Ничуть.

Тем временем Рут разглядывала полотно, стоявшее у стены. Она быстро повернулась, ловко накинув кусок материи на картину.

– Тебе чего надо?

– Поговорить.

– О чем?

– О Юэне Камероне.

Наступила пауза, потом Рут произнесла:

– «Я чую кровь и наступление эры выдающихся безумцев»[99].

– И я тоже, – сказал Арман.

* * *

Жан Ги Бовуар позвонил по первому номеру, потом нажал отбой, сделал себе заметку на память, затем набрал второй.

После нескольких вопросов он поблагодарил заведующего кафедрой математики и завершил разговор.

Сидя на стуле в подвале, где находился оперативный штаб, Бовуар задумался на минуту. Потом позвонил по третьему номеру в Британскую Колумбию, записал информацию в блокнот, поднялся по лестнице и стал ждать старшего инспектора.

В гостиной у камина он увидел Винсента Жильбера. Тот был в серых фланелевых брюках, кашемировом свитере, накрахмаленной белой рубашке с галстуком. Седые волосы аккуратно подстрижены. На носу круглые очки в роговой оправе. Жильбер сидел расслабившись, закинув ногу на ногу, читал книгу.

Настоящий профессор.

Доктор. Образ, точно подобранный группой кастинга.

Жан Ги Бовуар вернулся в подвал на прежнее место.

* * *

Рейн-Мари Гамаш некоторое время смотрела на языки пламени в камине, потом опустила глаза на свой кулак.

Она сжимала бумагу. Письмо. Сминала его в своей руке. Наконец она разжала кулак, разгладила бумагу, прочитала письмо снова и встала.

Она должна найти Армана. Показать ему это.

Она знала, что он в бистро.

Надев куртку и сапоги, она попыталась объяснить Анри и Фреду, что обязательно выведет их на прогулку, но не сейчас.

Собаки ее не поняли.

– А кому теперь легко? – пробормотала она, натянула шапку на уши и вышла в снежный вечер.

Преодолев половину расстояния до бистро, сквозь порывистый ветер она услышала свое имя.

– Рейн-Мари!

Она увидела Армана, бегущего трусцой через дорогу от дома Клары. Они встретились у сосен в свете рождественских гирлянд.

– Мне нужно тебе сказать… – одновременно начали оба.

– Давай сначала ты, – сказал он.

– Нет, ты.

– Я говорил с Рут. На это ушло время – она упиралась, не хотела отвечать, но все же в конце концов все рассказала. Эта женщина, с чьими документами ты работаешь, Энид Гортон…

– Она была пациенткой и жертвой Юэна Камерона, – перебила Рейн-Мари. – Я сама только что это поняла. Мне нужно показать тебе кое-что.

* * *

Арман и Рейн-Мари расположились в маленьком кабинете, примыкающем к гостиной.

Через закрытую дверь они слышали, как Стивен встретил Даниеля и Розлин. Слышали, как вернулась Анни с Идолой.

Утешительные звуки нормальной жизни – обычной семейной суеты. Совсем рядом – за дверью.

А в кабинете Гамаши просматривали бумаги, которые хранила Энид Гортон и нашла Рейн-Мари.

Письмо было напечатано на бланке Мемориального института Аллана. Выдержанная в вежливых тонах, но настойчивая просьба оплатить ранее выставленный счет за услуги, оказанные доктором Юэном Камероном в виде двадцати трех дней стационарного лечения послеродовой депрессии у Энид Гортон.

На полях были каракули. Обезьянка. Пока еще только очертания. Обретающие форму. Первая грубая попытка. Голова, уши, хвост крючком. И широко раскрытые, полные ужаса глаза.

Письмо было подписано доктором Винсентом Жильбером.

* * *

– Месье Тардиф… – обратилась Изабель Лакост к заключенному, когда его привели в комнату для допросов.

Адвоката вызвали заранее, и Лакост успела перекинуться с ней парой слов, прежде чем начать разговор с Эдуардом Тардифом.

– Мы арестовали вашего сына, – сообщила инспектор.

