— Ты бы хоть со мной посоветовалась! — задыхаясь от кашля, просипел Артур, представив, как ужасно он выглядит.

Он был с отцом в странных отношениях — тёплых, сердечных и в то же время официальных. А уж перед своим дядей-поэтом и вовсе стыдно было показаться с помятой рожей и красными кроличьими глазами.

— У них перед праздником куча своих дел…

— Никаких дел! — отрезала очаровательная Нора и поставила на тумбочку рядом с изголовьем сына кружку брусничного отвара. — Встреча с родным человеком благополучно отразится на твоём организме. И дядюшке не мешает чаще видеться с племянником. Если тебе трудно, я помогу привести в порядок лицо и одежду, сделаю влажную уборку. Альберт Александрович согласился с тем, чтобы я прожила здесь неделю. Арнольд по горло занять на работе — в конце года аврал. А я свободна.

После Нового года нужно будет добиться приёма у того самого начальника с большими звёздами и попросить помощи в борьбе против Кобылянской. Придётся признать факт незаконного прослушивания и повиниться, указав на то, что без этих, с позволения сказать, недозволенных методов было бы не вычислить людей, искалечивших его сына.

Даже в детстве Артур не любил жаловаться старшим, но в данном случае другого выхода не видел. И, попивая «Боржоми» в ожидании дорогих родственников, он уже прикидывал, что скажет генерал-лейтенанту, о чём промолчит, на какие чувствительные точки нажмёт. Даже когда прибыли отец с дядюшкой, Тураев отвечал им машинально, улыбался рассеянно, на привезённые фрукты смотрел, не видя их, а слышал только лёгкий треск разрываемой бумаги.

Гости всё это отметили, списали на постгриппозное состояние и через полчаса откланялись. Больной погасил свет и остался один. Голова разрывалась и отказывалась соображать, диван уплывал из-под Артура, и он качался в воздухе, еле сдерживая тошноту. В очередной раз, теряя сознание, Тураев решил когда-нибудь позвонить отцу и попросить прощения за то, что так неласково его встретил.

Всё-таки должна же быть на свете справедливость, думал Артур, наблюдая, как за окном летит чистый-чистый снег. Если людей можно подкупить, запугать или обмануть, то тот, другой суд, звону злата недоступен. Всё мерзкое нутро Кормилицы, скрутившей мужиков в бараний рог, оттуда видно насквозь. Она такая же букашка, как все остальные, ничто в масштабах пространства и времени. Так или иначе, но она ответит за всё…

Тураев только что побрился и поставил чайник — уже целую неделю он хотел только пить. Потом долго сидел на кухне, курил и думал, уместно ли сейчас позвонить отцу на мобильный и объяснить, почему всё так по-дурацки вышло. Заодно нужно поздравить родителя с наступающим Новым годом — ведь сегодня тридцатое декабря.

Чайник закипел. Не успел Тураев выключить конфорку, как в дверь позвонили. Кнопку держали и не отпускали, из-за чего в больную голову словно вонзили дрель и принялись сверлить мозг насквозь. Это мог быть кто угодно — мать, брат, ребята из отдела. Но Артур отчётливо сознавал, что тот, стоящий за дверью, пришёл сюда впервые. Оставив на столе пачку чая «Сэр Кент», Тураев накинул на плечи дублёную душегрейку, привезённую матерью, и вышел в переднюю.

Звонок надрывался. Хрипел, ненадолго замолкал, чтобы тут же залиться снова. Такой манеры оповещать о своём приходе Тураев не знал ни за кем из своих знакомых и родных. Артур посмотрел в «глазок» и, потрясённый, на миг закрыл глаза, но видение не пропадало. На лестничной площадке стоял Иван Илларионович Шлыков в лёгкой эластичной курточке и ондатровой шапке. Заросший серебряной щетиной подбородок старика подпирал высокий ворот тёплого пушистого свитера.

Не говоря ни слова, волнуясь и пытаясь понять, что произошло, Артур защёлкал сейфовыми замками. Адрес был на визитной карточке, оставленной восемь дней назад в доме Кормилицы и разорванной ею же ещё в присутствии Артура. Получается, Шлыков сумел прочесть то, что осталось на клочках. Скорее всего, он сложил или даже склеил визитку.

Когда дверь открылась, Иван Илларионович несколько секунд смотрел в похудевшее бледное лицо Артура, на его душегрейку и домашнюю фланелевую ковбойку, на спортивные брюки и кожаные тапочки. Потом шагнул через порог, резко подогнул ноги и рухнул на колени; запрокинул голову, молитвенно сложил руки, захлёбываясь слезами.

— Иван Илларионович, да что с вами?! — Тураев попытался поднять гостя с колен, но от слабости не смог и присел рядом с ним на корточки. — Что случилось?! Да ответьте же!..

— Симка… Симка помирает! — Из глубоких провалов на лице Шлыкова текли мутные слёзы. — Она попросила меня поехать к вам… чтобы простили её. Уж за что, не знаю, вам виднее. Разговор у вас с ней плохой вышел. Она поняла всё и просит приехать к нам. Боится помереть и не покаяться. Вы уж уважьте старика… У меня «Нива» внизу, отвезу вас в деревню. Симка без вас наказала не ворочаться!..

