Конечно, в ее неприятностях виноваты были ее собственная самоуверенность и поверхностность в принятии решений. Но и свою вину я чувствовала тоже. Ведь подозревала неладное, когда только услышала о внезапных планах на отпуск, ведь царапало меня что-то изнутри при упоминании слова «Манзания», но я была слишком погружена в себя, в свою волшебную любовь, улетела в Калининград, не прислушавшись к внутреннему голосу. А я ведь знаю, что моя интуиция никогда меня не подводит.
Помочь Наташке выпутаться из беды было моим долгом и прямой обязанностью, вот только как это сделать, я понятия не имела. Впрочем, я привыкла следовать путем закона.
— Сэм, мне нужен свод юридических нормативных актов Манзании, которые действуют на данный момент, — сказала я, когда мы вышли из здания суда. — Вы же юрист, значит, можете мне помочь?
— Не вопрос, — тут же отреагировал он. — У меня дома есть все необходимое. На английском и французском языках. Устроит?
— Устроит, — вздохнула я, хотя и понимала, что юридические нормы, изложенные на чужом для меня языке, потребуют дополнительного времени, которого как раз и не было. Назначенный на завтра суд не оставлял ни малейшего шанса на промедление. — У меня нет другого выхода. Просто времени так мало, что я могу не успеть.
— Не опаздывает тот, кто никуда не торопится, — сказал Сэм.
Мы дошли до его машины, и она, управляемая своим необыкновенным водителем, бодро покатила куда-то по пыльным улочкам Муа-Майнды. Несмотря на мой географический кретинизм, не позволяющий с первого раза запоминать направления и окружающую местность, я понимала, что едем мы не в сторону дома, ненадолго ставшего моим убежищем по доброте хозяина.
— Куда мы едем, Сэм? — спросила я, немного встревоженная.
Ван ден Бергу я, несомненно, доверяла, но в силу обстоятельств все равно была настороже. От моей внимательности сейчас зависела судьба Наташки.
— На океан, — ответил он.
— Что-о-о-о? Сэм, у меня сейчас нет времени наслаждаться океанским бризом. Я не в отпуск приехала.
— Сомневаюсь, что вы когда-нибудь приедете в Манзанию в отпуск, — широко улыбнулся он. — И тем не менее океан стоит того, чтобы потратить на него время, пусть даже оно и стремительно утекает. Поверьте, когда ты стоишь на его берегу, подставив грудь ветру, даже время меняется, замедляя свой бег. И человек меняется тоже. По крайней мере, я уверен, что именно на берегу океана в голову приходят решения, которые в другом месте кажутся невозможными. Доверьтесь мне, Елена, и вы поймете, что я прав.
— Вы, похоже, думаете, что всегда правы, — буркнула я сдержанно, понимая, что во всем завишу от этого человека и его расположения ко мне.
— Так и есть, — пожал плечами он.
Дорога заняла около часа. Хотя мое настроение не располагало к путевым впечатлениям, я невольно подмечала все, что видела вокруг.
Нищета в столице Манзании была просто ужасающая. Если здание республиканского суда находилось в центре, где еще были относительно широкие и чистые улицы с каменными домами в три-пять этажей и парковками для машин, среди которых были как раздолбанные старые авто, так и относительно новые «форды», «опели» и даже «мерседесы», то ближе к окраинам пейзаж сменился на уже ставшие привычными моему глазу глинобитные мазанки с тростниковыми крышами.
На выезде из города пропали и они. Теперь узкая дорога вилась среди притулившихся друг к другу сараев, построенных из неотесанных досок, деревянных ящиков и даже картонных коробок. По размеру они были не больше газетных киосков, стоявших когда-то на улицах Москвы. Над домиками нависали бесконечные провода. Похоже, электричество в этих лачугах все-таки было. Прикрепленные кое-как, провода могли оборваться при любом мало-мальски сильном ветре, став причиной электротравмы, а то и пожара, но это, похоже, никого не волновало. Прохудившиеся крыши явно не спасали от дождя, хотя я понятия не имела, бывают тут они или нет.
Этот неожиданно заинтересовавший меня вопрос я задала своему сопровождающему.
— Среднегодовое количество осадков тут колеблется в пределах 600-1200 миллиметров. Нынешнее время года с ноября по май считается дождливым, просто в этом году настоящих ливней не так много, а с начала января и вовсе не было, — пояснил Сэм. — Это, кстати, плохо для будущего урожая, так что дождя все ждут. Обычно в январе пять-шесть дней льет дождь, так что, может, вы его еще и застанете.
— Погода комфортная, — призналась я. — Я боялась, что здесь будет пекло. Я плохо переношу жару.
— Днем двадцать девять — тридцать один, ночью двадцать пять, так что жить можно, — согласился Сэм. — За что я люблю эту страну, так это за то, что тут почти круглый год так. В мае-июне днем температура падает до двадцати трех — двадцати пяти, а ночью не бывает меньше двадцати одного градуса. Не нужна никакая одежда, кроме шорт и футболок. Да легкая ветровка на случай дождя. Вот, пожалуй, и все. Где еще на нашей планете можно жить в таких райских погодных условиях? Уж точно не в моей милой Голландии и не в вашей родной России.
Я мрачно подумала о том, что сейчас бы отдала все на свете, чтобы находиться в январской Москве. Вместе со своей семьей, включая беспутную Натку, и рядом с Виталием Мироновым, разумеется. Но промолчала.
На картонных домиках, мимо которых мы ехали, висели рукописные вывески, сообщавшие коротким словом SHOP, что здесь продается одежда. У входа кое-где даже стояли немного обшарпанные, но все же манекены с натянутыми на них белыми сарафанами, такими же, как на снующих по улицам женщинах. Открытые плечи, длинный подол, облегающая талия… В такие были одеты почти все встреченные нами женщины. Униформа у них тут, что ли.
— Нет, просто мода такая, — ответил на очередной мой вопрос Сэм. — Мужчины здесь любят наряжаться в яркие рубахи: красные, желтые. А женская повседневная одежда белая. Это на праздник они могут повязать яркие косынки или натянуть сарафан яркого цвета, да и то не всегда. Манзанийки не любят привлекать внимание мужчин. Это может быть расценено как фривольное поведение и карается тюремным сроком. Да вы же и сами слышали.
Наша машина выехала за пределы столицы и теперь подпрыгивала на ухабистой дороге, ведущей мимо небольших деревень. Здесь домики снова были глинобитными с соломенными крышами. Под деревьями на плетеных стульях отдыхали мужчины в национальных одеждах: широких белых шароварах и длинных рубахах, раскрашенных синими разводами, как будто их завязывали узлами и варили в краске. Именно так поступали наши родители в далекие девяностые годы прошлого века, обеспечивая нам модные в то время «варенки».
Вдоль дороги вились арыки, заросшие травой и полуобмелевшие. Через них тут и там были перекинуты доски, вместо мостков, чтобы можно было переходить с одной стороны на другую. В арыках с увлечением копались чумазые детишки, многие из которых были одеты только выше пояса — в полосатые футболки, похожие на тельняшки, но без штанов и трусов. Если им приспичило, то они просто отходили чуть в сторону от остальных играющих и справляли нужду здесь же, на глазах у остальных, нимало не смущаясь. Полная антисанитария не смущала ни их, ни женщин, неторопливо идущих вдоль импровизированной улицы с огромными подносами на головах.
На подносах лежали пачки стирального порошка, огромные куски мыла, рулоны хозяйственной фольги, упаковки каких-то игрушек, перевязанные скотчем пачки сигарет, коробки с батарейками и прочие мелочи. Видимо, так здесь выглядела уличная торговля. Сэм подтвердил мою догадку.
— Хотите что-нибудь купить? — спросил он. — Я могу притормозить.
— Нет, мне ничего не нужно, — сказала я и осмелилась напомнить про свою основную просьбу. — Кроме сборника законов.
— Всему свое время! — строго сказал мой сопровождающий, и мы поехали дальше.
Оставив позади очередную деревню, машина выехала на не очень широкую, но ровную дорогу, ныряющую в джунгли. Сначала над нашей головой сомкнулись деревья, создав очень живописный и совершенно нестрашный коридор. Сквозь листву просвечивало синее небо, казавшееся из-за деревьев резным, и солнечный свет падал на дорогу, рисуя паутинку на песке.
