Идея не была воспринята с восторгом, но после того, как Петя и Паша снова начали завывать на все лады, руководство лагеря пришло к выводу, что в этом что-то есть. К Оламоаньне их отправили на той же маленькой машине, на которой она приезжала за ними в отель. Сопровождал их солдат с автоматом, а перед отъездом Оля выслушала строгое наставление следить за детьми в оба, поскольку они представляют особую ценность для государства.
Правда, для того чтобы воспитательница могла несколько дней откармливать будущих жертв заклания, с собой ей выдали двух куриц, несколько килограммов мяса и две пятилитровые бутылки с питьевой водой. В присутствии солдата Петя и Паша старались никак не выдавать своей радости, а в соответствии со своей ролью с кислыми лицами смотрели в окно, но в маленькой квартирке, в которой, помимо маленькой кухоньки, была всего одна комната, оставшись наедине с Олей, дали волю чувствам, кинувшись ей на шею.
Оламоаньна тоже от всей души их расцеловала и выдала плохонький китайский смартфон, с помощью которого они смогли выйти в интернет и зайти в блог Александры Кузнецовой. Впрочем, там их ждало разочарование, Саша была не в сети. Мальчишки немного приуныли.
— Погоди расстраиваться, — сказал Петя, утешая брата. — У нас здесь уже почти одиннадцать ночи, значит, в Москве почти что час. Эта Саша спит давно. Завтра у нее будет стрим, и мы ей напишем, главное, его не пропустить.
— Она стримит всегда с четырех до пяти, — ответил Пашка, внимательно изучая страницу. — Значит, у нас это будет в два часа дня. В это время и выйдем в сеть, чтобы трафик не тратить. Если у Оли отключат интернет или на телефоне кончатся деньги, нас никто не спасет.
Приняв такое решение, мальчишки легли спать на двух вытащенных из дальнего угла раскладушках. Проснувшись утром, они с аппетитом позавтракали приготовленной Олей яичницей. Специально для ребят она раздобыла где-то с утра пораньше куриные яйца. Петя и Паша ели так, что за ушами трещало. День шестого января тянулся невыносимо медленно. Интернета не было, дел, которыми можно себя занять, тоже. То и дело поглядывая на часы, они развлекали себя разговорами с Олей, которую интересовало буквально все о жизни в далекой России.
— А как зовут твоего друга? Мы бы могли его найти, когда вернемся домой, — предложил Петя, которого очень впечатлила история, рассказанная несчастной женщиной. — Мы, конечно, не в Москве живем, но попросим эту блогершу еще раз нам помочь.
— Она нам еще и в первый раз не помогла, — пробурчал Пашка. — Может, я все не так уж и хорошо придумал. Может быть, она даже внимания не обратит на наше сообщение. Зачем ей нужны какие-то незнакомые мальчишки?
— Вот именно поэтому мы напишем ей не о себе, а о ее тетке, — пояснил Петя. — За нас она вряд ли будет переживать, а вот за Наташу точно станет. А если ее сестра прилетит сюда спасать Наташу, то и про нас с родителями узнает. Они же в одной тюрьме, так что вряд ли она бросит их в беде.
— А почему ты в этом уверен? — спросил Паша. — Может, сестру она спасет, а про папу с мамой и думать не станет.
— Не может этого быть. — Петя старался, чтобы его голос звучал авторитетно, хотя в положительном исходе их затеи он был вовсе не уверен. — Она судья, а значит, всегда действует по справедливости.
Как бы то ни было, другого выхода у них все равно не было. В два часа по местному времени мальчишки снова взяли у Оли телефон и, затаив дыхание, вышли в сеть. Спустя две минуты Саша Кузнецова начала свой ежедневный стрим, который сегодня был посвящен приметам и традициям рождественского сочельника. Точно, завтра же Рождество. Через пять минут после начала, путаясь в буквах, потому что на телефоне Оли не было русской клавиатуры, Петя отправил в чат сообщение: «miotya Natacha w africansca #. SOS».
Никакой реакции на него не последовало. Может, не видит? Спустя двадцать минут Петя отправил тот же текст еще раз. Нет ответа. Когда, заканчивая стрим, Александра прощалась, он снова скинул свой отчаянный призыв в чат. На этом Саша Кузнецова попрощалась и исчезла из эфира.
— И что теперь будем делать? — дрожащим голосом спросил Паша.
Петя тоже был расстроен, но старался не подавать вида, чтобы не пугать младшего брата еще больше.
— Ждать, — ответил он.
* * *
Такую скорость принятия решений и действий моя некорректная дочь называла «в режиме поноса». Вечером шестого января я получила от нее странное сообщение из блога о том, что тетя Наташа содержится в африканской тюрьме, а в два часа ночи мы с Виталием уже вылетели в Москву частным бортом, который он, по причине Рождества, арендовал за какие-то совершенно астрономические деньги.
Час ушел на то, чтобы попытаться дозвониться до Натки, телефон которой был наглухо выключен, до Таганцева, который, разумеется, не впал в кому, а включился в процесс решения проблемы со свойственной ему решительностью и разумностью, а также до моего старинного приятеля Мишки Забегалова, с которым мы вместе учились на юрфаке и даже на первом курсе имели непродолжительный роман, который длился недели две.
После этого я встретила отца Сашки, в которого незамедлительно влюбилась. Эти отношения ничем, как вы знаете, не закончились, однако от них у меня осталась совершенно замечательная дочь, чему я несказанно рада. Забегалов же какое-то время обижался, но вскоре утешился, потому что встретил свою будущую жену Светку, оказавшуюся дочерью дипломата, после окончания вуза с помощью тестя тоже двинул по дипломатической стезе, много лет работал в посольствах различных стран Африки, а сейчас подвизался в МИДе на какой-то престижной и не очень пыльной должности.
Разумно полагая, что у Мишки имеются и опыт, и связи, которые помогут мне выяснить, что случилось с моей непутевой сестрой и как мне ее спасти, я набрала его номер, совершенно не переживая по поводу того, что вечером рождественского сочельника у него могут быть какие-то планы.
— Лена? — Его голос в трубке звучал недоуменно. — Рад тебя слышать, хотя, признаться, не ожидал. Поздравляю тебя с Рождеством Христовым, желаю крепкого здоровья и всех благ тебе и твоим близким.
— Как раз из-за здоровья и благ моих близких я тебе и звоню, — прервала я его поздравления. — Миша, мне нужна твоя помощь.
— Конечно, всегда рад оказаться полезным. — Голос в трубке заметно скис, потому что прерывать праздничное ничегонеделанье моему однокашнику явно не хотелось. Боже, как я его понимала. — Только, если можно, позвони мне утром, часиков, скажем, в одиннадцать. Мы со Светой собираемся в храм на рождественскую службу, она закончится в три ночи, пока приедем домой, пока выспимся. Да, в одиннадцать будет нормально.
— Я купил тебе билет в Манзанию. — В комнату вошел Миронов. — Вылет завтра в десять утра, но ты не переживай, я нашел частный самолет, который в два ночи увезет нас с тобой в Москву и приземлится в Шереметьево. Мы будем там около пяти утра. Сашка соберет тебе все необходимые вещи, а Костя привезет их в аэропорт, так что ты все успеешь.
Мой любимый мужчина уже все продумал и все решил. Я вдруг поняла, что так сильно его люблю, что не могу дышать. До вылета оставалось чуть менее пяти часов, а дел, которые предстояло провернуть, было слишком много. Придумать, что взять с собой, и дать указание Сашке все собрать, не забыть заграничный паспорт и деньги. Кстати, интересно, в этой Манзании российские карты работают или надо озадачиваться наличкой? На этот вопрос точно мог ответить Забегалов.
— Миша, я не смогу позвонить тебе завтра в одиннадцать, — твердо и решительно сказала я в трубку. — Я в это время буду уже в воздухе, но и без твоей помощи мне не обойтись. Так что извини, тебе придется поговорить со мной прямо сейчас.
— Лена, что-то случилось? — спросил он встревоженно. — Действительно, серьезное? Я знаю тебя и твою деликатность, ты бы не перла напролом, как танк, если бы не крайние обстоятельства.