Шлыков говорил быстро, глотал слова, время от времени подвывал, и Артур пока ничего не понимал. С Серафимой случилось какое-то несчастье. И дело, похоже, обстоит очень плохо. На сей раз Тураев верил словам Шлыкова нацело — так сыграть было невозможно. Иван Илларионович бился в истерике, и Артур удивился, что в таком состоянии он вёл машину семьдесят с лишним километров.

— Да встаньте же вы, наконец! — Тураев всё-таки поднял старика на ноги, стянул с него шапку, проводил на кухню. — Вам нужно горячего чаю выпить и валерьянки. Может быть, я найду сердечные капли. Минутку…

— Чаю выпью, а капель не надо. Я здоровый, мне всего шестьдесят пять. В моём роду по девяносто годов жили, а прадед года до сотни не дотянул. Я мальчишка ещё.

Шлыков немного успокоился, заговор более связно. Он сидел, прикрыв воспалённые глаза большой шершавой рукой, — не мог видеть яркий свет люстры. Артур налил чаю гостю и себе, сел напротив. Иван Илларионович шумно отхлебнул из кружки.

— Что случилось с Серафимой? — спросил Тураев немного погодя.

— Костью подавилась, когда щи ела. От мяса кость была. Я сам рубил, да, видно, плохо получилось. Мать её Римма на моих руках умирала. Билась в судорогах, и лицо было синее. Теперь вот Симка концы отдаёт. Температура такая высокая, что градусника вот-вот не хватит. То горит вся, то в пот её шибает. Грудь у неё болит, и спина тоже. Голоса уже нет — еле шепчет. И всё про вас, про вас. Бог её наказал за то, что обидела тогда человека. И много ещё зла сделала в жизни. Она ведь доктор, понимает, что с ней творится. Говорит, что спасти уже не успеют. Машка, внучка, с ней там сидит. И моя соседка — Нина Поликарповна. «Скорую» я уже вызвал из правления, так не едет ни хрена по морозу в деревню! И Симка не хочет в больницу, пока перед вами не повинится. Мил человек, двое детишек у бабы! Спасать её нужно! Пусть обидела она тебя. Пусть нагрешила. Я уж не знаю, не ведаю, в чём там суть… Но сделай ты что-нибудь! Умный ведь человек, учёный, сразу видно. Пожалей отца — я-то перед тобой неповинен. Если у тебя батька есть, вспомни о нём… Люблю я Симу, больше сына люблю. Она ведь всю мою жизнь рядом. Я не могу без неё. Не поднять мне внуков, не осилить, а отца нет у них. Да и вряд ли он помог бы, честно говоря. Нешто и впрямь ничего нельзя сделать? В Москве силы медицинские, сама Симка говорила. Институт Скорой помощи… Туда её надо! Может, операцию сделают. Не гони меня, мил человек!..

— Когда она подавилась?

Артур встал и собрался идти переодеваться. От слабости не осталось и следа, сознание прояснилось.

— Позавчера. Во вторник, значит, за обедом. Скоро так всё случилось. Я думал — простыла. Малиной её напоил, хоть и знал, что подавилось. Всякое бывает, а она — доктор. Думал, сделала что-то, и кость прошла. Кашлять, вроде, Симка перестала. И вдруг температура подскочила, и грудь всю разрывает. Постель под ней хоть выжимай. А после снова всё высыхает от жара. Она бредит, молитвы шепчет. А когда приходит в память, просить вас привезти побыстрее. Вроде как если она повинится, то будет жить. Знал бы, ни за что не уговорил бы её покушать щей. Она же с лица сошла, переживала сильно после того, как вы уехали. И в тот день обедать не хотела, а я настоял. Мясца нарубил и сварил щи…

— Да чего же два дня-то тянули?! — Артур быстро пошёл к двери, с порога обернулся. — Ну, вы — ладно, не специалист. Но Серафима Ивановна — врач! Она должна понимать, чем рискует. Это опаснейшее заболевание, вызванное травмой пищевода. Называется оно медиастинит…

— Вот-вот, она тоже так сказала! Хотела ту кость хлебом протолкнуть, воду пила, просила по спине её поколотить. Мы с Марией уж так старались, но всё равно ничего не получилось. Потом, вроде, колоть перестало. Думали, прошло в желудок. И вдруг Симка как давай задыхаться! Я смотрю на неё и вижу Римку — одно в одно. Они же похожие, как двойняшки. Симка вколола себе лекарства какие-то, вроде полегчало. А снова ей стало худо ночью. Сначала в горячечном бреду бормотала что-то, а вчера вечером попросила раненько утром в Москву ехать, к вам. Я соседку кликнул и затемно ещё тронулся. Внучку одну с ней оставить побоялся. Симка-то в тот день к обеду от Ирины приехала, воспитательницы своих детишек. Вся расстроенная такая, смурная, по избе из угла в угол ходила. Ирина-то запила, у себя на даче сейчас чертей гоняет. Симка ей от места отказала, деньги выдала под расчёт. Ирина и давай коньяк закладывать! Вроде, даже вешаться хотела, но сорвалась с верёвки. Мать у ней чокнутая тоже. Её в психбольницу забрали, а Ирину оставили дома. Она всё время плачет, и Сима тоже. Легла носом в стенку, когда от Иры-то вернулась. Мне бы в покое дочку оставить. А я всё: «Поешь щец да поешь!» Вот и поела, голубка моя… Ну совсем как с Риммой приключилось. И всё я виноват — с мёдом этим и со щами…

— Ни в чём вы не виноваты!