Я развлекалась тем, что ловила солнечных зайчиков, но тут машина выехала из-под деревьев, и моим глазам открылась такая потрясающая картина, что я даже ахнула от неожиданности.
Стоящие впереди и чуть в отдалении отвесные холмы были сплошь покрыты яркой изумрудной травой. Складки в холмах делали их похожими на морщинистое лицо, поросшее щетиной. Словно гигантский исполин прилег отдохнуть, уронив голову на сложенные на земле руки, и уснул. Пальмы, растущие по бокам дороги, казались на фоне холмов совсем маленькими, похожими на кусты, а дорога, виляющая между ними, то поднималась, то опускалась, создавая эффект американских горок, но не крутых, а детских, неопасных, но захватывающих.
Постепенно холмы становились все ниже, открывая до этого прятавшийся горизонт. Теперь пальмы оставались только справа, а слева, за дощатым кривым забором, тянулись заросли какой-то высокой травы, похожей на осоку. Где-то там, за ней, еще скрытый от взора, уже рокотал океан. Мне вдруг так сильно захотелось его увидеть, что даже кончики пальцев начало покалывать от возбуждения. Никогда в жизни я не видела океана, не признаваясь даже самым близким, как сильно хотела бы посмотреть на него вблизи.
Еще минут через пять езды океан уже был виден, стоило только слегка привстать на переднем сиденье, что я и сделала, приложив руку козырьком ко лбу, чтобы в глаза не било солнце. Небо, по которому плыли кучерявые, довольно низкие барашки, на горизонте сливалось с водой, словно полоскало облака в соленой воде прибоя.
— Уже скоро, — сказал Сэм, хотя я ни о чем не спрашивала. Видимо, уловил мое нетерпение.
Мы проехали еще примерно с полкилометра и остановились. Сэм припарковал машину на каменистой площадке под раскидистыми пальмами, после чего помог мне спуститься и пригласил идти за ним. Я послушно пошла по узкой тропинке, виляющей среди пальм. Шли мы след в след, из-за чего мне была видна только прямая спина моего спутника. Внезапно он остановился и сделал шаг в сторону. Открывшийся мне вид заставил затаить дыхание.
Перед моими глазами расстилалась прибрежная полоса мелкого светлого песка, на который накатывали белые барашки волн. Вода была такой невероятной синевы, что в то, что она порождение природы, а не результат фотошопа, не верилось. Океан образовывал в этом месте лагуну, поэтому берег полукругом уходил вдаль, зеленея чуть дальше зарослями джунглей. И это сочетание сочного белого, синего и зеленого под ярким солнечным светом, льющимся с ярко-голубого неба, ласкало взгляд, передавало сигнал куда-то в мозг, отчего от головы к ногам бежала волна восторга, уносящего тревогу и беспокойство. Такая же мягкая, как волна, набегающая на берег.
— Сэм, как тут красиво! — выдохнула я. — Просто сказочно. Я даже не думала никогда, что такие места существуют на самом деле.
— Я знал, что вам понравится, — улыбнулся мой проводник. — Поверьте мне, Лена, перед трудными и ответственными делами нужно напитываться счастьем, а ничто не наполняет им так же сильно, как приятные эмоции и физическое наслаждение. Если бы я был чуть моложе, то был бы рад подарить вам его другим способом. — Он усмехнулся, а я невольно покраснела. — Но я уже старик, поэтому не на все чудеса способен. Вы обязательно должны подружиться с океаном, чтобы взять у него частичку энергии. Идите купаться, вода сегодня двадцать восемь градусов, я посмотрел в интернете перед тем, как повезти вас сюда.
Купаться? Я смотрела на синюю-синюю воду и понимала, что хочу этого больше всего на свете. Вот только купальника у меня с собой не было. Вернее, он у меня, разумеется, был, потому что моя разумная дочь, собирая чемодан, сунула туда и пляжные принадлежности, несмотря на то что летела я не в отпуск, а в весьма экстремальное путешествие. Вот только, собираясь с утра в суд, я никак не думала, что окажусь на пляже.
Старый голландец, казалось, читал мои мысли.
— Я сейчас оставлю вас здесь на полчаса, — сказал он ободряющим тоном. — Здесь уединенно, ваш покой никто не потревожит, поэтому вы можете искупаться совсем раздетой. Поверьте, так даже приятнее.
Я не успела ответить, потому что Сэм исчез, словно растворившись в воздухе. Я сделала несколько шагов и оказалась на песке. Сняв босоножки, я почувствовала его мягкое ровное тепло и чуть не заплакала от внезапно охватившего меня счастья. На маленьком кусочке этого пляжа я действительно была совершенно одна. Мне не хотелось думать о том, куда девался мой сопровождающий. Мысль о том, что он сидит где-то в зарослях и наблюдает за мной, мелькнула и пропала. Во-первых, Сэм выглядел как джентльмен и не заслуживал подозрений в подглядывании. Во-вторых, признаться, мне было совершенно все равно. Океан манил с такой силой, что я, пожалуй, искупалась бы, даже зная, что за мной наблюдают чужие глаза.
Быстро раздевшись и сложив одежду на берегу аккуратной стопочкой, я вошла в теплую, ласковую, гостеприимную воду, погладила ее ладошками, быстро прошла вперед, чтобы она скрыла меня от возможных глаз, легла на тихо плещущуюся волну и поплыла. Откуда-то я знала, что океан принял меня за свою, так бережно он обволакивал и поддерживал меня, сдерживая свою мощь, чтобы не испугать.
— Ну, здравствуй, — сказала я ему. — Мы с тобой раньше не были знакомы. И, признаться, мне стыдно за подобное упущение.
Ощущение времени совершенно стерлось. Я не знала, сколько времени плавала вдоль берега туда и обратно, немного остерегаясь попасть в какое-нибудь неожиданное течение, которое унесло бы меня на глубину. Вода была такой комфортной, что я бы длила и длила это блаженство, но мысль об ожидающем меня Сэме, а также о необходимости до завтрашнего утра продумать линию защиты, чтобы вытащить свою сестру из африканских застенков, не дав осудить ее на тридцать шесть лет, заставила меня с сожалением выбраться на берег и быстро одеться, чтобы быть готовой тронуться в путь.
Полностью одетая, держа в руках босоножки, я снова зашла в воду, прильнувшую к моим ногам, чтобы зафиксировать охватившее меня вдруг состояние полного покоя. Сэм был прав. Несмотря на то что ожидающие решения проблемы никуда не делись, я чувствовала умиротворение и внутреннюю силу справиться со всеми вызовами. Океан и правда оказался самым лучшим транквилизатором из всех, что я пробовала. Была бы я доктором, прописывала бы его всем пациентам без разбору. Но я была судьей, временно превратившейся в адвоката, а потому нужно было возвращаться к делам.
Не успела я подумать об этом, как услышала негромкий голос Сэма.
— Лена, я здесь. Вы уже готовы ехать?
— Да, я готова, — ответила я и улыбнулась. — Спасибо вам за это маленькое наслаждение.
Когда мы вернулись к машине, Сэм сообщил, что обратно мы поедем немного другой дорогой. Действительно, мы, не разворачиваясь, двинулись дальше вперед и, объехав зеленую косу, которая и ограждала гостеприимную бухту, оказались в соседней. Здесь берег был совсем другой. Огромные каменные валуны преграждали вход в воду, некоторые из них выступали далеко в океан, заставляя волны с грохотом разбиваться об их неприступность. Купание здесь не было бы таким безмятежным: пожалуй, каждая волна могла понести прямиком на камни, и неопытный пловец, пожалуй, если и не разбил бы голову, то точно поранился. Я еще раз оценила сделанный Сэмом выбор лагуны для моего первого купания.
Зато на песке, таком же мелком и белом, я увидела стаю пингвинов и даже глазам своим не поверила. В моем понимании, эти птицы были антарктическими обитателями, и встретить их в Африке я никак не ожидала. Сэм, впрочем, не разделил ни моего удивления, ни моего восторга.
— Разумеется, пингвины живут в Африке, — объяснил он, терпеливо дождавшись, пока я перестану визжать и тыкать пальцем в сторону берега. — Это очковые или африканские пингвины, которых еще называют ослиными или черноногими. Ареал их обитания на этом континенте — побережье ЮАР, Намибии и Манзании, а также близлежащие острова в районе холодного Бенгальского течения. Живут они, как вы можете видеть, колониями, вот только жаль, что вымирают. Если в начале двадцатого века популяция пингвинов оценивалась в два миллиона особей, то в 2015 году их было здесь всего-то порядка ста восьмидесяти тысяч.