— У меня сестра улетела в отпуск в Манзанию, — ответила я. — Она несколько дней не выходит на связь, а сегодня мы получили странное сообщение, что она в тюрьме. Я вылетаю к ней, но мне важно уточнить разные детали, чтобы освободить ее, а не оказаться в соседней камере. Ты же работал в Африке и все там знаешь.
— Как?! — возопил голос в трубке. — Лена, скажи мне, как вообще можно было улететь на отдых в страну, в которой происходит три военных переворота в год?! Ну, ладно твоя сестра, я еще с института помню, что она постоянно умудрялась вляпываться в различные неприятности, но ты-то разумный взрослый человек. Ты-то куда смотрела?
Признаться, что я смотрела в невероятные глаза моего любовника, я не могла. Мне действительно было стыдно, что, узнав об очередной Наташкиной авантюре, я не кинулась собирать информацию о стране, в которую она летит по подозрительно дешевой путевке, а позволила своим положительным эмоциям, связанным с поездкой в Калининград, заглушить тревожные колокольчики в сознании.
— Миша, давай для того чтобы сэкономить время, твое и мое, потому что мне нужно собираться и вылетать из Калининграда, чтобы успеть на рейс в Манзанию, а тебе собираться на службу в храм, я сразу соглашусь, что мы с моей сестрой феерические идиотки. Только это ничего не изменит. Расскажи все, что мне может помочь.
Он вздохнул и принялся рассказывать. Оказывается, несколько дней назад в стране произошел очередной переворот, который привел к власти новое революционное правительство. Первым делом оно отменило въездные визы, выданные старым правительством, в том числе и туристические. Из сказанного вытекало, что моя сестрица находилась в Манзании незаконно.
Во-вторых, новая власть крайне негативно относилась к любым иностранным валютам, а потому запрет на ввоз в страну денег других государств из формального становился вполне себе действующим. Российские карты «Мир» в Манзании пока работали, однако в любой момент их могли легко отключить.
— И что делать? — спросила я, совершенно сбитая с толку. — С какими деньгами лететь? Понятно, что местную валюту я за оставшееся до вылета время ни за что не найду. Кстати, как она там у них называется.
— Мана, — сообщил Мишка. — Лена, ну, ты же взрослый человек, а не маленькая девочка. В любой стране мира ходовой валютой для решения любых проблем являются доллары, поэтому везти нужно их, в мелких купюрах, потому что страна очень бедная и десять долларов для них — гигантские деньги. Но прятать нужно хорошо, ни в коем случае не показывать и не декларировать, менять только на черном рынке.
— И где я в чужой стране найду этот черный рынок? — спросила я.
— Я дам тебе координаты одного человека. Это старый еврей, приехавший в Манзанию из Голландии лет сорок назад. Ему сейчас уже хорошо за семьдесят. Он был женат на манзанийке, которая родила ему троих детей. Те уже давно выросли и уехали в Европу, жену он похоронил, но сам остался в Африке, уверяя, что ему там климат подходит. Это удивительно ушлый человек, который помогает всем приезжим белым, как говорится, «решать вопросы». У него, кстати, юридическое образование, так что в плане местных правовых норм он вполне сможет тебе помочь. И с валютчиками сведет, и безопасный отель найдет. Сейчас договорим, и я пришлю тебе номер его телефона, а пока ты будешь лететь, предупрежу, чтобы он тебя встретил в аэропорту и сопроводил. Его услуги будут стоить две тысячи долларов. Можно в крупных купюрах. Посильно?
Я уже давно включила громкую связь, чтобы Виталий тоже был в курсе происходящего, и, услышав вопрос, посмотрела на него. Миронов кивнул.
— Да.
— На жизнь (отель и пропитание) тебе пятисот долларов хватит за глаза. Там все очень дешево, а вот сколько будет стоить вытянуть твою сестру из неприятностей, я понятия не имею. Это зависит от того, как сильно она влипла и насколько местные боятся ужесточающейся антикоррупционной борьбы. Как правило, каждое новое правительство начинает ее во здравие, а спустя какое-то время заканчивает за упокой, потому что жить всем хочется. Думаю, что в две — две с половиной тыщи баксов уложишься.
Наткина «дармовая» поездка выливалась во вполне себе круглую сумму. Я четко осознавала, что, если бы не Виталий, вряд ли была бы в состоянии себе ее позволить, не влезая при этом в долги. Вот уж воистину, не гонялся бы ты поп за дешевизной.
— Что мне еще надо знать? — спросила она Забегалова. — Ты мне поможешь какими-нибудь связями в посольстве?
— В Манзании нет российского посольства, — ответил он, вздохнув. — И это еще одна причина, по которой туристам там совершенно нечего делать. Консул работает из соседней Эритреи. Разумеется, я туда позвоню и попрошу тебе помочь, оставлю твои координаты. Только ты, во-первых, положи довольно много денег на телефон, а во-вторых, сразу, как только сможешь, купи местную симку и с нее через WhatsApp сообщи мне твой манзанийский номер, чтобы я мог им дать его для связи. Учти, что завтра и послезавтра в России выходные дни, и в консульствах тоже, а у меня есть только служебные телефоны, так что связаться с консулом я смогу, скорее всего, только девятого числа.
— Не страшно. Я только прилечу туда седьмого ближе к ночи, так что один день как-нибудь продержусь с помощью твоего голландца. Как его, кстати, зовут?
— Самуэль Ван ден Берг. Если ты ему понравишься, то он разрешит называть себя просто Сэм. Лови номер.
Я поблагодарила Мишку и распрощалась. Через секунду телефон звякнул, принеся номер телефона Самуэля Ван ден Берга. Что ж, уже немало. Следующий звонок нужно было сделать на работу. Я понятия не имела, сколько времени мне придется провести в Манзании, в то время как девятого января начинался рабочий год. Несмотря на поздний час, я набрала номер своего непосредственного начальника, председателя Таганского суда Анатолия Эммануиловича Плевакина, который все годы нашей совместной работы был мне не столько начальником, сколько наставником.
Выслушав мою сбивчивую от волнения речь, он все сразу понял правильно.
— Лена, езжай спокойно, — сказал Плевакин, откашлявшись. — Пусть Дмитрий, твой помощник, в понедельник напишет за тебя заявление на отпуск, пока на две недели. Думаю, что с твоим опытом за это время ты справишься. Если нет, оформим второй отпуск, уже за свой счет.
— У меня дела назначены, Анатолий Эммануилович, — покаянно созналась я. — Я же не собиралась ни в какой отпуск.
— За дела не переживай, на других судей раскидаем. В конце концов, ты могла не в Манзанию свою улететь, а гриппом заболеть и все равно на работу не выйти. Вон в этом году какой грипп жестокий по Москве ходит. Почитай, на две недели люди из рабочего процесса и вылетают. Так что не бери ты в голову, Кузнецова, решай свои проблемы.
— Это не мои проблемы, — возмутилась я.
— Да понятно, что не твои. У такой правильной зануды, как ты, не может быть проблем, зато твоя сестра отдувается за вас двоих. Скажи мне, сколько раз в год она устраивает тебе приключения, которых в твоей жизни без нее точно бы не было? Два? Три? Лена, ты еще не устала? А она? Ей не хочется, наконец, стать взрослой? Я уж, признаться, думал, что она выйдет за Таганцева замуж и остепенится, что хотя бы он на нее повлияет. Но нет, моим надеждам сбыться не суждено.
— Анатолий Эммануилович, я все про Натку понимаю и сама на нее ужасно злюсь, но она — моя сестра, и бросить ее в сложной ситуации я не могу. И в прошлые разы не могла, и сейчас, и в будущем не смогу тоже. Спасибо вам за понимание, я постараюсь вернуться максимально быстро.
— Кузнецова, ты там это, береги себя. — В голосе шефа прорезалась обычно несвойственная ему нежность. Чтобы скрыть ее, он тут же закашлял, чтобы я, не дай бог, не подумала, что Анатолий Плевакин — грозный председатель суда — может расчувствоваться не к месту. — Конечно, было бы лучше, если бы Таганцев с тобой полетел. Он — бывалый опер и мужчина. С ним тебе было бы безопаснее.