Тураев, услышав про Ирину, всполошился не на шутку. Выпускница МГУ, образованная женщина, знает пять языков… Чёрт, в голове не укладывается! Никогда бы не подумал, что она так предана Кормилице! Были другие возможности узнать об Антоне Кобылянском. Или Ирине было так дорого место гувернантки в этом доме? Вроде бы, с хозяйкой дружили, доверяли друг другу свои тайны…

Неужели Ирина догадалась, кем на самом деле был её случайный любовник? Что именно из-за него рухнуло благополучие Серафимы, а, значит, и её собственное? Что Артур Тураев имеет прямое отношение к операции, положившей конец интим-империи Магомеда Гаджиева? Что Ирина интересовала его только как источник необходимой информации, а не как женщина и однокашница?

Как бы с ней чего-нибудь не приключилось, да ещё в счастливые предновогодние деньки! Перед этой тонкой, деликатной и очень несчастной женщиной он будет виноват до конца дней, и потому должен попросить у неё прощения.

Но сначала нужно вытащить с того света Кормилицу, пусть даже потом её придётся отдать под суд. Ради двоих детей, которые ни в чём не виноваты, это необходимо сделать. Тогда они будут ждать свою мать. Наплевать, что ждать из зоны. Они не останутся круглыми сиротами, и это — главное. Артур не надеялся на помощь Провидения, но понимал, что должен воспользоваться случаем и получить нужные показания. Теперь Серафима Кобылянская лгать не станет — она стоит на пороге Вечности.

— Так вы согласные поехать со мной? — робко спросил Шлыков.

— Естественно. — Артур торопливо допил чай. — Подождите минут двадцать, я оденусь и соберусь в дорогу. Не кончил ещё грипповать, поэтому не планировал надолго уезжать из дома. Но, с другой стороны, это даже хорошо. Раз я числюсь на больничном, мне не нужно отпрашиваться у начальства…

* * *

Только подъезжая к деревне, Артур вспомнил, что сегодня днём должен был идти к врачу. Припишут теперь нарушение режима и применят какие-нибудь санкции… А какие, собственно? Выпишут на работу? Скажут, что если он может гонять в область, то от Пресни до Петровки как-нибудь дотащится? Ну и ладно. В январе первая декада сплошь состоит из праздников и выходных.

Правда, в наказание могут навесить дежурств больше, чем положено. Опять сошлются на то, что майор Тураев не имеет семьи, на ёлки и прогулки водить детей не нужно, так что пусть войдёт в положение занятых по дому сотрудников. Читать газеты, смотреть «видак» и думать о жизни можно и на дежурстве, когда кругом тихо и несуетно.

Артуру показалось, что он приехал в гости к давно знакомым людям, и дворик этот видел десятки раз. Только никогда раньше не создавалось впечатление, что сверкающий снег и небо с просинью как бы затянуты чёрной вуалью. Огромная лохматая собака у будки лежала носом вниз и на появление хозяина с гостем никак не отреагировала. Протяжно мычала в хлеву корова, не вовремя кукарекал петух.

«Ниву» Шлыкова пришлось вести Артуру, потому что старик обратную дорогу мог и не выдержать. Он устроился сзади и, пока ехали, горячо шептал молитвы мученице Серафиме. А потом вдруг начинал материться, грозя кулаком кому-то наверху. После этого затихал, прикрывая лицо шапкой, и Артур боялся, как бы старик сам не умер.

Когда «Нива» остановилась у калитки, Шлыков будто проснулся. Он с трудом выбрался наружу, открыл воротца и жестом пригласил Артура проехать. Потом, укрепив створку засовом, тяжело протопал к гаражу.

С крыльца соскочила свеженькая симпатичная девушка с вздёрнутым носиком и восточными глазами, тоже в валенках и в полушубке. Шерстяной серый платок сбился на затылок, и на тёмных кудряшках блестели капельки растаявшего снега. Увидев во дворе «Ниву», она бросилась к Шлыкову, обхватила его за плечи и заплакала. Старик поперхнулся.

— Марийка, чего ты? Померла, что ль?.. Не дождалась?!

Тураев вышел из машины и молча остановился около безутешных деда и внучки, понимая, что может опять оказаться бессильным. Только неделю назад его задачей было разоблачить Кормилицу, а сейчас он больше всего на свете хотел её спасти.

— Нет ещё, но она почти не шевелится уже. Только потеет всё время, а когда приходит в себя, никого не узнаёт. И всё про какие-то чёрные глаза бормочет, которые перед ней уже много дней…

Девочка оторвала зарёванное личико от груди деда, посмотрела на Артура и осеклась. Потом снова зарыдала, увлекая Шлыкова к крылечку.

— Пойдёмте скорее, её же в больницу нужно отвезти! У нас же есть две машины…

— Скорее, скорее! — как заведённый бормотал её дед.