Получив эту справку, я с восторгом смотрела на волшебных птиц, довольно маленьких по размерам, но передвигающихся по пляжу с таким чувством собственного достоинства, что люди могли бы позавидовать. Дорога снова вильнула, пингвины пропали из виду, скалы тоже, океан стал ровным и гладким, и в нем обнаружилась похожая на пирогу лодка, в которой я насчитала шесть аборигенов, одетых в короткие белые трусы.
Управляли они ею с помощью длинных шестов, которыми, похоже, отталкивались от дна. У одного гребца, впрочем, имелось единственное весло, больше похожее на лопату. На корме лежали сваленные в огромную кучу сети. Видимо, это были рыбаки, отправляющиеся на промысел. При виде нашей машины они приветственно замахали руками и что-то закричали; правда, ветер уносил их слова в океан. Впрочем, тут дорога снова повернула, и мы начали удаляться от побережья, возвращаясь обратно в столицу.
Когда мы вернулись в дом Сэма, было около двух часов дня. Его домработница, дородная темнокожая женщина лет пятидесяти, уже подала на стол обед, состоящий из овощного салата, запеченной на углях морской рыбы и нарезанных фруктов со свежим козьим йогуртом. Все очень вкусное.
После обеда Сэм проводил меня в импровизированный кабинет, который он оборудовал во дворе дома, в тени деревьев. Я с удобством разместилась за довольно большим столом, в кресле, в котором лежало несколько подушек, и открыла выданные мне своды манзанийских законов. Работа мне предстояла гигантская, но отступать было некуда.
Я читала и читала, делая выписки в выданный мне блокнот. По мере того как он заполнялся строчками, передо мной открывалась все более удивительная картина мира, который, разумеется, был устроен совсем не по тем лекалам и правилам, к которым я привыкла. Для начала я поняла, что Натку и ее товарищей по несчастью будут судить по уголовным статьям как совершивших антигосударственные преступления.
Уголовный кодекс Манзании был не сводом статей, а песней. Очень быстро я обнаружила, что по своему содержанию он несомненно похож на уголовное уложение, принятое в России сразу после Великой Октябрьской социалистической революции. В отличие от судьи Магути, я хорошо училась в университете, а потом помнила, что уложение точно так же не содержало в себе практически никакой конкретики, только революционный пафос и задор.
Практически любое действие можно было признать преступлением против республики, и наказание за это полагалось довольно суровое. Вот только молодая революционная Республика Манзания крайне нуждалась в деньгах, поэтому, я даже глазам своим не поверила, практически по любой статье тюремный срок можно было заменить на штраф, вносимый в государственную казну. Удостоверившись, что это действительно так, я принялась записывать получающиеся цифры в столбик.
Самое «страшное» Наткино преступление — потенциальное совращение солдат революции, сулившее ей двадцать лет в тюремной камере, тянуло на тысячу долларов. В манзанийских манах, разумеется. Обнаружив этот факт, я невольно засмеялась. Тысяча долларов у меня была.
Незаконный въезд в страну я легко отбивала предусмотрительно купленной в аэропорту новой визой. Вот только для еще четверых взрослых и двоих детей подобного документа у меня не было. Для того чтобы с них сняли обвинение по этой статье, требовалось пятьдесят долларов на каждого. И того триста.
Шестьсот долларов за перелимит мобильной связи. И в таком же положении и остальные. Даже если телефоном пользовались не все, то все равно один из пары звонил родным, а дети сидели в интернете. Значит, как минимум тысяча двести долларов. Однако. Сопротивление при аресте и нападение на представителей власти вменялось одной Натке — плюс пятьсот долларов. Незаконный ввоз валюты! Будем доказывать, что деньги были только у одного представителя каждой семьи, значит, три раза по двести пятьдесят долларов. Я начала унывать, потому что после уплаты гонорара Сэму такой суммы на руках у меня не было. А еще организованная группа, участие в которой должно было обойтись в сто долларов на каждого.
Нехорошим словом я вспомнила своего однокурсника Мишку Забегалова, уверявшего меня, что двух с половиной тысяч долларов мне хватит за глаза. Как же я забыла, что в универе он был троечником, и именно поэтому, несколько лет проработав в стране, понятия не имел об ее законах, штрафах и их размерах. Если бы на его месте была я, то у меня бы подобная информация от зубов отскакивала.
Впрочем, нужно было не думать о том, что изменить невозможно, а решать, как поступить. Имеющихся у меня денег вполне хватало на то, чтобы выкупить из плена мою сестрицу, оставив всех остальных решать свои проблемы самостоятельно. Этот вариант я сразу вычеркнула, потому что поступить так мы с Наткой не имели права. Не расплачиваться с Сэмом, а пустить все деньги на оплату штрафов? При всем хорошем отношении ко мне господина Ван ден Берга, я понимала, что он в первую очередь бизнесмен, а потому вряд ли согласится фактически стать спонсором неизвестных ему людей.
Позвонить Виталию и попросить еще денег? Это был выход, но для реализации этого прекрасного плана требовалось время, которого у меня не было. Деньги у Миронова имелись, но переслать их в Манзанию было не так-то просто, а суд уже завтра. Значит, нужно тянуть время, откладывая судебное заседание. Сказать проще, чем сделать.
Другого выхода у меня все равно не было, поэтому я позвонила своему возлюбленному и коротко обрисовала проблему.
— Я все решу, — услышала я в ответ. — Давай телефон твоего Забегалова, он обещал завтра созвониться с консулом, значит, будем решать, как передать тебе недостающую сумму через него. Я отправлю пять тысяч долларов.
— Это много, — неуверенно сказала я.
— Ты и про прошлые пять тысяч говорила, что это много, а в результате оказалось, что мало. Лена, деньги не проблема, главное, чтобы ты, Наташа и все остальные были в безопасности. Ты уверена, что с этим Сэмом тебе ничего не угрожает?
— Он чудесный, — заверила я Миронова.
— Мне стоит начать ревновать?
— Не стоит. — Против воли я улыбнулась. — Сэм замечательный, но ему за восемьдесят. И вообще, я люблю другого.
— Какого еще другого?
— Тебя, — снова улыбнулась я.
Господи, я же никогда раньше не говорила Виталию, что люблю его. Я вообще уже сто лет никому не признавалась в любви и только что сделала именно это.
— А еще океан, — тут же добавила я, смутившись.
— К океану я не ревную, — услышала я. — Я тоже тебя люблю, Елена Прекрасная, а оттого за тебя сильно волнуюсь. В общем, деньги я передам консулу в Эритрее. Уверен, что смогу это организовать, даже если твой Забегалов сольется с темы. Мне потребуется пара дней. Продержишься?
— Продержусь, — заверила я, хотя была в этом вовсе не уверена.
Закончив разговор, я вернулась к штудированию законодательной базы Республики Манзания. От вчитывания в сухие строки текста на иностранном языке у меня болела голова и резало в глазах, но я не имела права сдаваться.
Сэм принес мне ужин прямо в кабинет — не отвлекая от работы, поставил тарелку с жареными бараньими ребрами и бокал красного вина. Я поела, не чувствуя вкуса, и вино выпила тоже. Голове стало чуть легче. Часы показывали половину второго ночи, когда я закрыла все книги и удовлетворенно откинулась на спинку кресла. Теперь я точно знала, как буду действовать на завтрашнем судебном заседании.
Мне хотелось с кем-нибудь разделить свой триумф, но Сэм ушел спать и из его комнаты не доносилось ни звука. Я уже практически набрала номер моего помощника Димы, но вовремя опомнилась. В Москве сейчас половина четвертого, и мой помощник, разумеется, спит накануне первого в этом году рабочего дня, который ему предстоит провести без начальницы, то есть меня.
Можно было бы позвонить Плевакину, поскольку я знала, что мой шеф частенько мается бессонницей, пусть бы погордился ученицей, но я поборола в себе это эгоистичное желание. Кроме того, у меня уже тоже слипались глаза. Практически на ощупь я добрела до своей комнаты, не раздеваясь рухнула в кровать и сразу уснула.