Если честно, то я бы предпочла, чтобы со мной полетел Миронов, но он никак не мог отложить свои дела на неопределенный срок и умотать за границу. Я относилась к этому с пониманием, зная, что ему и неделю нашего калининградского отпуска было выкроить очень сложно. Знала я и то, что он волновался за меня и переживал, что мы не летим в Манзанию вместе. Помимо служебных дел, у этого было и еще одно объяснение. На завтрашний рейс в Каир был всего один билет.
— Лена, я за пару дней раскидаю все свои дела, и если выяснится, что ты еще не разобралась с Наткиными проблемами, то я все брошу и прилечу к тебе, — говорил он. Лицо у него было несчастное. — Если бы у меня были в запасе хотя бы сутки, я бы отправил с тобой кого-нибудь из своих безопасников, но за рождественскую ночь я совершенно точно никого не найду, а ждать же ты не станешь.
— Не стану, — твердо сказала я.
Вот и Плевакина я так же твердо заверила, что обязательно буду осторожна. В мои планы входило вернуться целой, невредимой, с Наткой и как можно быстрее. В конце концов, в Москве у меня оставались любимые люди, и я знала, что они будут по мне скучать. А я по ним.
Я еще успела предупредить своего помощника Диму и подругу Машку, тоже работающую судьей, о том, что им какое-то время придется работать без меня и в какой-то мере за меня, после чего мы с Виталием собрали вещи, покинули гостеприимный и прекрасный калининградский замок, который за неделю успел стать нам домом и подарил волшебные дни и ночи, и уехали в аэропорт, где нас ждал арендованный небольшой самолет.
В два с небольшим часа ночи мы вылетели из Калининграда, около пяти утра приземлились в Москве, прошли в бизнес-зал, где нас уже ждал завтрак и очень крепкий и горячий кофе. К половине седьмого утра в аэропорт приехал Таганцев, привезший мой чемодан и заграничный паспорт, а также помощница Миронова, которая передала ему бумажный конверт с долларами. Где именно она их взяла ночью, я даже спрашивать не стала.
— Вот, возьми, — сказал Виталий, передавая пакет мне. — Тут все, как говорил твой приятель из МИДа. Две тысячи стодолларовыми купюрами, это для оплаты услуг того самого голландского еврея, тридцать лет живущего в Африке. И еще три тысячи банкнотами по двадцать, десять и пять долларов, чтобы тебе было удобно рассчитываться. Вот тебе маленькие пластиковые конверты, разложи деньги мелкими пачками и спрячь на себе.
— Как на себе? — не поняла я.
Помощница Миронова протянула мне какую-то вещь, оказавшуюся хлопчатобумажным поясом с большим количеством потайных карманов.
— Надевай-надевай, — сказал Виталий покровительственно. — У африканцев есть одно преимущество, они не будут производить личный досмотр белой женщины. Ни при каких обстоятельствах. На границе скажешь, что деньги у тебя на карте, покажешь ее. И еще вот это. — Он протянул мне маленький кошелек, из которого достал несколько странных бумажек с нарисованными на них слонами и жирафами. И, заметив мой недоуменный взгляд, пояснил: — Это маны, денежная валюта Манзании. Тут около двадцати пяти тысяч, что в переводе составляет всего сто долларов, но для того чтобы отстали, хватит.
— Боже мой, Виталий, где ты их взял, да еще ночью? — всплеснула руками я. — Я никогда не привыкну к тому, что ты — просто волшебник.
— Я — просто фокусник, — засмеялся Миронов, хотя я и видела, что ему приятны и моя похвала, и мое восхищение. — У меня есть знакомые, которые ведут дела с Африкой. Я позвонил и задал вопрос, нет ли в наличии манзанийских ман? Оказалось, что есть, хотя и немного. Доллары где попало не доставай. Потому что выручать из тюрьмы вас с Наткой вдвоем будет уже хлопотно. Да и нервов моих жалко.
Он улыбался, но глаза у него были тревожные. Я понимала, что он за меня переживает. На Таганцева так и просто было больно смотреть. За те несколько дней, что Натка не выходила на связь, он, казалось, потерял килограммов пять, не меньше, спал с лица и осунулся.
— Как там дети? Они в курсе? — спросила я Таганцева, когда только увидела.
— Нет, они у Сизовых. Я в школе и саду договорился, что они задержаться еще на пару дней. Мне так спокойнее, — ответил Костя, отведя взгляд.
Я видела, что он сильно переживает за Натку и не готов свою боль делить с детьми. Дай бог ему сил! Я, пусть и не к месту, подумала, что нам с сестрой все-таки очень повезло с мужчинами.
Наконец-то, в восемь утра, попрощавшись с ними обоими, я пошла регистрироваться на рейс, а уже в десять мой самолет взмыл в воздух, унося меня навстречу приключениям, которых я у судьбы вовсе не просила.
До Каира добрались без особых неудобств. Там в аэропорту я прошла на пересадку, в туалете переоделась, убрав зимнюю одежду в предусмотрительно приготовленную Санькой складную сумку, вышла к выходу на посадку уже в джинсах и футболке, готовая к перелету в Африку. Самолет манзанийской авиакомпании, конечно, был далек от совершенства. Увидев боковые скамейки, на которых необходимо было разместиться, упихав свой багаж под них, я испытала приступ аэрофобии. Я вспомнила частный самолет, которым мы с Виталием летели из Калининграда, и грустно улыбнулась. Мой возлюбленный со всеми его возможностями был далеко, а мне необходимо было любой ценой спасать Натку, и неудобный самолет был явно меньшей из бед.
Предыдущую ночь я почти не спала, не считая двух часов полета из Калининграда, которые я провела в удобном кресле-кровати, поэтому, кое-как пристроив голову на сложенные поверх установленного на колени рюкзака руки, я немедленно уснула. Благодаря этому умению спать в любых обстоятельствах полет до столицы Манзании Муа-Майнды прошел для меня практически незамеченным. Пассажиров в самолете было немного — всего трое, и, как я поняла из их обрывочных разговоров между собой, были они обеспеченными манзанийцами и летели домой. Хвала Господу, что я, пусть и не в совершенстве, но владею французским. Как сказал Мишка Забегалов, английский в Африке не очень-то в чести, и девяносто восемь процентов населения им попросту не владеют.
В положенное время мы приземлились в аэропорту Муа-Майнды. Разбуженная взбудораженными голосами попутчиков, которые были явно рады, что оказались дома, я вытащила из-под лавки свой чемодан и сумку с верхней одеждой, нацепила на плечи рюкзак, судорожно проверила наличие под футболкой пояса с наличностью и покорно вылезла из самолета навстречу неизвестности.
Паспортный контроль прошел без эксцессов.
— Валюта есть? — лениво спросил меня толстый потный таможенник.
— Двадцать пять тысяч манов, — ответила я по-французски. — И банковская карточка. Показать?
— Икра? Водка? — спросил он с легким блеском в глазах.
Я покачала головой:
— Нет, я это не употребляю, а подарки мне везти некому.
— Торговля на территории нашей страны запрещена законом и карается тюремным сроком, — сообщил таможенник. — Вы это знаете?
— Нет, но я не собираюсь ничем торговать, — пожала плечами я.
— Цель поездки?
— Деловая, — не моргнув глазом ответила я.
— Теперь при въезде в страну необходимо оформлять визу. Решение нового правительства. Все, кто въезжал по старым правилам, находятся вне закона.
Это я и без него знала, ведь именно из-за этого сейчас парилась в местной тюрьме моя непутевая сестра.
— Сколько стоит виза? — спросила я, понимая, что новая услуга не может быть бесплатной. — И можно ли оформить ее на человека, который уже находится в стране, въехав по старому законодательству?
— Пять тысяч манов. — Легкую запинку перед озвученной суммой мое профессиональное ухо, разумеется, отметило.
Скорее всего, виза стоила три тысячи, а две сверху предприимчивый таможенник оставлял себе. Что ж, меня это вполне устраивало.
— Держите. — Я достала кошелек, отсчитала десять тысяч манов и протянула ему. — Первая виза на мой паспорт, пожалуйста. Вторая — на гражданку Российской Федерации Кузнецову Наталью Сергеевну. Вот тут данные ее паспорта.