Последовала долгая пауза: Эдуард Тардиф открыл рот, но не для того, чтобы говорить, – ему нужно было перевести дыхание.

– Он ни в чем не виноват, – тихо пробормотал он наконец. – Он не знал. Он думал… Я сказал ему… Он верил, что пистолет заряжен холостыми. Я ему сказал, что хочу только сорвать ее лекцию. Он не знал…

– А ваш брат?

– Он не имеет к этому никакого отношения.

– Тогда почему же он признался?

– Наверное, понял, что Симон мне помогал, и хотел его защитить.

Изабель кивнула. Тардифы были крепкой семьей. Любящей. Семьей, которая вольно или невольно вступила в сговор с определенной целью. Для убийства.

– Не говорите ничего, – сказала адвокат Лакомб своему подзащитному. Потом обратилась к Лакост: – Месье Тардиф пережил сильнейший стресс. Его мать была в приюте, более двадцати обитателей которого умерли от ковида. Она выжила. Но он боялся, что профессор Робинсон таки добьет ее. Он защищал свою семью. Или думал, что защищает. Вы наверняка можете это понять.

– Я ему сочувствую, но факт остается фактом: ваш клиент устроил стрельбу в переполненном зале. Слава богу, пули прошли мимо – не задели ни профессора, ни старшего инспектора Sûreté.

– Да, он должен отвечать за содеянное, – согласилась адвокат. (Тардиф сидел молча, слушал.) – Но он в это время был в невменяемом состоянии.

– Симон ничего не знал, – повторил Тардиф.

– Ваш сын прошлым вечером находился в гостинице. Обслуживал вечеринку, во время которой убили помощницу профессора Робинсон.

– Правда? – Он посмотрел на Лакост широко раскрытыми глазами. – Но вы же сами не верите, что это сделал Симон.

– С учетом того, что он был вашим пособником при попытке убийства профессора Робинсон, трудно поверить, что не он это сделал.

– Но он же никогда… он не мог. Нет в нем этого. Он сделал только то, о чем я попросил. У него еще вся жизнь впереди. Пожалуйста, бога ради, верьте мне. Отпустите его. Обвините меня в чем угодно, только отпустите мальчика. Не губите его жизнь.

– Боюсь, его жизнь погубила не я.

* * *

– Значит, – сказал Бовуар, отрывая взгляд от письма, – вот и доказательство. Винсент Жильбер знал, чем занимается Камерон. Был соучастником.

– Да, – подтвердил Гамаш.

Он вошел в оберж через черный ход, чтобы избежать встречи с Жильбером.

С каждым упоминанием Юэна Камерона очертания существ на стене подвала, казалось, становились все более заметными. Они будто стремились выступить из камня.

Уж не присутствовал ли здесь сам Камерон? Не вызвали ли его из ада?

Гамаш знал, что это игра воображения. И все же…

– Нам нужно еще раз поговорить с доктором Жильбером, – произнес он.

Бовуар поднялся. Давно он с таким нетерпением не ждал допроса.

– Но сначала… – Арман жестом призвал Жана Ги сесть на место. – Я вот что хочу узнать – ты звонил на запад, что тебе удалось выяснить?

– Ах да. Похоже, все они знали о второй дочери – о Марии, – сказал Жан Ги. – Это не было тайной. Отец очень переживал, когда она умерла. Себя винил.

– Почему?

– Девочка подавилась бутербродом с арахисовым маслом. Он сам дал ей этот бутерброд.

Арман протяжно вздохнул. Он представил, как это могло произойти, хотя и пытался прогнать видение. Минуты, в течение которых все случилось; годы, которые за этим последовали.

– Еще я позвонил в офис коронера в Нанаймо.

– Зачем?

– Мне показалось, что в этом семействе слишком много смертей. Сначала мать Эбигейл. Потом сестра. И наконец, отец.

Гамаш нахмурился, задумчиво кивнул:

– Неплохая мысль. И что?

– Пока ничего. Я запросил свидетельства о смерти и результаты вскрытия.

Арман поднялся со стула. Время пришло.