* * *
Вернувшись с неожиданной встречи с сестрой, Натка испытывала смешанные чувства. С одной стороны, она не могла не испытывать облегчения от того, что теперь была в чужой стране не одна. С другой, надежда на благоприятный исход боролась в ее душе с сомнением: сможет ли на этот раз Лена вытащить ее из передряги, в которую она попала.
Это в России судья Кузнецова имела статус, вес в обществе и безукоризненную репутацию. В Манзании же она была никем, такой же бесправной туристкой, как и сама Натка, а значит, в любой момент могла оказаться в соседней клетке. И виза ее в любой момент могла прекратить действовать, и валюту она с собой наверняка привезла, и возмущаться при аресте неминуемо бы стала. Вот и, пожалуйста, вам, дорогая Елена Сергеевна, пятнадцать лет в тюрьме. И это при условии, что в вашем телефоне подозрительных селфи не наблюдается.
Впрочем, зная серьезность Лены, Натка даже не сомневалась, что фотогалерея в ее телефоне — просто образец пристойности и высокой морали. Но легче от этого не становилось. В местном климате и условиях тюрьмы что пятнадцать лет, что тридцать шесть, никакой разницы.
— Ну что, что тебе сказали? — засыпали Натку вопросами товарищи по несчастью, когда Сильвия привела ее обратно и снова заперла за прутьями металлической решетки.
— Моя сестра где-то выкопала лицензию адвоката и будет на завтрашнем суде представлять наши интересы. Нас всех, — уточнила она. — Она обещала, что до завтрашнего утра что-нибудь придумает, хотя в целом ситуация выглядит не очень-то обнадеживающей. Лично мне угрожает наказание в виде тридцати шести лет лишения свободы.
— Сколько? — воскликнула Надя.
— Вам меньше, — мрачно успокоила остальных Натка. — В два раза точно. В ваших телефонах не нашли компрометирующих вас фотографий, а кроме того, вы, дамы, предусмотрительно приехали в Манзанию с мужьями, в то время как меня подозревают еще и в совращении солдат Революции.
— Можно подумать, мужья когда-то мешали кого-нибудь совращать, — философски заметила Вера и прикрикнула на Гену, вопросительно уставившегося ей в лицо: — И незачем на меня так смотреть! Я в общем плане говорю, в жизненном. Да и солдаты революции бывают разные, некоторых наверняка можно совращать мужчинами, прости меня, господи.
— Эту жуткую судью, которая будет рассматривать наше дело, точно было бы неплохо кому-нибудь соблазнить, — вздохнула Натка. — Она на весь мир злится именно от того, что муж ей изменял, а потом умер, а других желающих влезть на это ходячее кладбище бифштексов, видимо, не нашлось. Оно и понятно, Манзания — страна маленькая, извращенцев не так много.
«Ходячее кладбище бифштексов» было из Ремарка
[2], и это выражение Натка, бдительно следящая за фигурой и не приемлющая бодипозитив, очень любила.
— Нет, а правда, мужики, может кто-нибудь из вас попробовать пококетничать с этой стервой на завтрашнем заседании? — спросила она с надеждой. — В конце концов, речь идет не просто о спасении, а фактически о выживании. Надо все средства использовать, вдруг да сработает.
— Я — пас, — тут же сообщил Дима и взял Надю за руку. — Мне нельзя, я молодожен. Мне никто не поверит.
Натка осмотрела с ног до головы хорошенькую брюнетку Надю, вызвала в памяти образ Нандо-Ландо Магути и вздохнула. Да, пожалуй, не поверят. Взгляд ее переместился в другую сторону, где на топчане, заменяющем кровать, возлежал Гена. Представить, что он изменяет своей не очень молодой, сварливой жене, было можно, вот только сам он никак не тянул на героя-любовника, готового толкнуть федеральную судью на служебное преступление. Невысокий, полноватый, лысеющий мужичок с недовольным выражением лица. Как там было в «Иван Васильевич меняет профессию»?
[3] «Ой, халтура! Ой, не верю».
— И думать нечего, — решительно сказала Вера, не дав своему мужу сказать ни слова. — Пусть ваша сестра что-нибудь другое придумывает. Если вы готовы телом торговать, то это не означает, что наши мужики тоже на это способны.
— Почему это я готова торговать своим телом? — возмутилась Натка. — С чего вы вообще это взяли?
— Да с того, что на пустом месте ни одна юридическая система таких обвинений не выдвигает, — отрезала Вера. — Непристойные фотографии в вашем телефоне действительно же есть? Их же вам не подбросили, предварительно в фотошопе соорудив. И на курорт вы-таки одна приехали, без мужа, еще и детей на него повесив.
Ну да, у таких, как Вера, все просто и однозначно. Если замужем, то держать себя в форме, заботиться о красоте лица и тела необязательно, а уж делать селфи в купальнике перед поездкой на море — вообще беспредел. Если есть дети, значит, воспитывать их должна мать, а оставлять их с мужчиной неправильно.
На обед у такой женщины всегда должно быть первое, второе и третье. По выходным положено всей семьей делать уборку, строго распределяя, кому вытряхивать половики, а кому пылесосить. И вся жизнь должна быть четко регламентирована, а любое отступление от раз и навсегда установленных правил есть вольнодумство и беспорядок.
Всю жизнь Натку окружали именно такие женщины, и от их зашоренности и ханжества она ужасно устала. В ее понимании жизнь давалась человеку для того, чтобы быть счастливым и делать то, что доставляет удовольствие. Конечно, обязанности никто не отменял, но в свободное от них время насилие над собственной личностью Натка считала чуть ли не преступлением. Жить так, как Вера, она не хотела ни при каких обстоятельствах, и предложения о замужестве от Таганцева не принимала так долго именно потому, что не хотела превращаться вот в такую замученную жизнью тетку.
— Ты зачем нарываешься, — густым шепотом спросил у жены Гена. — Ее сестра нам должна помочь, а ты ссоришься на пустом месте. Вот что за характер у тебя, Верка, учишь всех, учишь, а потом от своих нравоучений сама же и страдаешь.
— Все нормально, — громко сказала Натка, давая понять, что все прекрасно слышит. — Моя сестра сделает все, что может, чтобы вытащить отсюда нас всех. И это не зависит от того, с мужем я приехала на курорт или без него. И от вашего отношения ко мне не зависит тоже. Я вашей жене не нравлюсь, и это нормально. Она мне не нравится тоже. Но это не повод оставить вас в беде, а уж ваших детей и подавно. Мальчишки у вас замечательные.
— Да, мальчики у нас чудо, — миролюбиво согласилась Вера, видимо, включая заднюю, чтобы не ссориться с полезной соседкой. — Маленькие были — тяжеловато приходилось, с двумя-то. Один в школу пошел, а второму еще и трех лет не было. Он болел все время, из сада то и дело выводили. А сейчас подросли, самостоятельные стали, уже легче. Вот только по даче нам с отцом помогать не заставишь. Не любят они все, что с грядками связано. А без огорода как прожить? Никак! Это же и воздух свежий, и труд физический, и овощи свои, без химии всякой. И заготовки на зиму.
Натка представила все вышеперечисленное и вздохнула. Тоска-а-а-а! Петю и Пашу, которые терпеть не могли дачу, она очень даже понимала. Ее деревенский дом существовал как место отдыха, где можно было целый день валяться в гамаке, качающемся между деревьев. Правда, без свежих огурцов-помидоров, картошки и зелени Натка не жила, огородными дарами ее сполна обеспечивали хозяйственные Сизовы, но и Натка помогала им, как могла: то насос новый покупала взамен сломавшегося, то дрова заказывала, то привозила семена каких-то необыкновенных цветов, до которых Татьяна Ивановна была сама не своя.
— А на чем именно ваша сестра собирается строить нашу защиту? — спросил Дима. — И вообще, она же у вас, как я понял, судья, а не адвокат. Ей защищать должно быть внове.
— Моя сестра — блестящий юрист, — отрезала Натка. — А как именно она собирается нас отмазывать, я понятия не имею, но убеждена, что она что-нибудь придумает. По крайней мере, у нее уже хватило навыков, чтобы понять, что именно сообщили ей Петя и Паша, быстро организоваться и прилететь сюда, найти здесь местного белого помощника, да еще оформить адвокатскую лицензию. Если она с этим справилась, то и со всем остальным не подведет. Наша задача — просто ждать.
— Кабы я еще могла быть спокойна за своих мальчиков, — со слезой в голосе запричитала Вера. — Трое суток ведь уже, как кровиночки мои неизвестно где и с кем. Сыты ли? Не обижают ли их? Ваша, Наташа, сестра обещала про них узнать. Как думаете, не забудет?