И я протянула толстяку фотографию Наткиного документа. Через три минуты я отошла от стойки с двумя бумажными визами и штампом в своем паспорте о пересечении границы с Манзанией. Основной вопрос, который меня теперь волновал — встречает меня обещанный Мишкой голландец или нет. Однако мой однокурсник меня не подвел. Только я вышла в зал ожидания, как ко мне двинулся единственный здесь белый мужчина. Высокий, худощавый, лет семидесяти с хвостиком, с густой седой шевелюрой, он очень отличался от всех остальных мужчин в зале. Впрочем, все они расступались перед ним, спешащим мне навстречу, многие здоровались, так что становилось ясно, что Самуэль Ван ден Берг — человек тут известный и уважаемый. Я немного приободрилась.
— Здравствуйте, вы Елена? — спросил он, протягивая руку для пожатия. — А я — Сэм.
Английский у него был безукоризненный, рука сухая и теплая, рукопожатие крепкое. Я с удовольствием на него ответила.
— Да, это я. Добрый вечер и спасибо, что откликнулись.
— Михаил — мой давний товарищ, — улыбнулся он. — Я не мог ему отказать. Давайте ваш чемодан. По дороге я расскажу вам, что мне удалось выяснить за сегодняшний день.
— Вы знаете, где моя сестра? Вы нашли ее? — воскликнула я.
— Да, поскольку это было совсем нетрудно. Белых туристов в стране немного, и, разумеется, содержат их в центральной манзанийской тюрьме в столице. Вы не волнуйтесь, Елена, с вашей сестрой все в порядке, насколько это возможно для человека, которого содержат в металлической клетке. Она жива и здорова, ее кормят, дают воду и не применяют силовых методов воздействия.
Я содрогнулась от перечисления всех этих «бонусов».
— Вы отвезете меня к ней?
— Завтра с утра, — кивнул Сэм. — Судебное заседание назначено на девятое число, но я от вашего имени подал запрос на предварительное слушание в присутствии адвоката, на котором можно от судьи узнать перечень обвинений и выработать линию защиты. Манзания — странная страна с еще более странными законами, но они есть и работают, что нам на руку. Не так ли?
— Тогда нам нужно до завтрашнего дня успеть нанять Натке адвоката, — воскликнула я с горячностью. — Или у вас уже есть на примете подходящий?
— Разумеется, у меня есть на примете подходящий адвокат, — улыбнулся Сэм. — Это вы. И если вы дадите мне свой паспорт, то к завтрашнему дню у вас будут все необходимые для этого документы, точнее, адвокатская лицензия.
— Это как? — не поняла я.
Сэм со вкусом рассмеялся, видя мое недоумение.
— Елена, если вы обратитесь к истории своей родной страны, то найдете в ней пример, что такое действительно возможно. Когда в 1917 году к власти в России пришли большевики, то декретом «О суде», который был выпущен, если я не ошибаюсь, в октябре того же года, то есть фактически сразу после революции, во-первых, была отменена классическая адвокатура, что стало реализованной мечтой всех судей, а во-вторых, провозглашалось, что адвокатом может быть любое лицо пролетарского происхождения.
— Я — судья и никогда не мечтала об отмене классической адвокатуры, — вздохнула я. — И тем более мне непонятно, какое отношение это имеет к нашему случаю.
За разговорами мы дошли до припаркованной у входа в аэропорт машины Сэма — небольшой «Сузуки Гранд Битара» со съемной крышей, сейчас отсутствующей. Он загрузил мои вещи, галантно помог мне сесть, вскочил за руль и тронулся с места. Движения его были быстрыми и ловкими, явно не соответствующими возрасту.
— Сколько вам лет, Сэм? — спросила я и тут же извинилась за нетактичный вопрос.
— Ну что вы, я свой возраст не скрываю. Через месяц мне исполнится восемьдесят два.
— Сколько???
— Что? Я моложе выгляжу? Это да. Я просто веду здоровый образ жизни, много двигаюсь, ем овощи и мясо, каждый день выпиваю только один бокал виски и никогда не переживаю по пустякам. А что касается вашего первого вопроса, то большевистский декрет имеет к нашему случаю самое прямое отношение, поскольку он взят за основу законодательством Манзании. Здесь получить адвокатскую лицензию и представлять интересы любого человека в суде может кто угодно, если у него пролетарское происхождение. У вас пролетарское происхождение, Елена?
— Наша с сестрой мама работала учительницей, а отец был инженером, — сказала я.
— Ну, вот видите, — с удовлетворением ответил Сэм. — Вполне подходит. Лицензию я вам завтра оформлю за десять минут и три тысячи манов. Располагаете вы такой суммой?
— Располагаю, — с достоинством сказала я. — А куда вы сейчас меня везете? В отель?
Сэм отрицательно покачал головой:
— Нет, после очередного переворота в отеле небезопасно, кроме того, там регулярно отключают воду, и холодную, и горячую. Я везу вас к себе. У меня свой дом, в котором есть гостевые комнаты, так что вы никому не помешаете и сможете нормально отдохнуть.
— Это удобно? — спросила я с легкой тревогой.
— Вполне, — пожал плечами он. — Я живу один, если не считать того, что каждое утро ко мне приходит домработница, которая прибирает дом, готовит еду и приносит продукты, а также ведет все остальное хозяйство, пока я нахожусь в офисе. Он располагается во второй половине дома, так что далеко ходить на работу мне не приходится. Все, мы приехали.
В вечернее время Муа-Майнда, несмотря на свой столичный статус, была полностью погружена во тьму. Света на улицах не было, лишь кое-где желтели окна домов, так что разглядеть что-либо по дороге я не могла, как ни старалась. Первое впечатление, впрочем, у меня возникло: вокруг царила потрясающая бедность. Дома походили, скорее, на лачуги. Однако район, в который привез меня Самуэль Ван ден Берг, выгодно отличался от остального города. Он был застроен отдельными каменными домами в два и даже три этажа, отделенными от улицы красивыми решетчатыми заборами.
Перед одним из таких домов, с черепичной, а не тростниковой крышей, мы сейчас и стояли. Сэм открыл ворота, завел машину во двор и снова запер их изнутри.
— Главное правило жизни в Манзании: следи за своим имуществом в оба, — пояснил он, помогая мне выбраться из машины и лихо доставая вещи. — Из-за ужасающего уровня бедности здесь процветает воровство всех видов. Так что двери и ворота нужно держать запертыми, окна закрытыми, карманы и сумки застегнутыми. И тогда все будет хорошо.
— Как же вы здесь живете столько лет? — спросила я, идя за хозяином по каменной дорожке вдоль удивительно красивых клумб с невиданными мной раньше цветами и кустарниками.
— Мне здесь нравится, — коротко ответил тот. — И мои доходы позволяют мне обеспечивать себе комфортное существование. Вот и все.
В доме, где мне выделили уютную и удобную комнату с ванной, я приняла душ, переоделась и прошла в столовую, где уже был накрыт ужин — салат из огурцов и помидоров с авокадо, лосось, приготовленный на гриле, свежевыжатый сок из манго и удивительно вкусные лепешки из, как сказал Сэм, маниоковой муки. Признаться, я никогда до этого не ела маниоков.
После ужина мы прошли во двор, где были установлены качающиеся плетеные кресла с мягкими подушками, и уселись там, держа в руках по бокалу с виски. Сэм выдал мне местную сим-карту, так что первым делом я связалась с Виталием, чтобы сообщить, что у меня все в порядке, с Санькой, которую волновало то же самое, и с Мишкой Забегаловым, чтобы у него был мой манзанийский номер. Все, теперь все запланированные на сегодня дела были сделаны, я могла отдыхать.
Глаза у меня слипались, но хозяин дома был явно настроен поговорить, а обижать его мне не хотелось.
— Расскажите, как вы оказались в Манзании, — попросила я. И Сэм с удовольствием выполнил мою просьбу, ведь, как говорится, ни о чем люди не говорят с таким удовольствием, как о себе.
Его отец был родом из очень богатой еврейской семьи, которая владела ювелирными производствами в Амстердаме. Последний сын, он должен был довольствоваться местом младшего партнера в семейной фирме, но подобное положение дел его не устраивало, поэтому, женившись, он уехал попытать счастья в Африку, а именно — в Родезию, где на имеющиеся у него средства открыл кофейную плантацию. В 1940 году у Ван ден Бергов родился сын Самуэль, а пару лет спустя дочь Розалия.