На веранде их поджидал понурый рыжий кот, который всё-таки встал и вяло потёрла о валенки хозяина. Скрипнула дверь, и из комнаты вышла маленькая сгорбленная старушонки с металлическим частоколом во рту.

— За батюшкой побегу, — просто сказала она, набрасывая на редкие седые волосы пуховый платок. — Не выживет — точно говорю! В Рождественский пост мясо ела, видано ли? Вот и наказал Господь!

— Ей батюшка разрешил! — пролепетала Маша. — Когда мама от Ирины приехала, то приболела. А больным можно мясо, правда ведь? А на Новый год батюшка разрешил кекс испечь и простенькую шарлотку. А разговляться уже на Рождество…

— Если бы это был самый тяжкий её грех!

Тураев понимал, что зря теряет время. Пока они здесь препираются, Серафима может умереть.

— Лучше вам никуда не бегать, потому что больную мы повезём в Москву. Зря только побеспокоите батюшку, Нина Поликарповна.

И, не обращая внимания на пронзительно-недоверчивый взгляд старухи, он прошёл в горницу. В прошлый раз там пахло совсем не так. Тогда пресный пар от картошечки, аромат вкусных разносолов и чайный дух смешался с запахами снега и сена. Теперь изба походила на сельскую больницу, потому что провоняла лекарствами, потом и, кажется, гноем.

Тураев вспомнил, как сам, глядя на градусник, показывающий температуру сорок и пять десятых градуса, еле-еле удерживая сознание, думал о неминуемом торжестве справедливости. Думал, но до конца не верил, что так может произойти, тем более с Кормилицей. Она казалась неуязвимой и всемогущей. Даже врать умела так, будто говорила чистую правду. Кажется, Кормилица всё предусмотрела, выстраивая линию защиты, но не учла того, что в жизни всегда есть место случаю.

— Туда, туда проходите! — суетился Шлыков за спиной Тураева, настырно стаскивая с него дублёнку.

Артур молча отдал ему и шапку, вложив в неё шарф, и вошёл в спаленку Серафимы. Кобылянская лежала на растерзанной постели, под двумя шубами, и её растрёпанная голова скатилась с подушки. Дышала она часто и тяжело, глядя широко раскрытыми глазами в потолок. Когда вошёл Тураев, больная даже не шевельнулась.

Он остановился у двери и кашлянул.

— Приехали…

Серафима еле говорила, то и дело, срываясь на болезненный кашель и облизывая растрескавшиеся губы. Это была совсем другая женщина, лишь отдалённо напоминавшая ту, властную и прекрасную.

— Здравствуйте, Серафима Ивановна, — вполголоса произнёс Тураев.

— Мне уже не здравствовать. Можно обмануть кого угодно, только не специалиста. Я могла поехать в город сразу же, как только поняла, что начинается медиастинит. Но я не имела на это права…

— Ерунда! — резко оборвал Тураев. — У каждого есть право на жизнь.

— Я хотела тихо умереть и унести все грехи с собой. Но отец зачем-то привёз из Никольского монастыря Машу. И она закричала: «Мамочка, не умирай!» Без дочери мне было бы легче уйти, а ради неё и Вани я решила жить. Я поняла, что вы один можете даровать мне спасение и прощение.

— Это, к сожалению, не в моей власти, — возразил Тураев, присаживаясь на стул рядом с постелью. На тот самый, где во время их первого разговора сидела Кормилица. — Я могу только попытаться спасти, сохранить вашу жизнь. Но простить вас я не в силах.

— Воля ваша. — Серафима почти шептала, снова сотрясаясь от озноба. — Вы хотели узнать о том, чем я занималась в кафе. Я знаю, что это так. Ирины Рыцарева, гувернантка, пригласила меня к себе на дачу и рассказала, как вы познакомились с ней в боулинг-клубе. После совместно проведённой ночи Ирина буквально помешалась на вас. Она распахнула перед вами душу, выложила всё про себя и про меня. И про Антона, моего бывшего супруга. Про Полину Шугалей, которая как раз в те дни скончалась. Вы не можете считать себя святым, Артур. Безнравственно использовать несчастную женщину в служебных целях, походя получая удовольствие в постели. Она ведь не шлюха. Вы у неё только второй мужчина в жизни. Она потеряла девственность в двадцать шесть лет, после свадьбы. И потому не может воспринимать ту ночь как привычное развлечение. Ей очень трудно жить на свете, потому что душа её тонка и ранима. А жизнь у Иры сложилась непросто. Она не виновата в том, что её отцом оказался не муж её матери, а их сосед-латыш. Все они жили в военном городке, в одной коридорной системе. Полковник Валитов, чью фамилию она носила до брака, лишил девушку наследства, отказался от неё, передав всё старшей, родной своей дочери. Мамаша, которая была во всём виновата, окончательно спятила и превратила жизнь дочери в кромешный ад. Да, Ира знала, что вам придётся расстаться, но не думала, что вы такой жестокий и чёрствый. Она намеренно хотела завести ребёнка, и тест показал, что это ей удалось. Она уже носит вашего младенца, Артур, но больше не собирается его рожать. Когда вызвала меня к себе на дачу, просила срочно устроить её на аборт…

Серафима отдохнула, тяжело дыша и кусая потрескавшиеся губы.