— Если обещала — узнает, — утешила ее Натка. — Моя сестра — обязательный человек и всегда держит свое слово.
Сегодняшний день тянулся еще более томительно, чем все предыдущие. Тяжело сидеть и ничего не делать, зная, что завтра тебя, возможно, ждет долгожданная свобода. Вера и Гена обсуждали, как будут счастливы увидеть и обнять своих мальчишек. Надя мечтала о горячем душе, Дима о стейке с кровью. Натка же больше всего на свете хотела очутиться сейчас в Москве, в своей квартире, где ее ждут Костя и дети. Она представляла, как они все вместе сядут за стол и будут есть жареную картошку, которую так любит Настюшка. И как Сенька выговаривает матери, что она такая неудельная и опять вляпалась в проблемы, а Таганцев будет винить себя в том, что отправил ее в отпуск одну.
Картинки в голове казались такими реальными, что Натка то и дело в нетерпении смотрела на часы, проверяя, сколько же еще ждать того момента, когда можно будет отправиться домой, к мечте. Но время зависло и практически не двигалось. И это было так мучительно, что Натке казалось, будто у нее болит все тело, словно ее долго и беспощадно били.
Когда, наконец, можно было ложиться спать, она улеглась на свой топчан и крепко зажмурилась, чтобы провалиться в спасительные сновидения. Когда она проснется, будет уже утро, а значит, суд, после которого их всех благодаря Лене отпустят домой. Но сон не шел. Несмотря на то что Наталья Кузнецова обычно спала хорошо, засыпая сразу, как только закроет глаза, а с бессонницей в своей жизни встречалась только пару раз, в период очень сильных стрессов, сейчас она ворочалась с боку на бок, вздыхая и нещадно потея.
Коротким тревожным сном Натка забылась только под утро. Снился ей сын Арсений, раскачивающийся на лиане, как на качелях. Во сне он взлетал все выше и выше, а она тревожно кричала ему, чтобы он немедленно остановился и слез. Где-то на заднем плане горько плакала Настюшка, и там, внутри сна, Натке было тревожно от того, что она никак не может увидеть свою девочку. Откуда-то сверху гомерически хохотала сестра Лена, и, задрав голову, Натка обнаружила ее сидящей на гигантской пальме. Лена беспрерывно ела бананы, причем делала это максимально неприлично, а шкурки бросала вниз, пытаясь попасть в Натку и смеясь при этом.
Натке хотелось, чтобы пришел Таганцев, приструнил Лену, нашел Настю и заставил Сеньку слезть с лианы, но ее муж мелькал где-то вдали за пальмами, ходил туда-сюда, будто искал что-то на земле. Она пыталась его позвать, но не могла, потому что язык прилип к небу, которое было сухим-сухим, словно Натка не пила несколько дней, и она представляла себе воду, чистую, иссиня-прозрачную, очень холодную, в которую можно погрузить ладони, зачерпнуть ковшиком и пить до ломоты в зубах и во лбу.
Только воды нигде не было, и от сухости горло сводило судорогой, заставляя Натку часто-часто болезненно глотать, и каждый такой глоток был пыткой, словно изнутри горло драли крупной наждачкой. От боли Наталья вздрогнула и в очередной раз проснулась. Сон оставил какое-то тревожное послевкусие, и она заставила себя несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться. В соседней камере мощно храпел, практически рычал Гена, с тоненьким присвистом дышала во сне Вера, из камеры Нади и Димы доносились приглушенные стоны, видимо, молодожены, дождавшись глубокой ночи, чтобы все уснули, занимались любовью. И никакие обстоятельства их не смущали. Что ж, любовь есть любовь.
В какой-то степени Натка тоже была молодоженом, поскольку расписались они с Таганцевым всего несколько месяцев назад. Интересно, смогла бы она так же беззаветно отдаваться страсти накануне решающего суда? А почему бы и нет. Опасность, как известно, афродизиак почище любого зелья. Даже приворотного.
Из-за того что Дима и Надя не знали, что она не спит, она чувствовала себя подслушивающей, а потому повернулась на другой бок, накрыла голову подушкой и снова уснула, на этот раз без сновидений и до утра.
Проснувшись утром, Натка совершила утренний ритуал умывания, а вот завтракать не стала. Надоевшая кукурузная каша не лезла в горло, да и зачем, если после того, как их отпустят из зала суда, можно будет поехать в какой-нибудь ресторан и там поесть по-человечески. Наверняка этот старый голландец знает приличное заведение, в котором точно не отравят.
Правда, все деньги у Натки конфисковали при аресте, но она была уверена, что у Лены они есть. Не отправил же ее Миронов в заграничное турне без денег. Мысль о том, что за ввоз в страну валюты сестру могут посадить на соседнюю скамью подсудимых, немного напрягала, но Натка быстро выбросила ее из головы. В конце концов, этот старый голландец наверняка знает, как поступать в таких случаях. По крайней мере, вид у него достаточно пройдошистый.
Суд был назначен на девять утра. За десять минут до этого времени, когда Натка уже начала волноваться, появилась Сильвия в сопровождении трех бравых охранников, вооруженных дубинками. Видимо, доставлять их в зал заседания собирались, как опасных преступников, склонных к побегу или сопротивлению.
Один из охранников вывел из клетки Диму, второй — Гену, третий сопровождал Веру и Надю. Наткиной сопровождающей оказалась Сильвия.
— Вы не знаете, моя сестра, то есть наш адвокат, уже в зале?
— Не знаю, — покачала головой помощница судьи. — Сейчас сами все увидите.
Суд, как уже знала Натка, располагался в том же самом здании, на первом этаже. Основное заседание проводилось в том же зале, что и накануне предварительное. Противная судья Нандо-Ландо Магути уже находилась на своем председательском месте. Вид у нее был такой же отвратительный, как и накануне. Подсудимых она окинула мрачным взглядом, надолго остановившись на Натке, особой возмутительнице ее спокойствия. Видимо, картина не доставила ей удовольствия, потому что она скуксилась и недовольно поджала губы.
Что ж, даже будучи совершенно «не в форме» после четырехдневного пребывания за решеткой, в одной и той же одежде и без возможности вымыть голову, Наталья Кузнецова выглядела грациозной ланью рядом с бегемотихой, и, судя по кислому выражению лица, судья Магути это осознавала.
«Зря радуешься, — одернула сама себя Натка, — кроме дополнительного «головняка» для Лены это ничего не несет. Лучше бы было, если бы ты не вызывала у судьи столь сильной личной неприязни. Всем было бы проще». Впрочем, как говаривал Наткин начальник, работаем с тем, что имеем.
Лена и пожилой голландец тоже были уже здесь. Когда пленников ввели в зал, сестра помахала Натке рукой, а ее юрист, Сэм, кажется, склонил голову в знак приветствия. Здесь тоже находилась металлическая клетка, достаточно просторная для того, чтобы в ней могли поместиться все пятеро подсудимых. Охранники завели их за решетку, усадили на скамью подсудимых и вышли, не забыв запереть дверь на замок. Натка тут же почувствовала себя обезьяной в зоопарке.
— Встать, суд идет, — громко по-русски сказала Сильвия. И тут же повторила эту фразу по-французски и еще на каком-то непонятном языке, видимо, суахили.
Натка завертела головой, потому что откуда и куда идет суд, ей было совершенно непонятно. Судья Магути была же здесь, в зале. Впрочем, бегемотоподобная женщина действительно встала со своего места, сделала несколько шагов по подиуму, на котором стоял ее стол и судейское кресло, и вернулась обратно, усевшись на место. Цирк какой-то, ей-богу.
— Слушается дело по государственному преступлению, совершенному против государства Республика Манзания группой иностранных лиц по предварительному сговору, — грозно произнесла Нандо-Ландо, причем тоже по-русски. — Судебное заседание объявляется открытым. Обвиняемые граждане Российской Федерации Наталья Кузнецова, Геннадий и Вера Молевы и Дмитрий и Надежда Волковы находятся в зале суда. Суд проходит под председательством высокого революционного судьи госпожи Нандо-Ландо Магути.
— Республика у них революционная, а судья все равно госпожа, — проворчал Геннадий. — Чудны дела твои, господи.