Семья богатого белого плантатора ни в чем не нуждалась, его дети росли, получая прекрасное домашнее образование, а достигнув определенного возраста, старший сын уехал в Амстердам, учиться в университете. Там Сэм получил юридическое образование и даже пару лет поработал в известной адвокатской конторе, но вскоре вернулся в Африку, куда его со страшной силой тянуло.
— Я понял, что не могу быть полностью счастлив нигде, кроме Африканского континента, — рассказывал он мне, прихлебывая виски. Я внимательно слушала, потому что мне действительно было интересно.
Кроме природы, климата и житейского уклада, Сэму Ван ден Бергу нравились и африканские женщины. Белые его не привлекали совершенно, и в тридцать лет он женился на дочери вождя одного из родезийских племен, которая за несколько лет родила ему троих сыновей и дочь.
Родители не возражали, тем более что стареющий отец был рад передать в руки старшего сына руководство плантацией и отойти от дел, однако в 1980 году случился антиколониальный переворот, Родезия превратилась в Зимбабве, и Ван ден Берги, потеряв плантацию, но не все накопления, были вынуждены бежать из страны. Родители вернулись в Нидерланды, где к тому времени уже много лет счастливо жила их дочь Розалия, а Сэм с женой и детьми перебрался в Манзанию. Он категорически не хотел покидать Африку, прекрасно понимая, что на его жену и детей в Европе, в те годы не обладавшей современной толерантностью, будут смотреть весьма косо. Имеющихся средств вполне хватило на то, чтобы обустроить комфортный и уютный дом, а диплом юриста позволял вести дела, заключать выгодные сделки и не бедствовать.
— Но в Манзании почти каждый год происходит несколько переворотов, — удивленно сказала я. — Власть все время меняется. Как же так получилось, что вы сохранили свой бизнес и уровень жизни?
Сэм засмеялся, искренне, весело, от души.
— Девочка моя, — сказал он, отсмеявшись, — вы ведь уже достаточно взрослая и до сих пор так трогательно наивны. Поверьте, что любая власть не трогает умных людей, умеющих делать деньги и готовых сотрудничать. Мои навыки и умения пригождались всем и всегда. Я незаменим на переговорах высокого уровня, я свободно владею английским, французским, голландским языками, суахили и еще несколькими африканскими диалектами. Мои однокурсники работают в правительствах нескольких весьма крупных стран. Мои связи соединяют очень разные континенты, а мое происхождение открывает мне двери в весьма высокие кабинеты. Я выгоден, а потому незаменим.
Он продолжал свой рассказ, и я узнала то, что уже сообщил мне Мишка. Жена Сэма десять лет назад умерла, выросшие дети разъехались и жили теперь в Европе и Америке, а он оставался в Манзании один, не желая даже на старости лет менять привычный уклад жизни. Что ж, надо признать, что мне это было только на руку.
Около полуночи Сэм заметил, что глаза у меня совсем закрываются и я с трудом удерживаю вертикальное положение в удобном кресле.
— Идите спать, Елена, — сказал он, вставая. — И завтра отсыпайтесь в свое удовольствие. С утра я съезжу оформить вашу адвокатскую лицензию, так что вы можете не торопясь позавтракать. Завтрак я оставлю здесь, в саду. А потом, когда я вернусь, мы с вами поедем на предварительное слушание в суд, где вы сможете повидать свою сестру.
— Нам надо еще решить с вами наши деловые вопросы, — сказала я, помня о гонораре, который брал за свои услуги Самуэль Ван ден Берг.
— Это всегда успеется, — улыбнулся он. — Не переживайте. Всему свое время.
Он даже не дал мне убрать со стола, возмущенно заявив, что я гостья и приходящая к нему служанка завтра все уберет. Я пожелала ему спокойной ночи, вернулась в отведенную мне комнату, из последних сил стащила с себя одежду, натянула положенную Санькой в чемодан легкую пижаму, улеглась в мягкую, словно сделанную из взбитых облаков, постель и тут же уснула.
* * *
Всего за три дня жизнь в тюрьме стала такой привычной, словно Натка и ее товарищи по несчастью провели в заточении несколько месяцев. С утра их будили надзиратели, передавали в камеры кувшины с водой, которой можно было умыться над ведром за ширмой. Затем и ведро, и кувшин уносили, зато приносили завтрак. Как правило, это была каша и лепешки, а также питьевая вода, которой наполняли металлическую кружку.
После завтрака начиналось томительное ожидание обеда. Делать было совершенно нечего: телефоны не работали, книг не имелось, прогулки пленникам не полагались. К счастью, металлические прутья решетки позволяли общаться между собой, что они все и делали. К концу первого же дня Натке казалось, что она знает о Вере с Геной и Наде с Димой все, впрочем, как и они о ней.
Молодожены из Нижнего Новгорода родились и выросли в соседних дворах и даже учились в одной школе, правда с разницей в несколько лет, их родители работали на одном заводе и даже круг общения у них был отчасти общий, но познакомились Надя и Дима, отправившись в туристическую поездку в Турцию, на пляже, и, когда пришла пора разъезжаться по домам, были немало удивлены тем обстоятельством, что даже такси в аэропорту им можно взять одно на двоих.
— Вот как бывает, — эмоционально взмахивая руками, говорила Надя. — История нашего знакомства лишний раз подтверждает, что если людям суждено быть вместе, то судьба обязательно их сведет, даже если для этого придется поехать на край света. Хорошо, что мы оба любим путешествовать.
— На край света приходится поехать для того, чтобы в тюрьму попасть, — пробурчал Гена. — Вот не любили бы путешествовать, сидели бы дома, не оказались бы сейчас за решеткой.
В общем-то, возразить ему было нечего.
Вера, разумеется, ужасно переживала о детях, Пете и Паше. После того как взрослых погрузили в скотовозку и увезли из отеля, о мальчишках не было никаких известий. Каждый раз, когда к ним заглядывала русскоязычная надсмотрщица, то есть помощник судьи, Вера со слезами умоляла узнать, что с ее детьми, однако никакой информации у Сильвии не было.
— Дети в детском лагере, — отвечала она, — и будут там, пока суд не определит степень вашей вины и не назначит наказание.
Сильвия же сказала им, что суд назначен на девятое января. Сегодня было восьмое, а значит, им предстоял еще один унылый и бесконечный день. Обед — вонючее мясо и рис — приносили в районе часа, после чего все укладывались спать, потому что дневной сон хотя бы немного сокращал бездеятельное ожидание.
Натка вообще спала с удовольствием, потому что активный образ жизни, в котором нужно было совмещать работу, воспитание Сеньки, домашнее хозяйство, любовные романы, бесконечные приключения, а с недавних пор еще мужа и трехлетнюю Настюшку, времени на сон оставлял немного. Хронический недосып, к которому она привыкла, выходил из нее в эти несколько дней стремительно, после обеда Натка спала глубоким и ровным сном по три-четыре часа и просыпалась, чувствуя себя отдохнувшей.
Это было более чем странно, с учетом, что спала она внутри металлической клетки в африканской тюрьме и без малейшего представления о том, что ее ждет. И тем не менее на качество и количество сна это обстоятельство никак не влияло. Пожалуй, крепостью своей нервной системы Натка могла гордиться.
Она пыталась представить, когда именно семья хватится ее настолько, чтобы начать действовать. С одной стороны, это могло произойти только одиннадцатого января, когда она не вернется домой из поездки. С другой, зная характер своей сестры Лены и трепетное отношение к жене капитана Таганцева, можно было робко надеяться, что тревогу они забьют гораздо раньше. Встревоженные ее молчанием, начнут наводить справки, узнают про очередной переворот и… Что должно последовать дальше, Натка не представляла.
Отдав пустую тарелку из-под каши и получив воду, она сделала несколько глотков, поставила кружку на колченогую табуретку возле топчана, заменяющего кровать, и начала выполнять упражнения, которые сделала для себя обязательной частью утреннего ритуала. Десять приседаний, десять наклонов, десять поворотов туловища. Не то чтобы фитнес, но лучше чем ничего.