Глава тридцать четвертая

Винсент Жильбер смотрел на старшего инспектора Гамаша, который вошел в библиотеку и закрыл за собой дверь. Этого следовало ожидать; предполагалось, что разговор будет иметь приватный характер. Но дальнейшее изумило Жильбера.

Гамаш повернул ключ в скважине, сунул его в карман.

Жан Ги Бовуар сел в кожаное кресло напротив Жильбера, Гамаш занял соседнее.

Холодок пробежал по спине доктора, и он взглянул на камин. Пустой камин, в котором не пылал огонь. Никто не дал себе труда положить в него дров, чтобы можно было его растопить. Камин сейчас представлял собой только черную дыру с пеплом на решетке и со слабым запахом дымка.

Гамаш достал из кармана пиджака листок бумаги и протянул Жильберу.

Тот развернул его, увидел бланк и разжал пальцы. Бумага, так и не прочтенная, упала на кофейный столик. Если бы в камине горел огонь, доктор, возможно, попытался бы бросить письмо туда – там ему было самое место. Хотя он не был уверен, загорится ли оно.

Но камин дышал холодом. Путь к бегству был закрыт. Некуда бежать – не спрячешься ни за блестящей карьерой, ни в совете благотворительной организации, ни даже в чаще леса.

Жильбер на протяжении десятилетий знал, что этот день придет. Тот день, когда его найдут.

Он захаживал в Библиотеку Ослера и потихоньку много лет подряд удалял оттуда все свидетельства сотрудничества с Юэном Камероном. Но к письмам, отправленным пациентам, доступа у него не было. Ему оставалось только надеяться, что пациенты сами их уничтожили. В конечном счете кто будет хранить такую нелепицу?

Но по крайней мере один человек сохранил такое письмо. Он взглянул на имя. Энид Гортон.

Оно ни о чем ему не говорило.

Но эта Энид нашла-таки его. И привела с собой главу отдела по расследованию убийств.

– Вы знали. – Это было все, что сказал Гамаш.

Жильбер кивнул:

– Да. Я знал, что делает Юэн Камерон.

Он мог бы отделаться одним «да». Но должен был произнести все эти слова. Громко заявить о том, в чем даже себе не хотел признаваться.

«Я знал, что делает Юэн Камерон».

– Поделитесь с нами, – предложил Гамаш.

Жан Ги покосился на старшего инспектора. Тут необходимы, думал Бовуар, конкретные вопросы. Те, что припрут Жильбера к стенке. Загонят в ловушку и позволят его арестовать. Тюрьма давно по нему плачет.

Винсент Жильбер убил или попытался убить Эбигейл Робинсон не для того, чтобы спасти других, а чтобы спасти себя. Ведь она могла обнародовать тайну, которую он скрывал всю жизнь. Соучастие в пытках сотен мужчин и женщин. После чего их, искалеченных, с помутненным разумом, отправляли домой. Со счетом за оказанные услуги.

Святой идиот… «Как, интересно, называют святых в аду?» – задался вопросом Бовуар.

И вспомнил: в воскресной школе, где ему пришлось провести всего несколько дней, пока его не изгнали оттуда монахини, он успел усвоить, что есть понятие «грешный ангел». Эта мысль навсегда засела в голове маленького Жана Ги. В ту пору его умишко различал только две категории – хорошее и плохое, белое и черное, – и мальчишку впечатлила идея грешного ангела. Видимо, потому, что она предполагала хаос.

Может быть, они попались – и теперь заперты в ловушке не со святым идиотом, а с грешным ангелом?

И Жан Ги в мгновение полной ясности понял, почему Гамаш не стал задавать конкретные вопросы, а попросил доктора Винсента Жильбера объясниться.

Возможно, он таким образом хотел заманить грешного ангела в ловушку.

Нет, скорее, освободить его. Открыть ему путь, дать последний шанс искупления.

– Как и многое другое в моей жизни, все началось вполне невинно, – заговорил Жильбер. – Мне нужна была работа на неполную ставку, но все хорошие места оказались заняты. А ухаживать за лабораторными животными в Аллане никто не хотел. – Он замолчал, посмотрел в глаза Гамашу. – Вы были там когда-нибудь? В Мемориальном институте Аллана?