— Да тихо ты, — шикнула на него жена, — не надо их злить. Как бы хуже не было.
— В зале также присутствуют помощник судьи Сильвия Орчанга и адвокат подсудимых Елена Кузнецова. Подсудимые, встаньте, пожалуйста, вы имеете право знать, в чем обвиняетесь, возражать против обвинения, давать показания по предъявленным вам обвинениям либо отказаться от дачи показаний в отношении себя и своих родственников, круг которых определен законом Республики Манзания. При согласии дать показания вам разъясняется, что они могут быть использованы в качестве доказательств по вашему делу. Вам понятны ваши права? Прошу встать и громко подтвердить это, сказав: «Да, ваша честь».
Натка посмотрела на Лену, та едва заметно кивнула. Все пятеро подсудимых вслед за Наткой громко сказали «да».
— Ваша честь, — с металлом в голосе потребовала Нандо-Ландо.
— Да, ваша честь, — покорно повторили они.
— Подсудимая Кузнецова, встаньте.
Натка покорно встала.
— Представьтесь суду.
— Кузнецова Наталья Сергеевна. Гражданка Российской Федерации, проживаю в Москве, замужем, имею двух несовершеннолетних детей.
— Подсудимая, вы ознакомлены с материалами своего уголовного дела?
По знаку, поданному Леной, Натка покачала головой.
— Нет, не ознакомлена.
— Как это? — В голосе судьи Магути снова появился металл. — Вчера на предварительном слушании вам было оглашено, в чем именно вы обвиняетесь и на каком основании.
Лена, сидя на своем месте, сделала знак, как будто что-то пишет.
— Я бы хотела ознакомиться с материалами дела в письменном виде, — сказала Натка, надеясь, что поняла сестру правильно.
Та закивала, давая понять, что так и есть.
— Вы заявляете ходатайство до начала заседания?
— Ваша честь, прошу разрешения ответить на этот вопрос от лица своих подзащитных. — Лена подняла руку, как в школе, и встала, привлекая к себе внимание Нандо-Ландо.
Та с недовольным видом повернулась к ней.
— Говорите.
— Сторона защиты заявляет ходатайство о переносе слушания по делу моих подзащитных на время, необходимое на ознакомление с материалами дела.
Натка не верила своим ушам. Что значит «о переносе заседания»? А как же ресторан, куда все они должны пойти после того, как их отпустят на свободу?
— Зачем? — не поняла судья Магути.
— Для соблюдения процессуальных норм, ваша честь. В вашем декрете за № 254/841 говорится о том, что все подсудимые, а также по ходатайству их защита, имеют право получить на руки письменные материалы дела, чтобы ознакомиться с ними под подпись. Так как мы уведомили о происходящем российского консула в Эритрее, который должен ознакомиться с положением дел, вы же не хотите, чтобы у российской стороны были основания обвинить вас, ваша честь, в нарушении процессуальных норм, на основании чего можно будет оспорить приговор в Международном суде.
Лена своими руками сдавала этой проклятущей Нандо-Ландо все козыри, с которых можно пойти. Зачем она раскрывает карты, с помощью которых можно было опротестовать приговор, если он будет не такой, как им всем надо? Натка совершенно этого не понимала и по напряженным лицам остальных товарищей по несчастью видела, что они думают о том же самом.
Конечно, Лена же судья, а не адвокат. Для нее важно установление истины и соблюдение всех крючкотворных нормативов, которыми так славится юриспруденция, а вовсе не защита человека и отмазывание подсудимого. И как только Натка сразу об этом не подумала. Уж кто-кто, а она свою правильную и дотошную старшую сестрицу знает, как никто другой.
— Рассмотрение апелляции Международным судом может занять несколько лет, — с подозрением в голосе сообщила судья Магути. — Не думаю, что вы этого не знаете.
— Знаю, — безмятежно сообщила судья, то есть адвокат Кузнецова, — но для установления истины времени не жалко, а репутация молодой Республике Манзания понадобится и в будущем. Так что лучше соблюсти все нормы закона, чтобы быть уверенной, что дело устоит, а честь Республики не будет поругана.
Честь республики ей жалко! Натка была просто вне себя. Впрочем, судя по лицу судьи Магути, та тоже.
— Хорошо, вы можете ознакомиться с материалами дела. На это время я отложу судебное заседание. Часа вам хватит?
— При наличии профессионального переводчика, разумеется. Как гласит декрет Республики Манзания № 254/342, суд обязан предоставить подсудимым и их защите переводчика с государственного языка, имеющего лицензию на работу в судебном процессе.
Судья Магути выглядела слегка озадаченной.
— В суде нет переводчика с суахили на русский, — наконец сказала она. — Но я, как вы видите, владею русским языком, так же как и моя помощница Сильвия Орчанга. Любая из нас, по вашему выбору, переведет вам содержание материалов дела.
— При всем уважении к вам, ваша честь, и к госпоже Орчанга, сторона защиты настаивает на том, чтобы перевод был осуществлен лицензированным переводчиком, в соответствии с требованием республиканского законодательства.
Судья Магути пожевала тонкими губами. Вид у нее был недовольный.
— К завтрашнему дню госпожа Орчанга получит необходимую лицензию, — сказала она. — У нас в стране эти дела решаются быстро, наше революционное правительство не отягощено излишней бюрократией, процессы принятия решений у нас идут быстро.
— Прекрасно, — невозмутимо сказала Лена. — Если лицензия будет оформлена завтра, то мы сможем ознакомиться с делом.
— Тогда я перенесу заседание на завтра, на вторую половину дня, — заявила Нандо-Ландо.
Натка чуть не заплакала. Она так ждала сегодняшнего дня, а теперь получается, им всем придется провести за решеткой лишние сутки? Из-за того, что Лена уперлась в какие-то дурацкие юридические нормы?
— Нет, ваша честь, — услышала она голос сестры и снова обомлела. — В рамках декрета Республики Манзания, иностранные граждане в рамках судебного процесса по уголовному делу имеют право на присутствие в зале суда консула их страны. Завтра мы будем знать, когда господин консул готов приехать для участия в судебном заседании, и известим об этом суд через назначенного нам лицензированного переводчика, чтобы можно было согласовать дату следующего заседания.
— У меня стойкое ощущение, что вы просто тянете время, а это может быть расценено, как издевательство над судом! — гаркнула Нандо-Ландо.
С первой частью ее замечания Натка была согласна полностью, а со второй не согласна категорически. Она расценивала поведение своей сестры как издевательство над подсудимыми. Это она так ее воспитывает, что ли? Наказывает за то, что Натка опять попала в авантюру? Но это слишком жестокий способ, да и все остальные точно не виноваты, что Лену потянуло на столь странную педагогику.
— Ни в коем случае, ваша честь, — ласково и напевно говорила между тем Елена Кузнецова. — Из глубочайшего уважения к суду революционной Республики Манзания я до последней буквы исполняю ее законы, которые изучила за вчерашний день. Как юрист со стажем, я замечу, что они прекрасны. Я давно не встречала настолько повернутого к людям законодательства.
Теперь Натка была совершенно уверена, что Лена издевается. И над ними, и над судом. Из этого не могло выйти ничего, кроме еще больших неприятностей. Однако вид судьи Магути стал еще более задумчивым. Она помолчала какое-то время, после чего, видимо, решилась.
— Ладно, — сказала она и стукнула по своему столу деревянным судейским молоточком. — Суд переносит заседание на неопределенный срок. Завтра просим защиту явиться для ознакомления с материалами дела с помощью лицензированного переводчика к четырнадцати часам местного времени и быть готовыми сообщить дату визита в Манзанию господина консула. После этого суд уведомит о назначении новой даты заседания и времени его проведения. Сегодняшнее заседание окончено.
Натка почувствовала, как по ее лицу, против воли, потекли слезы обиды и разочарования. Новое заседание даже не завтра. А если консул сможет приехать только на следующей неделе? А если в следующем месяце? Она была так зла на сестру, что даже смотреть не могла в ее сторону.
— Что это значит? — воскликнула Вера. — Почему мы должны находиться в подвешенном состоянии еще невесть сколько?
— Мне кажется, наш адвокат знает, что делает, — мягко возразила Надя. — Она выглядит очень уверенной и профессиональной. У вас классная сестра, Наташа. Мы просто должны полностью довериться ей, вот и все.