Выпрямившись в очередной раз и резко выдохнув, Натка вдруг обнаружила перед собой сестру и даже зажмурилась от неожиданности. Приоткрыв сначала один глаз, а потом второй, она убедилась в том, что это не мираж, а действительно ее сестра, судья Елена Сергеевна Кузнецова, рядом с которой стоял весьма колоритный и очень благообразный седой джентльмен лет семидесяти.
— Лена! — пробормотала потрясенная Натка. — Как ты здесь очутилась? Впрочем, я была уверена, что ты все поймешь. Лена, я даже сама не знаю, как меня опять угораздило вляпаться в неприятности, но, судя по всему, проблем такого масштаба у меня еще не было.
— Я с тобой позже поговорю, — сказала сестра с угрозой и бесконечной усталостью в голосе одновременно. Признаться, Натка ее понимала. — Сейчас мы пойдем на встречу с судьей. Пожалуйста, включи все свое благоразумие и не вытворяй ничего, на что ты способна.
— Но нам говорили, что суд только завтра, — пролепетала Натка виновато.
— Это не суд, а предварительное слушание. Мне как твоему адвокату можно ознакомиться с материалами обвинения, чтобы выработать линию защиты.
— Тебе как кому?
— Твоему адвокату. Сэм с утра успел оформить мне лицензии. На право адвокатской практики. У меня оказалось подходящее происхождение. — Тут сестра непонятно усмехнулась. — Кстати, познакомься, это господин Ван ден Берг, наш консультант и, по сути, ангел-хранитель. Его можно звать просто Сэм.
— Здравствуйте, Сэм, — поздоровалась благовоспитанная Натка. — Лена, как Таганцев, как Сенька и Настюшка?
— А сама-то как думаешь? — сурово спросила Лена, которой, похоже, младшую сестру было совершенно не жалко. — С ума сходят от беспокойства за тебя, непутевую. А так все в порядке у них, разумеется. Что с ними случится, если даже у трехлетней Насти разума больше, чем у тебя.
Натка закусила губу, потому что не любила, когда ее воспитывали. Пусть даже и заслуженно.
— Женщина, простите, я не знаю, как вас зовут, — позвала из соседней клетки Вера. — Мы с вашей сестрой из одного отеля и нас тоже привезли сюда. Если вы увидите судью, то не могли бы спросить, что с нашими детьми. У нас два сына. Мальчики Петя и Паша. Им четырнадцать и десять, и я очень переживаю, потому что вот уже три дня их не видела и не знаю, что с ними.
— А, так это, похоже, вашим мальчишкам мы должны быть благодарны за то, что получили известие, что Натка в тюрьме, — сказала Лена. — Дело в том, что моей дочери-блогеру во время стрима дважды написал какой-то неизвестный подросток по имени Петя.
— Да, это мой сын. Наверное, как-то раздобыл доступ к интернету, — пробормотала Вера и заплакала. — Получается, что он жив и здоров.
— Точно, я рассказала мальчишкам про Саньку и ее блог, и, видимо, они догадались, что так можно позвать на помощь! — воскликнула Натка. — Вера, Гена, у вас потрясающе умные дети. Они догадались через Саньку сообщить именно Лене, потому что она высококлассный юрист и обязательно нам поможет.
— Это она вам поможет, — проворчал Гена. — Она же ваша сестра, а не наша.
— Разумеется, я помогу всем, — сказала судья Кузнецова. — Если бы не ваши мальчики, то меня бы тут не было, да и вообще не в моих правилах бросать людей в беде, особенно, когда они мои соотечественники.
— Имейте в виду, что денег на адвоката у нас нет, — пробурчал Гена, а Натка подумала, что в их семье умными являются далеко не все.
— Ничего, как-нибудь переживу, — усмехнулась Лена.
Появившаяся Сильвия отвела их к судье. Это оказалась огромная женщина лет пятидесяти с заплетенными к тугие косички кудряшками. Весила она килограммов сто пятьдесят. Огромные ляжки, большой живот и выдающуюся грудь не скрывала даже свободная судейская мантия. Лена и Натка рядом с ней выглядели как два воробья рядом с грачом. И чувствовали себя примерно так же.
— Наталья Кузнецова? — грозно вопросила судья на чистом русском языке, отчего Натка и Лена чуть не сели мимо кресел, на которые им указала Сильвия.
— Д-да, — чуть дрожащим голосом согласилась Натка. — Это я.
— А я — адвокат подзащитной, вот мои документы, оформленные в соответствии с законодательством вашей страны, — спокойно сказала Лена и протянула свою свеженькую лицензию. — Мы запросили предварительное слушание, чтобы узнать, в чем именно обвиняют мою клиентку. Так же хочу уведомить, что являюсь адвокатом и остальных русских туристов, которые сейчас ожидают суда в камере предварительного заключения.
Судья, являющаяся Елене Кузнецовой в какой-то степени коллегой, недовольно зыркнула на нее, но бумаги взяла.
— Простите, вопрос не по теме, ваша честь. Вы так хорошо владеете русским языком. Учились в России?
— Я училась в Саратовской юридической академии, — сообщила судья недовольно, но с некоторой примесью гордости.
— Да-а-а? И в каком году закончили? — машинально поинтересовалась Лена.
— Ни в каком. Меня отчислили с третьего курса. Но язык я знаю.
— А где вы заканчивали образование? — Сэм пинал Лену ногой, явно намекая на то, что нужно замолчать, но судье Кузнецовой, похоже, и правда, было интересно.
Натка знала за сестрой такую особенность: когда дело касалось юридических аспектов, ту было не остановить в получении информации.
— Нигде. Для Республики Манзания полученного мной образования достаточно. Дело ведь не в бумажных знаниях, покрытых пылью веков, а в пламенной верности интересам революции. Меня зовут Нандо-Ландо Магути, и я долгие годы была женой и верной соратницей одного из лидеров революционного движения в нашей стране. Моего мужа звали Фидель Магути. Он в молодости поменял имя в честь великого Фиделя Кастро, на которого мечтал быть похожим. Он даже летал к нему на Кубу. — В голосе ее появились хвастливые нотки. — Мой муж погиб десять лет назад во время очередного переворота, когда революционное правительство было свергнуто реакционными силами. Но сейчас мы вернулись и своего уже не отдадим. В память о моем муже меня назначили Главой общего революционного суда. Я рассматриваю исключительно дела о госпреступлениях. И то, что я жила и училась в России, для вас ничего не меняет. Все знают мою неподкупность.
— Незаконченных трех курсов хватает на то, чтобы возглавить суд страны, а для того чтобы стать адвокатом, вообще учиться не надо, — вполголоса сказала судья Кузнецова по-английски. — Сэм, как вы живете в таком дурдоме.
— И какое же госпреступление я, интересно знать, совершила? — подбоченясь, спросила Натка. В присутствии сестры она ничего не боялась.
— Я же велела тебе молчать! — прошипела Лена, но Натка только отмахнулась от нее, войдя в раж.
— Во-первых, незаконное пересечение границы, — начала перечисление Наткиных грехов судья. — За это полагается лишение свободы сроком на три года. Во-вторых, сопротивление органам власти при задержании. Вы толкнули и укусили солдата вооруженных сил Манзании. За это вам грозит семь лет тюрьмы. В-третьих, вы задолжали государству за пользование мобильной связью и мобильным интернетом шестьсот долларов.
— Сколько? — возмущенно спросила Натка. — Да я всего-то один раз по WhatsApp позвонила.
— В нашей молодой республике дорогая связь, — пожала плечами судья. — За это вам полагается компенсация ущерба, штраф в двойном объеме и за просрочку внесения этого штрафа год лишения свободы. Штраф нужно было выплатить в первые же сутки возникновения задолженности. Также вы обвиняетесь в контрабанде валюты. Это карается сроком лишения свободы в пять лет. Кроме того, — судья поджала губы, от чего ее двойные подбородки пришли в движение, — был досмотрен ваш телефон, в котором найдены фотографии неприличного содержания.
— Чего-о-о-о? — вылупила глаза Натка. — Это какие же, позвольте спросить.
У нее действительно при аресте ненадолго изымали телефон, который потом вернули. Но никаких неприличных фотографий в нем, разумеется, не было и быть не могло. Мать двоих детей и верная жена Константина Таганцева никогда не увлекалась порнухой.