Гамаш отрицательно покачал головой, и Жильбер перевел взгляд на Бовуара, который тоже дал понять, что не был там.

– Раньше этот дом назывался Рейвенскрэг[100] – старинный каменный особняк на вершине Мон-Руаяль, построенный одним из баронов-разбойников[101]. Говорят, что там водятся привидения, и я готов в это поверить. Если их не было до Камерона, то уж после него появились точно. Ужасное место. Наверное, до сих пор таким и остается. Ужасающее. Смотрители боялись спускаться в подвал. Я там по вечерам не оставался.

Он опустил голову, словно прислушиваясь к вою животных, смешивающемуся с криками людей, пока они не сливались воедино. Они преследовали его по коридорам и за дверью. Преследовали его и в сгущающейся темноте. Преследовали повсюду. В конечном счете они загнали его в лесную чащу.

Бовуар почувствовал, как волоски на его руках становятся дыбом, и посмотрел на Гамаша, который казался абсолютно спокойным, словно подозреваемые каждый день рассказывали им истории про призраков.

– Но я взялся за эту работу, потому что платили там хорошо и я многому мог научиться. Я был стажером, а доктор Камерон – божеством. Богом. Выдающимся деятелем в области психиатрии. Он делал важную работу, жизненно важную. В то время только-только начинали понимать, как работает человеческий разум. Не мозг, а разум. Это было восхитительно.

Жан Ги сжал губы, чтобы не сказать что-нибудь лишнее. Он заметил, что рядом с ним едва заметно двигается рука Армана. Пальцы гладят кожу кресла. Потом Гамаш медленно сложил пальцы в кулак.

И Жан Ги знал почему. Чтобы остановить дрожь, которая преследовала старшего инспектора с того момента на фабрике. С того мгновения, когда все его тело подбросили, словно в левитации, попавшие в него пули.

А потом он упал.

С того дня у Гамаша на виске остался шрам. А еще – едва заметная хромота и дрожь в правой руке, которая начиналась, когда сильные чувства захлестывали его[102]. Но то не было знаком слабости; напротив, Жан Ги Бовуар понимал, что это – знак силы.

– Работа была ужасная, – продолжал Винсент Жильбер. – Но прошло совсем немного времени, и я обнаружил кое-что гораздо хуже. То, что происходило за стеной. В соседней комнате. И в комнате, которая находилась за ней. И в следующей, и дальше по коридору.

– До отвращения, – сказал Гамаш.

Жильбер коротко кивнул.

– Конечно, ходили слухи об участии Камерона в программе ЦРУ. Но мы полагали, это выдумки. А если бы и поверили, то это только добавило бы ему блеска. Разве не романтично, что Камерон помогает свободному миру в его борьбе с коммунизмом! С красной чумой. Теперь это кажется смешным, но в те времена опасность была высока. Вы должны помнить – то было время Кубинского ракетного кризиса. Мир оказался на грани ядерной войны. Все, что делалось для ее предотвращения, считалось правильным.

Он перевел взгляд с одного полицейского на другого, оценивая их реакцию. Но те смотрели на него в упор, их лица были непроницаемы.

Жильбер сделал глубокий вдох.

– По крайней мере, в этом я убеждал себя, когда понял, что́ Камерон и ему подобные делали с теми мужчинами и женщинами.

Он сидел, сложив на коленях руки. Потом поднял их, опустил подбородок на сплетенные пальцы. Как молящийся ребенок.

«Я обращаю к Богу речь: прошу меня во сне сберечь»[103].

– Большинство экспериментов Камерона было связано с промывкой мозгов и лишением сна, – сказал Жильбер. – Он не давал им заснуть несколько дней подряд. Часть моей работы состояла в том, чтобы они регулярно получали еду и воду.

– Им? Они? – спросил Гамаш, и его голос своим спокойствием нагонял ужас. – Животным или людям?

– И тем и другим, – тихо ответил Жильбер. – Люди умоляли меня позволить им уснуть. Развязать их. Отпустить домой. Но я не внимал их просьбам.

«А если ночью я умру, ты душу забери к утру».