Казалось, сегодня все вокруг выстраивалось таким образом, чтобы удивлять Натку все больше и больше. Получается, на задержку рассмотрения их дела жалуются не все? Получается, Надя считает, что Лена права и все делает правильно? Означает ли это, что в действиях сестры действительно есть какой-то смысл?
— Ваша честь, мне нужна минута, чтобы переговорить со своими подзащитными, — услышала Натка голос Лены. — Этого нет ни в одном из ваших декретов, но я рассчитываю на ваше человеколюбие и личные качества, которые я оцениваю крайне высоко. И прошу. Как коллега коллегу.
— Хорошо, — смягчилась судья Магути, — но только одну минуту.
Лена встала со своего места и подошла к клетке.
— Ты с ума, что ли, сошла, — накинулась на нее Натка. — Ты что, думаешь, тут курорт? Да я с ума сойду, если проведу тут еще несколько дней. Зачем ты затягиваешь рассмотрение дела?
— Потому что я жду, пока приедет консул и кое-что мне привезет, — жестким голосом ответила Лена. — И замечу, что если у меня не получится воплотить в жизнь то, что я задумала, то у тебя есть шанс провести тут не несколько дней, а ближайшие тридцать шесть лет. Так что будь добра, не мельтеши и жди, пока я постараюсь все решить. И пожалуйста, не трать время, у меня дело не к тебе, а к Вере.
Натка обиженно надулась. И почему сестра до сих пор иногда разговаривает с ней так, словно она до сих пор маленький ребенок? Лена тем временем повернулась к Вере.
— Ваши мальчики определены в детский лагерь для сирот, — быстро говорила она, словно внутренне отмеряла оставшееся у них для разговора время. — По моей просьбе Сэм с утра навел справки и узнал, что их отдали на временное попечение одной из воспитательниц. Ваши мальчики — большие умнички, они, видимо, симулировали что-то типа истерического припадка, отказались есть и все такое, и их до суда передали женщине, которая владеет русским языком.
— Боже мой, отказались есть, — всплеснула руками Вера. — И эта женщина… Как мы можем быть уверены, что она хорошо с ними обращается?
— Сегодня вечером мы с Сэмом съездим к ним и все проверим, — успокоила ее Лена.
— А вам разрешат? — усомнилась Вера.
— Вы не поверите, как много в этой революционной республике решают деньги, — засмеялась Лена, понизив голос. Но стоящая рядом Сильвия все же услышала, но не рассердилась, а тоже засмеялась. — Я практически убеждена, что нам удастся повидать ваших сыновей и поговорить с этой Оламоаньной. Эту женщину так зовут — Оламоаньна. К следующей нашей встрече я буду знать больше, но уверена, что на данный момент Пете и Паше ничего не угрожает.
— Дай-то бог, — с горячностью воскликнула Вера. Впрочем, эту материнскую горячность Натка вполне понимала. — Вы совершенно правы, у меня чудесные дети. Вот, смотрите, я вам фотографии покажу. — Она достала телефон и начала тыкать в лицо Лене фотографии, на которые та бросила короткий взгляд и отвернулась. — Спасибо вам, Елена. Надя права, вы — прекрасный профессионал. Мы вам полностью доверяем и будем ждать, пока вы все решите.
— Вот, Наташка, ты, похоже, единственная, кто здесь считает, что я напрасно трачу ваше время, — с легкой усмешкой сказала Лена сестре.
Но тут судья Магути опомнилась и громко заорала, что время на общение адвоката с подзащитными истекло. Подошедшие охранники снова разделили подсудимых между собой, и Сильвия отвела Натку обратно в ее камеру. Обед в приличном ресторане точно откладывался.
* * *
Из зала суда я вернулась уставшая, но довольная. Мой первый в Африке юридический бой закончился полной моей победой. Моя коллега-недоучка, судья Магути была вынуждена дать слабину, перенести заседание, заняться оформлением лицензии судебного переводчика, а также дождаться визита российского консула.
Последний, кстати, позвонил мне сразу, как только мы с Сэмом вернулись домой, чтобы перекусить. В моем плане по спасению Натки и ее товарищей по несчастью еще значилось много пунктов, которые нам предстояло сделать сегодня, но подкрепить силы тоже было надо.
Мы приехали в уютный дом Сэма, где нас уже ждал накрытый в саду обед, состоящий из тушеной фасоли с баклажанами и бараньими ребрами, а также помидоры, приправленные красным луком. От бокала красного вина, которое как нельзя лучше подходило к такой трапезе, я отказалась, потому что хотела сохранить голову ясной. Сэм свое вино разбавлял водой.
В этот момент у меня и зазвонил телефон. Код высветившегося на нем номера не был манзанийским. Цифры +291 указывали на Эритрею, поэтому я сразу поняла, что мне звонит консул. Что ж, однокурсник не подвел.
— Елена Сергеевна, — услышала я в трубке приятный мужской голос. — Меня зовут Караванов Сергей Иванович, я атташе российского посольства в Эритрее и представляю интересы нашего государства и его граждан в Эритрее и Манзании. Внимательно вас слушаю.
— Здравствуйте, Сергей Иванович, — с жаром откликнулась я, — мне нужна ваша помощь. Дело в том, что моя сестра…
Договорить он мне не дал.
— Меня ввели в курс дела. Что конкретно нужно сделать?
Что ж, Мишка Забегалов времени даром не терял; может, я и зря обзывала его троечником.
— Вместе с моей сестрой Натальей Кузнецовой в тюрьме Муа-Майнды находятся еще четверо наших граждан. Также двое несовершеннолетних детей направлены в лагерь для сирот, но временно переведены под опеку одной из воспитательниц. Я представляю интересы их всех и намерена сделать все необходимое для их освобождения. Хотя у меня было не так много времени, я проштудировала уголовный кодекс и прочие декреты Республики Манзания, поэтому с высокой долей уверенности могу полагать, что мне удастся осуществить задуманное. Однако для этого нужны деньги. Мой друг, — тут я слегка замялась, — обещал найти способ переправить необходимую сумму через дипломатические каналы вам, в Эритрею, потому что в Манзании сделать это невозможно.
— Мы уже поговорили с Виталием Александровичем, — снова перебил меня собеседник. — Необходимая вам сумма сегодня утром переведена им на наш адрес. В силу имеющихся ограничений на Б\\Л/1ЕТ-переводы поступит она завтра-послезавтра. Но это не важно. Мы сможем найти такие деньги, что вы запросили, а потому уже завтра я могу выехать к вам. Вы уверены, что указанной суммы достаточно?
Что ж, Миронов тоже не терял времени даром, хотя уж в ком в ком, а в своем возлюбленном и его умении решать деловые вопросы я никогда не сомневалась.
— Я ни в чем не уверена, Сергей Иванович, — призналась я. — Манзания, скажем так, крайне непредсказуемая страна с очень своеобразным подходом к правосудию. Но на данный момент я все рассчитала.
— Как там наши? В терпимых условиях?
— Вполне, — сказала я, вздохнув. Если можно назвать металлическую решетку в принципе допустимой. — Благодаря толстым стенам в их камерах нежарко, их кормят, дают воду, не истязают. Наверное, большего желать пока нельзя.
— Каким временем мы располагаем? Я слышал, что суд сегодня.
— Заседание я перенесла. Завтра в обед мне должны предоставить переводчика для официального ознакомления с делом. Но в это же время я должна сказать, когда вы сможете приехать, чтобы присутствовать в судебном процессе.
— Вам необходимо еще время, чтобы подготовиться получше?
— Нет. За сегодня и первую половину дня завтра мы решим все необходимые формальности.
— Мы?
— Мне помогают. Мой консультант в Муа-Майнде — господин Ван ден Берг. С его помощью завтра к обеду у меня будет все готово. Останется только получить деньги.
— Передавайте привет Сэму.
— Вы знакомы?
— Господин Ван ден Берг — человек в Африке известный, — весело рассмеялся голос в трубке. — Скажите ему, что я помню, что проспорил ему бутылку русской водки и захвачу ее с собой, чтобы наконец рассчитаться. Я приеду завтра к вечеру и буду рад увидеться с Сэмом и познакомиться с вами. Признаюсь, я пособирал немного информации о вас, чтобы понимать, с кем мне предстоит иметь дело, и впечатлен отзывами о вашем профессионализме.
Не скрою, мне было приятно это слышать.
— Можете назначать заседание на послезавтрашнее утро. Дадим совместный бой, как вы думаете, Елена Сергеевна?