— Телефончик ваш позвольте, пожалуйста.
Натка протянула свой бесполезный телефон, судья Магути ловко защелкала кнопками.
— Так вот же.
На экране, который она листала толстым пальцем, мелькали фотографии Натки в купальниках. Собираясь в поездку, она перемерила их перед зеркалом все, что были в доме, а именно восемь, выбирая, какие лучше взять на столь долгожданное море. Купальники были красивые и дорогие, а Натка в них смотрелась прекрасно, разумеется.
В поездку она отобрала три из восьми, а фотографии так и остались в галерее, потому что Натка себе на них нравилась и вообще свои изображения любила.
— И что с ними не так? — спросила она судью. — Это мои личные фото, сделанные у меня дома, в Москве.
— С ними все не так, — отрезала Нандо-Ландо Магути. Она то и дело поджимала губы, затем вытягивала их дудочкой, округляла рот, высовывая язык, закрывала рот и снова поджимала губы, словно Наткины селфи приводили ее в столь неистовое раздражение, что она даже не могла его скрыть. — Это неприличные фотографии, которые позволяют обвинить вас в подготовке к непристойному поведению. Такие, как вы, распутницы, кажется, в русском языке для этого существует термин «шалавы», соблазняют верных солдат революции, сбивают их с истинного пути, завлекают и оказывают им секс-услуги.
— Кажется, покойный господин Магути был весьма охоч до продажных красавиц, — прошептала Натка Лене. — Интересно, где он с ними столкнулся? Не на Кубе ли? Впрочем, глядя на эту жиробасину, я его понимаю.
— Натка, ты бы помолчала, — простонала Лена.
— Такие вот искусственные красавицы совращают сынов революции, а потом сдают их врагам, — гремела судья Магути. — Уже не один великий боец за дело трудового народа пал жертвой таких, как ты, и погиб в лапах засланной соблазнительницы.
— Точно, наш Фидель был убит на бабе, — деловито сделала вывод Натка и громко спросила: — А почему это я искусственная?
Она была уверена, что силикон в ее груди, которую она прооперировала несколько лет назад, попав при этом, разумеется, в историю, иначе она просто не умела, совершенно незаметен. Да и филеры в носогубных складках и под глазами, а также ботокс во лбу неразличимы на глаз, особенно для такой дикой и неухоженной коровищи, как судья Магути. Бесится оттого, что муж ей изменял. Бедная!
— От меня не ускользнет ничего, — заверила ее Нандо-Ландо. — Я вас насквозь вижу! Так что за все антиреволюционные поступки придется ответить. Кстати, за подобные преступления против нравственности предусмотрено наказание в виде лишения свободы сроком на двадцать лет.
Натка почувствовала, как ее немытые уже несколько дней волосы поднимаются дыбом от внезапно охватившего ее ужаса. Не вши же у нее завелись, право слово. Хотя за столько лет в африканской тюрьме точно заведутся.
— Почему так много? — жалобно спросила она, утратив весь свой залихватский пыл.
— За двадцать лет ты состаришься, станешь некрасивая и будешь никому не нужна, — с удовлетворением в голосе сообщила ей судья. — В этом и кроется высшая судебная справедливость.
Представив себе, как после отбытия суммарного срока в тридцать шесть лет она возвращается из Африки к мужу и детям, и Таганцев не узнаёт состарившуюся жену, а Сеньке и Насте уже сорок шесть и тридцать девять лет соответственно, Натка бурно зарыдала.
Сидящая рядом Лена тяжело вздохнула, а пожилой мужчина с голландской фамилией тихонько улыбнулся себе под нос. И чего, спрашивается, лыбится, зараза.
— Могу ли я на правах адвоката поинтересоваться, что вменяется остальным моим подзащитным? — спросила судья Кузнецова, внезапно переквалифицировавшая не в управдомы, конечно, но в адвоката.
— Все то же самое, за исключением развратного поведения и сопротивления при задержании, — с явным удовлетворением ответила судья Магути. — Они так же въехали в страну по визам, утратившим свое действие, контрабандой ввезли валюту и задолжали новому революционному правительству за сотовую связь. Отягчающим обстоятельством является то, что все эти нарушения закона они совершили в составе организованной группы лиц, за это полагается увеличение тюремного срока на два года для всех участников преступного сообщества и пяти лет для Натальи Кузнецовой.
— А почему это мне больше, чем всем остальным?! — взвилась Натка.
— Потому что именно ты тянешь на организатора преступной группы и главную приманку для наших защитников революции, — припечатала Нандо-Ландо.
Было видно, что Наткина природная привлекательность вкупе с «искусственной» красотой сделали свое дело, сформировав у судьи стойкую неприязнь к подсудимой Кузнецовой. А Лена всегда говорила, что главное качество судьи — непредвзятость. Интересно, можно на этом основании требовать отвода Магути, ведь профессионализм — он и в Африке профессионализм. Надо будет обсудить это с сестрой, пока Натку не отвели обратно в клетку.
— Суд завтра в десять, — припечатала тем временем Нандо-Ландо; ее необъятный бюст всколыхнулся, выдавая некоторое волнение. Похоже, ей не терпелось прижать к ногтю такую бессовестную возмутительницу спокойствия, как Наталья Кузнецова. — Вопросы к суду есть?
У Натки было, как сейчас говорили, сто-пятьсот вопросов, но, к ее вящему удивлению, Лена не собиралась задавать ни одного.
— Вопросов нет, ваша честь, — кротко произнесла она.
— Как это нет? — зашипела Натка, хватая сестру за руку. — Ты что, не понимаешь, что меня сейчас обратно в клетку отведут.
— Вообще-то ты этого очень даже заслуживаешь, — отрезала Лена жестко. — И кстати, заметь, что я тебя отговаривала от закачивания в грудь силикона. Я предупреждала, что это приведет к неприятностям?
— Не передергивай, ты меня стращала раком и прочими последствиями. О том, что я из-за пластики груди попаду в тюрьму, меня осудят на сорок лет заключения и будут угрожать расстрелять или изнасиловать, или сначала изнасиловать, а потом расстрелять, речи не шло.
— Или сначала расстрелять, а потом изнасиловать, — сообщила Лена спокойно. — Наташа, ты бы взяла себя в руки, что ли. Если у тебя хватило способностей опять влипнуть в неприятности, причем взять при этом столь небывалую высоту, что это даже вызывает уважение, то будь так добра, держи голову холодной. Нам это очень пригодится, когда я на суде буду вытаскивать тебя из проблем.
— А ты уже знаешь, как? — Глаза Натки вспыхнули надеждой.
— Понятия не имею, — призналась Лена. — Но у меня есть сутки, чтобы что-нибудь придумать. А Сэм мне поможет. Да, Сэм?
Благообразный старичок кивнул в знак согласия, когда Лена повторила ему последнюю фразу по-английски.
— Предварительное слушание окончено. Сильвия, отведите подсудимую обратно в камеру, — резко сказала судья Магути, которой, видимо, надоело смотреть на прелести подсудимой Кузнецовой, так явно намекающей на ее собственные физические несовершенства.
От мысли, что она сейчас опять окажется одна, без поддержки сестры, у Натки предательски защипало в носу.
— Наташа, пожалуйста, будь сильной и передай остальным, что мы что-нибудь придумаем, — сказала Лена, смягчив металлические нотки в голосе. Свою непутевую сестру ей было, разумеется, жалко. — И передай Вере, что мы с Сэмом постараемся что-нибудь узнать о судьбе ее детей.
Натка шмыгнула носом.
— Передам. Я понимаю, что Вере в сто раз хуже, чем мне. Мои дети дома, с Таганцевым и в полной безопасности. Мне даже представить страшно, что бы я сейчас ощущала, если бы они были здесь, в каком-то неведомом детском доме. В Африке. Ужас!
— Вот и не представляй, — посоветовала Лена. — А то я знаю твое богатое воображение и последствия, к которым оно приводит.
— Нам нужно идти, — с некоторой долей извинения в голосе сказала подошедшая Сильвия. — Не надо сердить судью. Пожалуйста.