— Ира много выпила за последнее время, поэтому ребёнок может родиться больным. Да, я стерва и дрянь, но и вы не лучше… Вполне возможно, что Ирку вы погубили, свели с ума. Жить она больше не хочет, всё потеряло для неё смысл. Ребёнок должен был внести свежую струю в её беспросветное существование. Ира сказала, что хотела родить дочку Симочку. Что она влюбилась в меня, потому что не знала материнской ласки. А получилось так, что Ира предала меня и загубила своё будущее. Когда вы окликнули её у боулинг-клуба, подарили ей розы, завлекли в постель, Ира почувствовала себя человеком, желанной женщиной, будущей матерью. А оказалось…

Серафима опять долго и внимательно смотрела на Тураева, а он не знал, что делать, как себя вести. В голове всё перемешалось, а тело ломило от слабости.

— Я не знаю, как она выйдет из положения. Помочь своей гувернантке я уже не в силах. Ира исповедовалась передо мной три часа подряд. Говорила, что в ту ночь её насторожил какой-то штрих в вашем поведении. И вспомнила ваш жёсткий, настырный взгляд, который ей удалось перехватить в тот момент, когда речь зашла об Антоне. А вы, чтобы отвлечь её внимание, бросились с новой силой демонстрировать свои сексуальные таланты. Пренебрегая правилами приличия, потеряв всякий стыд, Ира рассказывала, что вы вытворяли в кухне на полу. Я её не узнавала… Тогда Ира не поняла, почему история бывшего мужа её хозяйки так заинтересовала случайного партнёра. А когда до неё дошла страшная правда, позвала меня и покаялась во всём. Она винит одну себя, хотя вы и без гувернантки нашли бы способ подобраться ко мне. Вы прёте, как бульдозер, и вас не остановить. На службе вы такой же, как и в постели. Натура не расщепима, так ведь?

Серафима попыталась улыбнуться, но только дёрнула воспалёнными губами. От жара она была возбуждена, говорила много, сбивчиво, страстно.

— Ирина горюет из-за того, что стала игрушкой в ваших руках. Несмотря на образование и природный ум, она оказалась дурочкой, лохом. И всё ждала вас. Ждала того, кому перестала быть нужной. Пожалейте её, Артур. Даже если я не выживу, навестите Иру. Ей очень плохо сейчас, а поделиться не с кем. Она может повторить суицид…

Кобылянская выбилась из сил и надолго замолчала. Нужно было скорее везти её в институт Склифосовского, где лучше всего делали операции на пищеводе, но перед этим следовало связаться с клиникой. Тураев знал, что другого выхода нет, и тамошние доктора уголовному розыску не откажут. Но сначала Артур должен был получить подписанные Кобылянской бесценные показания, ради которых он первый раз приезжал в деревню.

— Ира ничего не знала о том, чем я занимаюсь. Она считала меня приличным человеком, знающим врачом, который сумел многого добиться в жизни. Она может не пережить страшного разочарования в людях…

— Обещаю непременно поехать к ней. Сегодня или завтра, как получится.

Тураев достал из внутреннего кармана пиджака несколько сложенных вчетверо листков белой бумаги, а из нагрудного — шариковую ручку.

— Сейчас, Серафима Ивановна, я очень быстро запишу ваши показания, и вы завизируете каждый лист. Я не следователь, но в форс-мажорных обстоятельствах могу выполнять его функции. Не знаю, примет моё начальство эти записи или нет, сочтёт ли правомерным этот допрос, но я всё-таки дам вам возможность облегчить душу. И мы сразу же, не дожидаясь «скорой», поедем в Москву. Вы согласны рассказать всё?

— Для того я и попросила отца позвать вас…

Кобылянская изо всех сил стискивала зубы, чтобы они не клацали от изнуряющего озноба. Казалось, что под больной ходуном ходит широкая кровать. В стоящем на тумбочке стакане позвякивала чайная ложечка.

— Пишите всё, что я скажу. Итак, впервые я намеренно заразила смертельно опасной болезнью своего бывшего мужа Антона Фёдоровича Кобылянского. Предположительно от него заразилась моя счастливая соперница. Антон действительно причинил мне много горя. Я не преувеличивала в нашем первом разговоре степень перенесённых мною страданий. Была и травля собакой, и издевательства надо мной, над детьми, и всё прочее. Я не раскаиваюсь именно в этом поступке. Зная о страсти Антона с женскому полу, я устроила его знакомство с больной гепатитом В женщиной. Мой бывший довольно-таки долго с ней встречался. Признайтесь, что молодожён мог вести себя более осмотрительно, — ведь дома ждала ангел Полинушка. Женщину эту звали Яна Крикун. Её уже нет в живых. В начале этого года Яна скончалась от передозировки героина. Она была наркоманкой, и к её кончине я не имею отношения. Мой замысел удался, и Кобылянский заболел. Заболел он гораздо тяжелее, чем Яна. По этому эпизоду у меня сожаления нет. Есть по другим, когда страдали люди, ничего плохого мне не сделавшие. Их было пять человек, если не считать жён. Я хочу заявить, что идея принадлежала именно мне, а не Магомеду. Как медик я могла прогнозировать те или иные последствия своих действий. Гаджиев долго не понимал, в чём заключается суть моего ноу-хау, и уступил мне не сразу. Только после того, как я усомнилась в его любви ко мне и в мужском благородстве. Я не пытаюсь его выгородить, просто хочу, чтобы вы знали правду. Магомед обещал, в случае чего, взять вину на себя, и обещание своё сдержал. Я не приписываю себе чужие грехи, мне бы за собственные ответить…