— А у нас выхода другого нет, Сергей Иванович. Лично я улетать домой без своей сестры не намерена. Да и всех остальных нужно спасать, тем более что среди них дети.
Попрощавшись до завтра, я положила трубку, но телефон тут же зазвонил снова. Это оказался мой помощник Дима, до крайности взволнованный и возбужденный.
— Ой, Елена Сергеевна, что тут у нас творится, — тараторил он в трубку, хотя обычно говорил размеренно и спокойно. Будущий судья, как никак. — Весь Таганский суд стоит на ушах.
— Что еще случилось? — встревожилась я.
Конечно, московские события и рабочие процессы сейчас были от меня крайне далеки, все мои мысли были заняты спасением Натки сотоварищи, но Дима бы не стал волноваться по пустякам.
— Как это что случилось? — Мой помощник даже заикаться стал от негодования. — Судью Кузнецову вызвали в Африку, чтобы спасти ее сестру, попавшую в лапы революционных масс, так сказать, борцов за права зулусов, пигмеев и прочих туземцев. Ваша Сашка такую бурную деятельность в сети развела. Знаете, она…
— Дима, — строго сказала я, не дослушав до конца, — на время моего отсутствия даю задание.
— Слушаю, Елена Сергеевна!
— Прочитать о Манзании, ее истории, всех революционных переворотах, военных и прочих режимах, а заодно о населении, традициях и прочих особенностях, чтобы впредь не говорить глупости. Свод законов у них, кстати, интересный. Я скину ссылку на английском, а заодно напишу, в чем обвиняют мою сестру и остальных россиян, так неосмотрительно отправившихся в отпуск по заманчивому предложению. Если сможешь выстроить к моему возвращению линию защиты, то я с удовольствием с ней ознакомлюсь. Мне же интересно, как вы в мое отсутствие тренируете свой ум, Дмитрий. А про зулусов и пигмеев лучше забыть. Чтобы глупо не выглядеть.
— Линию защиты? — растерянно спросил Дима. — Елена Сергеевна, ну я же не адвокат, а помощник судьи.
— И что? Я вообще судья, но линию защиты за сегодняшнюю ночь придумала. Хороший юрист всегда тренирует мозги, потому что не знает, с чем именно ему предстоит столкнуться. Так что считайте это задачкой для умственного развития, мой друг. Тем более что в наступившем новом году я намерена довести вас, Дмитрий, до квалификационного экзамена. Хватит ходить в подмастерьях. Вы вполне готовы сами надеть судейскую мантию. Только ленитесь.
— Ой, Елена Сергеевна, вот умеете вы в первый рабочий день нового года настроение испортить, — грустно сказал мой помощник. — А про Манзанию, кстати, я сразу прочитал, как только узнал, что вы туда полетели. Надо же знать, с чем может столкнуться моя начальница. Факты, надо сказать, впечатляющие, но малоприятные. Вы правы, ни за какие коврижки я бы туда в отпуск не полетел, даже если бы мне еще и приплатили. Одно хорошо, стать Кауккой-Ваккой вам не угрожает.
— Почему? — тупо спросила я, хотя понятия не имела, что такое Каукка-Вакка.
Получается, в этом вопросе Дима был гораздо подкованнее меня, так что зря я только что щелкала его по носу и самолюбию. Бумеранг всегда возвращается, уж мне-то это было известно лучше, чем кому бы то ни было.
— Потому что вы брюнетка. И сестра ваша тоже. По крайней мере, когда я видел ее в последний раз, волосы у нее, к счастью, были не белыми.
— Натка — шатенка, — сказала я, хотя по-прежнему понятия не имела, какое отношение к происходящему с ней имеет цвет волос.
— Да какая разница. Не блондинка, и хорошо. Зная ее любовь к изменениям внешности, ни в чем нельзя быть уверенным. А быть блондином в Манзании в начале января — опасно.
— Дима, что вы имеете в виду? — спросила я, чувствуя, что тревога внутри начинает разрастаться.
— Елена Сергеевна, ну вы что, не читали? — укоризненно спросил мой помощник. — Несмотря на то что основной религией в Манзании является христианство, в стране соблюдаются языческие традиции и обряды. И один из них приходится как раз на первые одиннадцать дней января, когда по нечетным числам в жертву богам ради плодородия земли и урожайного года приносятся белые живые существа. Это разные животные, но в последний день ритуала, который приходится на одиннадцатое января, выбирают Каукку-Вакку — верховную жертву. И это обязательно белый человек со светлыми волосами. Теперь понимаете, почему я хотя бы в этом спокоен за вас с Натальей Сергеевной?
Да, теперь я понимала, однако, несмотря на это, тревога внутри меня продолжала шириться и расти. Каукка-Вакка — белый человек со светлыми волосами. Это сочетание щекотало внутри головы, и внезапно я поняла почему.
На фотографиях, которые пыталась показать мне в суде Вера Молева, были запечатлены два симпатичных и явно шкодных светло-волосых мальчишки. Белые мальчики со светлыми волосами идеально подходили в качестве жертвы для страшного ритуала, о котором мне только что рассказал Дима. От ужаса у меня на голове зашевелились волосы, но я заставила себя сделать глубокий вдох и взять себя в руки.
Быстро отделавшись от помощника и попрощавшись, я отключилась и отправилась на поиски Сэма. Мой добрый помощник уже ждал меня в своей машине, готовый отправиться по запланированным делам. Мною запланированным, между прочим.
— Елена, что еще случилось? Почему на вас лица нет? — участливо спросил он. — Плохие новости из дома?
— Нет, дома все в порядке, — сказала я. — Но меня сейчас испугал мой помощник в суде. Он очень разносторонний молодой человек с пытливым мозгом, а потому, узнав, что я полетела в Манзанию, кинулся читать про эту страну.
— Похвальное рвение. Если бы так поступали все, то проблем, подобных тем, что возникли у вашей сестры, было бы гораздо меньше. Садитесь, Елена. Если вы хотите успеть провернуть тот небольшой гешефт, который мы с вами придумали, то нам надо торопиться. В Манзании рабочий день заканчивается рано. Здесь не любят обременять себя делами. Вы вполне можете рассказать мне, что вас так напугало, и по дороге.
Я уселась в автомобиль, к которому уже начала привыкать, и мы тронулись с места. Снова замелькали узкие грязные улицы и обшарпанные бедные дома. Ехали мы явно не в центр.
— Сэм, что такое Каукка-Вакка? — спросила я.
Мой спутник удивленно посмотрел на меня.
— А это-то вам зачем?
Я объяснила, что меня тревожит, и Сэм тут же стал серьезным.
— Господи! Об этом я не подумал.
— Что, все действительно может быть так плохо?
Сэм вздохнул.
— Понимаете, Елена. Особенность Манзании как раз и состоит в том, что в ней может быть все что угодно. И плохое, и хорошее. И никогда заранее не предугадать, как ляжет фишка на этот раз. Каукка-Вакка — белая жертва, человек, которого отдают богам каждый год одиннадцатого января. Разумеется, найти такую жертву в темнокожей стране очень непросто, тем более для языческого ритуала. Обычного взрослого человека или даже ребенка, у которого есть семья, на заклание за здорово живешь не отправишь. Поэтому Каукка-Вакка — это, как правило, неизлечимо больной человек, осужденный преступник, доброволец, желающий таким образом обеспечить свою семью, или… ребенок-сирота.
— Но Петя и Паша — не сироты, — облегченно выдохнула я.
— Пока их родители не осуждены — да. Но по закону Манзании, люди, осужденные за преступление против государства, автоматически лишаются родительских прав, а это означает, что их дети становятся сиротами и направляются в детские лагеря, откуда их можно направлять на нужды государства.
— На какие нужды? — оторопело спросила я.
— Государственные. Испытания нового метода лечения какой-то болезни, обкатывание новой учебной программы, трудовые работы по уборке урожая, иногда на усыновление, ну, или вот в качестве Каукки-Вакки.
— Фашизм какой-то, — в сердцах сказала я. — Концлагерь. И что, никто не возражает?
— Одно из правительств пыталось изменить существующую систему, но не успело. А остальных все устраивает. — Сэм пожал плечами. И в этот момент я, пожалуй, его ненавидела. — Белые дети попадают в детские лагеря крайне редко. Именно вашим мальчикам не повезло. Причем старшему больше, чем младшему.