— А мы уже закончили. — В голосе сестры звучала безмятежность, которой Натка завидовала и на которую сердилась. Конечно, это же не Лену сейчас запрут за железными прутьями. — Наташа, до завтра. Сэм, мне нужно, чтобы вы кое-что для меня сделали.
* * *
Несмотря на всю мою внешнюю уверенность, когда я выходила из здания суда, в горле у меня стояли слезы. Наташку мне было ужасно жалко. Казалось, я физически ощущаю тот липкий страх, который окутывал ее душу, заставляя сомневаться в себе, во мне, в надежде когда-то увидеть своих детей, обнять Костю, вообще вернуться домой, в Москву.
Конечно, в ее неприятностях виноваты были ее собственная самоуверенность и поверхностность в принятии решений. Но и свою вину я чувствовала тоже. Ведь подозревала неладное, когда только услышала о внезапных планах на отпуск, ведь царапало меня что-то изнутри при упоминании слова «Манзания», но я была слишком погружена в себя, в свою волшебную любовь, улетела в Калининград, не прислушавшись к внутреннему голосу. А я ведь знаю, что моя интуиция никогда меня не подводит.
Помочь Наташке выпутаться из беды было моим долгом и прямой обязанностью, вот только как это сделать, я понятия не имела. Впрочем, я привыкла следовать путем закона.
— Сэм, мне нужен свод юридических нормативных актов Манзании, которые действуют на данный момент, — сказала я, когда мы вышли из здания суда. — Вы же юрист, значит, можете мне помочь?
— Не вопрос, — тут же отреагировал он. — У меня дома есть все необходимое. На английском и французском языках. Устроит?
— Устроит, — вздохнула я, хотя и понимала, что юридические нормы, изложенные на чужом для меня языке, потребуют дополнительного времени, которого как раз и не было. Назначенный на завтра суд не оставлял ни малейшего шанса на промедление. — У меня нет другого выхода. Просто времени так мало, что я могу не успеть.
— Не опаздывает тот, кто никуда не торопится, — сказал Сэм.
Мы дошли до его машины, и она, управляемая своим необыкновенным водителем, бодро покатила куда-то по пыльным улочкам Муа-Майнды. Несмотря на мой географический кретинизм, не позволяющий с первого раза запоминать направления и окружающую местность, я понимала, что едем мы не в сторону дома, ненадолго ставшего моим убежищем по доброте хозяина.
— Куда мы едем, Сэм? — спросила я, немного встревоженная.
Ван ден Бергу я, несомненно, доверяла, но в силу обстоятельств все равно была настороже. От моей внимательности сейчас зависела судьба Наташки.
— На океан, — ответил он.
— Что-о-о-о? Сэм, у меня сейчас нет времени наслаждаться океанским бризом. Я не в отпуск приехала.
— Сомневаюсь, что вы когда-нибудь приедете в Манзанию в отпуск, — широко улыбнулся он. — И тем не менее океан стоит того, чтобы потратить на него время, пусть даже оно и стремительно утекает. Поверьте, когда ты стоишь на его берегу, подставив грудь ветру, даже время меняется, замедляя свой бег. И человек меняется тоже. По крайней мере, я уверен, что именно на берегу океана в голову приходят решения, которые в другом месте кажутся невозможными. Доверьтесь мне, Елена, и вы поймете, что я прав.
— Вы, похоже, думаете, что всегда правы, — буркнула я сдержанно, понимая, что во всем завишу от этого человека и его расположения ко мне.
— Так и есть, — пожал плечами он.
Дорога заняла около часа. Хотя мое настроение не располагало к путевым впечатлениям, я невольно подмечала все, что видела вокруг.
Нищета в столице Манзании была просто ужасающая. Если здание республиканского суда находилось в центре, где еще были относительно широкие и чистые улицы с каменными домами в три-пять этажей и парковками для машин, среди которых были как раздолбанные старые авто, так и относительно новые «форды», «опели» и даже «мерседесы», то ближе к окраинам пейзаж сменился на уже ставшие привычными моему глазу глинобитные мазанки с тростниковыми крышами.
На выезде из города пропали и они. Теперь узкая дорога вилась среди притулившихся друг к другу сараев, построенных из неотесанных досок, деревянных ящиков и даже картонных коробок. По размеру они были не больше газетных киосков, стоявших когда-то на улицах Москвы. Над домиками нависали бесконечные провода. Похоже, электричество в этих лачугах все-таки было. Прикрепленные кое-как, провода могли оборваться при любом мало-мальски сильном ветре, став причиной электротравмы, а то и пожара, но это, похоже, никого не волновало. Прохудившиеся крыши явно не спасали от дождя, хотя я понятия не имела, бывают тут они или нет.
Этот неожиданно заинтересовавший меня вопрос я задала своему сопровождающему.
— Среднегодовое количество осадков тут колеблется в пределах 600-1200 миллиметров. Нынешнее время года с ноября по май считается дождливым, просто в этом году настоящих ливней не так много, а с начала января и вовсе не было, — пояснил Сэм. — Это, кстати, плохо для будущего урожая, так что дождя все ждут. Обычно в январе пять-шесть дней льет дождь, так что, может, вы его еще и застанете.
— Погода комфортная, — призналась я. — Я боялась, что здесь будет пекло. Я плохо переношу жару.
— Днем двадцать девять — тридцать один, ночью двадцать пять, так что жить можно, — согласился Сэм. — За что я люблю эту страну, так это за то, что тут почти круглый год так. В мае-июне днем температура падает до двадцати трех — двадцати пяти, а ночью не бывает меньше двадцати одного градуса. Не нужна никакая одежда, кроме шорт и футболок. Да легкая ветровка на случай дождя. Вот, пожалуй, и все. Где еще на нашей планете можно жить в таких райских погодных условиях? Уж точно не в моей милой Голландии и не в вашей родной России.
Я мрачно подумала о том, что сейчас бы отдала все на свете, чтобы находиться в январской Москве. Вместе со своей семьей, включая беспутную Натку, и рядом с Виталием Мироновым, разумеется. Но промолчала.
На картонных домиках, мимо которых мы ехали, висели рукописные вывески, сообщавшие коротким словом SHOP, что здесь продается одежда. У входа кое-где даже стояли немного обшарпанные, но все же манекены с натянутыми на них белыми сарафанами, такими же, как на снующих по улицам женщинах. Открытые плечи, длинный подол, облегающая талия… В такие были одеты почти все встреченные нами женщины. Униформа у них тут, что ли.
— Нет, просто мода такая, — ответил на очередной мой вопрос Сэм. — Мужчины здесь любят наряжаться в яркие рубахи: красные, желтые. А женская повседневная одежда белая. Это на праздник они могут повязать яркие косынки или натянуть сарафан яркого цвета, да и то не всегда. Манзанийки не любят привлекать внимание мужчин. Это может быть расценено как фривольное поведение и карается тюремным сроком. Да вы же и сами слышали.
Наша машина выехала за пределы столицы и теперь подпрыгивала на ухабистой дороге, ведущей мимо небольших деревень. Здесь домики снова были глинобитными с соломенными крышами. Под деревьями на плетеных стульях отдыхали мужчины в национальных одеждах: широких белых шароварах и длинных рубахах, раскрашенных синими разводами, как будто их завязывали узлами и варили в краске. Именно так поступали наши родители в далекие девяностые годы прошлого века, обеспечивая нам модные в то время «варенки».
Вдоль дороги вились арыки, заросшие травой и полуобмелевшие. Через них тут и там были перекинуты доски, вместо мостков, чтобы можно было переходить с одной стороны на другую. В арыках с увлечением копались чумазые детишки, многие из которых были одеты только выше пояса — в полосатые футболки, похожие на тельняшки, но без штанов и трусов. Если им приспичило, то они просто отходили чуть в сторону от остальных играющих и справляли нужду здесь же, на глазах у остальных, нимало не смущаясь. Полная антисанитария не смущала ни их, ни женщин, неторопливо идущих вдоль импровизированной улицы с огромными подносами на головах.
На подносах лежали пачки стирального порошка, огромные куски мыла, рулоны хозяйственной фольги, упаковки каких-то игрушек, перевязанные скотчем пачки сигарет, коробки с батарейками и прочие мелочи. Видимо, так здесь выглядела уличная торговля. Сэм подтвердил мою догадку.