Тураев старался записывать как можно скорее, применял все навыки, полученные за годы работы в милиции и в суде. Ещё неделю назад он торжествовал бы, волновался, выслушивая признания Кормилицы. Теперь же Артур думал только о том, чтобы поскорее приехать в Москву и доставить Серафиму живой…

— Когда беременную женщину, да ещё с двумя детьми на руках, муж бросает на произвол судьбы, она сходит с ума. Заглянув в бездну нищеты, я ужаснулась и решила, что никогда больше бедствовать не стану. Любой ценой я добьюсь того, чтобы дочери и сын жили в достатке, получили хорошее образование, зацепились в этой жизни. У Магомеда пятеро детей, и он понимал мои чувства. Зря, конечно, я связалась с этой заразой. Могла безбедно жить и на доходы с принадлежащих Гаджиеву заведений. Пусть интим-бизнес тоже не ахти что, но всё-таки дело не мокрое. Но Валера, который нас «крышевал», очень просил проучить большого начальника, который уволил его из милиции. Формально начальник был прав — Валера брал дань за каждый квадратный метр тротуара Тверской и окрестностей. Но Магомед очень просил за своего друга. Я не сразу решилась, но потом сдалась. Ведь если я смогла пойти на это от ревности и отчаяния, то почему не признать за другими право на месть? Я уже знала, что одна из официанток, Оля Луговцова, больна СПИДом. Она была любовницей Сергея Вербицкого, который погиб в ноябре. Я сделала так, что Оля познакомилась с сыном этого начальника. Его зацепило сильно. Кроме всего прочего, у парня обострился диабет, началась гангрена нижних конечностей, которые пришлось ампутировать. После этого случая я, Гаджиев и Манилов стали заложниками друг друга. Каждый из нас боялся, что остальные двое, обладая такой информацией, обязательно заложат его, если им не угодить. А заказчиков, желающих совершить тихую, незаметную и надёжную ликвидацию, становилось всё больше. Правда, мы не всем шли навстречу, а только приближённым, проверенным…

Серафима закашлялась, и Артуру пришлось встать, налить в стакан воды и поднести ей. Больная глотала с трудом, морщась от боли, а после долго лежала молча, глядя в дощатый потолок и собираясь с силами.

— Честно говоря, я хотела, чтобы Ольги не стало. Как оказалось, не ошибалась, потому что именно она и сдала нас. Магомед почему-то пожалел её, хотя между ними никогда ничего не было. Просто дело не получило огласки. Болезнь молодого балбеса не связали с чьими-то происками. Нужды в ликвидации исполнителя не возникло. Но Ольга всегда казалась мне бомбой замедленного действия. Всё верно, женское сердце — вещун…

— Значит, вы заразили пятерых, не считая бывшего мужа? Тураев поднял глаза от своих листков. — Первым был сын милицейского генерала. Кто стал вторым?

— Племянницу Магомеда изнасиловал в Москве высокопоставленный подонок. Просто схватили девчонку на улице, возвращаясь из ресторана. Увезли на дачу и долго трахали. Двух козлов удалось упрятать за решётку, а главный отделался лёгким испугом. Пришлось и ему прислать красотку, которую он проглотил, как рыба наживку. Узнал о ВИЧ-презенте, вскрыл себе вены, напустив предварительно в ванну горячей воды. Мою девушку звали Таня Тимошенко. Она погибла в автокатастрофе.

— Случайно или нет? — Тураев перестал записывать.

— Я просто ненавязчиво пожелала, чтобы Таня замолчала навсегда. Организовал всё Магомед. Сделать это было просто — Таня обожала лихачить.

— Серафима Ивановна, а вам знакома такая фамилия — Старшинов?

Артур давно хотел задать этот вопрос и, наконец, выбрал момент.

— Нет. Вернее, Магомед что-то говорил… но я точно не знаю, кто это…

— Судья из Химок, — напомнил Артур. — Гавриил Степанович его звали.

— Если с ним что-то подобное произошло, и у вас есть такие данные, то… — Серафима страдальчески смотрела на Артура огромными, уже нездешними глазами. — Это мог организовать Мага без моего ведома. Мог, между прочим, и Валера. Будь я в курсе, обязательно призналась бы сейчас. Кто из наших с ним общался?

— Наталья Швец, насколько мне известно. Сначала она работала массажисткой в салоне восточной медицины. А после — в Центре магии или как там это называется. Числилась колдуньей Кариной. Покончила жизнь самоубийством, приняв цианистый калий. Случилось это в тот момент, когда я находился рядом, в коридоре. В прошлом разговоре вы подтвердили, что знаете её. Правда, хуже, чем остальных девушек. Самоубийство вы связали с несчастной любовью Наташи.