– Нет, не потому, что считал Камерона непогрешимым. Мне было понятно, что он делает нечто противозаконное. Но я боялся, что меня выгонят с медицинского факультета, если я скажу или сделаю что-нибудь не то. Он был очень влиятельным. – Жильбер посмотрел на Гамаша и добавил: – А я был очень слабым. – И он так плотно зажмурил глаза, что они просто исчезли с его лица. – Все остальную часть своей жизни я пытался загладить вину, – продолжил он, не открывая глаз. – И по-прежнему оставался мерзавцем. – Он открыл глаза и улыбнулся. – Боюсь, что это во мне укоренилось навсегда. Но надеюсь, что еще…

И в этот момент Гамаш выдал свои чувства, свои мысли. В ответ на слова Винсента Жильбера на лице старшего инспектора появилось выражение отвращения. Доктор будто призывал согласиться с тем, что он не только мерзавец, но еще и каким-то волшебным образом святой. Якобы его душа очистилась от прежних грехов.

Для Армана Гамаша это было неприемлемо. Впрочем, он хранил молчание.

И теперь Жан Ги Бовуар понял, что делает шеф. Он дает Винсенту Жильберу веревку: выбирай одно из двух – либо сбежать из тюрьмы, либо повеситься.

Жильбер, судя по его последним словам, кажется, выбирал петлю.

– Я старался, Арман, – тихо сказал он, моля о прощении, которого Арман не мог ему дать.

– Вы знали миссис Гортон? – спросил Гамаш, не сводя глаз с Жильбера.

Помолчав, Жильбер отрицательно покачал головой:

– Не могу вспомнить. Если бы вы показали мне фотографию…

– Почему обезьянка?

– Pardon?

– Рисунок на письме, – сказал Бовуар. – Что это означает?

– Откуда я могу знать?

– Я думаю, доктор Жильбер, – произнес Гамаш, – вы доказали, что знаете много такого, в чем не хотите признаваться. Мадам Гортон недавно умерла. Семья нашла на чердаке коробки, наполненные среди прочего обезьянками. В виде куколок. Книг. Рисунков. Откуда эта зацикленность на обезьянках?

Жильбер помолчал несколько секунд. Сидел, нахмурившись. Но по мере того как длилось молчание, выражение его лица менялось. Глаза распахнулись, в них засветилось понимание.

– Рядом с помещением для животных была комната, там держали женщину. Над ней проводили опыты по лишению сна. Вероятно, она слышала…

Полицейские посмотрели на первый рисунок Гортон. На испуганное животное с человеческими глазами.

Кричащие обезьянки, вероятно, в ее воспаленном мозгу стали частью кошмаров. Сделались частью ее самой. Лабораторные обезьянки проникли в смятенный разум и остались там.

Рисуя животных, она словно освобождала их. Это был акт сострадания, до какого великий доктор никогда не мог подняться.

– Вы тоже их слышите? – спросил Арман.

Неужели и в мозгу Жильбера соединились животные и люди? И он убедил себя, что те крики, которые он слышит, издают не люди? Просящие о помощи. Ищущие безумными глазами хотя бы одного порядочного человека, который освободил бы их.

– Нет, не обезьянок. – Жильбер помолчал, прежде чем продолжить. – Вы слышали когда-нибудь крик голубой сойки?

И теперь они знали ответ. Винсент Жильбер думал, что найдет успокоение, мир в лесной чаще. Но он добился совсем другого: лишь усилил свои кошмары. На него кричали все дикие животные, сам лес. Каждый день и все долгие ночи.

Но если бы он смог совершить один великолепный поступок, то, возможно, и он, и они были бы теперь свободны.

«Может быть, – подумал Бовуар, – грешный ангел искупит свою вину».

«Может быть, – подумал Гамаш, – эра выдающихся безумцев закончится».

– Когда вчера вечером Эбигейл Робинсон швырнула вам в лицо имя Юэна Камерона, какие мысли у вас появились? – спросил Гамаш.

– Я решил, что она знает.

– И?..

– Я испугался.

– И?..

Жильбер заерзал на сиденье.