— Так мне сказал Магомед, а я не вникала в подробности. Возможно, судью кто-то заказал нашим мужчинам. У них были свои знакомые, с которыми я не контачила. И Магомед мог отправить Наташу на дело самостоятельно.

— Хорошо, я спрошу у него после праздников, — пообещал Артур. — Но лично вам фамилия Грошев ни о чём не говорит?

— Это известный химкинский «авторитет», приятель Маги. Так что вполне может быть… Если судья чем-то не угодил Грошеву, он способен обратиться за помощью к Гаджиеву. Но наверняка не могу утверждать.

Дверь приоткрылась, в горенку заглянул Иван Илларионович, хотел что-то сказать, но махнул рукой и скрылся. Он просто желал убедиться в том, что его дочь жива.

— Значит, Старшинова вы даже не посчитали? — онемевшими губами спросил Артур. Его пальцы, сжимающие шариковую ручку, дрогнули. — Между прочим, этот человек выбросился с двенадцатого этажа. Только потому, что не принял взятку и не оправдал Грошева, как тот требовал. Наталью Швец Магомед, скорее всего, запугал. Вручил ампулу и приказал пустить её в дело, если вдруг запахнет жареным. Наталья знала, что ей всё равно не жить, и потому нет смысла продлевать страдания. Её ждала участь Вали Черенковой или Илоны Имшенник. Думаю, что и с Сергеем Вербицким хотели расправиться, но не успели. Ксения Казанцева сделала это за Гаджиева.

— Вы всё знаете, Артур. Я восхищаюсь вами…

Серафима протяжно вздохнула и запрокинула голову — видимо, так ей легче было говорить.

— Валю Черенкову Гаджиев действительно послал в Питер, и я об этом знала. Витя Потёмкин, давний дружок, попросил помочь его подруге Юлии решить проблемы с бывшим муженьком и его кралей. Я поняла Юлию, как никто другой, и согласилась выделить девочку. Юлию так же, как и меня, бросил законный супруг, но только с одним мальчиком. Жил с новой женой в Калининградской области. Они ждали ребёнка. Валя Черенкова получила инструкции — где можно познакомиться с Кириллом Железновым, как его завлечь. Довольно долго она за ним охотилась, и всё же добилась своего. Опять всё получилось, как по нотам. Кирилл заболел, заразил жену. Ей пришлось прервать беременность на большом сроке, чего женщина простить не смогла. Они расстались. Вскоре Железнов, крепко выпив, покончил с собой. Он уже знал, что болен, и не видел своего будущего. Жена его в Саратове не вылезает из больницы. У неё тяжёлая форма пневмонии…

— А об Евгении Субоче что вы можете сказать?

Артур то и дело поглядывал на часы, понимая, что упускает драгоценное время. Допрос можно было вести и в машине, но не хотелось делать это в присутствии Шлыкова.

— Переговоры с Алексеем Крыгиным вели мы оба — я и Мага. Кстати, антиквары единственные заплатили много. Остальные ссылались на давнюю дружбу и просили сделать скидку. В том числе и Миша Казанцев, чья жена застрелила Вербицкого. Откуда-то узнала о намерениях благоверного, за что и угостила его тремя маслинами. Ксюша всегда успешно эпатировала публику, но такого я даже от неё не ожидала. Казанцев хотел выгодно жениться в Испании, а Ксюша не давала развод. И он решился на крайнюю меру — решил заразить супругу СПИДом, чтобы на этом основании их развели. Но Ксюша оказалась проворнее и прикончила его. Хотя сама была виновата не меньше — изменяла Мишке под каждым кустом…

Артур слабо улыбнулся, вспоминая свидание с бледненькой, стриженой под Гавроша нимфеткой в синем, сильно открытом платье. Куколка едва не загубила всю операцию. Самое главное, что в конечном счёте по её вине пострадал агент Тураева, втянутый им в рискованное дело при помощи шантажа и угроз, — Валентин Еропкин. И всё же Артур не мог долго сердиться на Ксюшу.

— Я прикидывала, откуда Ксения могла это узнать. То ли Мишка Казанцев раскололся, то ли Серёжка Вербицкий. Теперь их уже ни о чём не спросишь, а Ксения находится в институте Сербского на экспертизе. Дурку включила. — Кормилица выпростала из-под одеяла враз похудевшие руки, стиснула их на груди. — А Женя Субоч мешал группе антикваров. Кстати, в настоящее время им тем более не по нраву ваш брат Арнольд. Я предупреждаю вас потому, что не хочу ему зла. Теперь, когда нашим способом расправы уже не воспользоваться, антиквары, в частности, Крыгин, могут нанять обыкновенного киллера, чтобы посадить в это кресло своего человека. Директор фирмы «Аэросервис» должен быть для них стопроцентным верняком.

— Спасибо, Серафима Ивановна! — Слова Кормилицы, относящиеся к Нолику, Артур в протокол не внёс. — Илону Имшенник в секретарши к Субочу устроили с вашего ведома? Этим занимался Гаджиев?

— Нет, это работа антикваров, действовавших через Манилова. Окончательный диагноз Субоч узнал за сутки до того, как застрелился. Чтобы поторопить события и быстрее избавиться от Евгения, Крыгин и компания послали ему письмо. Мол, господин хороший, вы больны СПИДом, и через несколько дней об этом узнают в фирме. А немного погодя — и во всей Москве, и за границей. Видимо, это его и сразило окончательно…

— Вот какую бумагу он сжёг в пепельнице! — Артур произнёс это одними губами. — И Нолик заметил, умница… Последний вопрос, Серафима Ивановна. Прошу вас собраться с силами и ответить. Илона Имшенник и Валентина Черенкова уничтожены по вашему приказу?

— Перед девочками я никогда своей вины не искуплю, даже если сейчас подохну в мучениях. Да, пожар в Валиной квартире устроили мои ребята. Потом всё свалили на старуху-хозяйку, которая была не при чём. Пожар получился сильный, тела обгорели, и криминалисты ничего толком не поняли. То же самое произошло и с Илоной. Только решили не поджигать, чтобы не вызвать подозрений. Ни в коем случае не должна была просматриваться серия. Точно так же, как и к Валюшке, к Илоне пришла тёплая компания давно знакомых ребят, которые имели соответствующее задание. В нашей среде приказы не обсуждают.

Серафима совершенно выбилась из сил. Она лежала с закрытыми глазами, дышала тяжело, толчками, и теряла последние проблески сознания. Кормилица облегчила душу, и теперь отлетала в небытие. Надо было торопиться.

— Вы сообщили обо всех эпизодах? — дрогнувшим голосом спросил Тураев, понимая, что ведёт себя отвратительно.

С умирающим человеком, пусть даже и убийцей, так обращаться нельзя. Тем более что за дверью, в большой выстуженной горнице, сидят отец и дочь Серафимы, которым нет дела до преступлений больной. Они хотят только одного — чтобы Кормилица выжила. О том, что ей в любом случае грозит тюрьма, они даже не подозревают.

— Только о тех, где всё получилось. — Кобылянская еле расклеила спёкшиеся губы. — Были ещё попытки, но там сорвалось. На последнего, Володю, я сразу подумала, что он — подстава. Но доказательств у меня не было. И Манилов тоже не смог разоблачить его. Мага, как дурак, отправил на задание Ольгу. Ту, которая много знала. А я была за то, чтобы завязать с этим. После того, как обнаружила шест ь «жучков» в офисах и в «тачках», решила — легавые сели на хвост. Теперь понимаю, что это сделали вы, и Володя — ваш. У него была безупречная легенда. Что ж, профессионалу проиграть не стыдно. Думаю, вам хватит и этих признаний. Мне очень плохо, Артур. Боюсь, что до «Склифа» меня не довезут. Сердце не справляется, слабеет. Давайте скорее бумагу, я подпишу всё. И скажите Валерию с Магомедом, что я разрешила им отвечать на любой вопрос. Дословно пароль такой: «Пускайте весь товар на распродажу». Всё равно уже не выскочить. Нужно подчиняться обстоятельствам…

— Серафима Ивановна, вы только что сделали самое главное дело в своей жизни. Ваше раскаяние подкреплено конкретным поступком, и он вам зачтётся. Можете удержать ручку?

Артур вложил её в липкие слабые пальцы Кобылянской и по очереди подсунул листочки, положив их на какую-то толстую книгу. Потом он увидел, что это была Библия.

Спрятав исписанные листы во внутренний карман пиджака, Артур открыл дверь в горницу. Между прочим, он подумал, что на свой страх и риск снимет три копии с этого поистине бесценного документа — для Анжелы Субоч, Саши Голланда и Стёпы Старшинова. Для тех людей, которые первые пришли к нему со своими бедами. Кормилица текст не перечитывала. Артур мог написать всё, что угодно, но ей было уже всё равно.

— Что там?!

Маша молнией метнулась навстречу. Шлыкова с ней не было, равно как и его шапки с тулупом. Дед куда-то ушёл.

— Сейчас поедем в Москву. — Артур говорил уверенно, даже весело, и девочка заметно приободрилась. — Где Иван Илларионович?

— Пошёл в правление машину просить. У них всего один «рафик», на нём удобнее будет маму везти. В «Ниву» все не поместимся.

— Это верно, — согласился Тураев. — Не мешало бы привести парочку крепких мужиков. Но, думаю, дедушка и сам догадается. А носилки сделаем из простыней и брезента. У такого хорошего хозяина проблем с этим быть не должно. Можешь пока пойти к маме и побыть с ней, а я попробую по мобиле связаться с больницей. Надо, чтобы нас там уже ждали. — Тураев взял Машу за обе руки, заглянул в её мокрые глаза и сказал: — Всё будет хорошо, Марья Антоновна!

— Будет?.. — пролепетала девочка, которую впервые в жизни назвали по имени-отчеству. Потом повернулась и убежала к Серафиме.

Артур заметил, что на дворе уже смеркается. Он достал «трубу», вышел на крыльцо и набрал номер. Ещё не услышав ответа, он заметил, как вспыхнул глубокий снег под светом автомобильных фар. К воротцам подъехал облупившийся бело-жёлтый «рафик».

Микроавтобус остановился, передняя дверца открылась, и из салона выбрался взмокший, уже почти безумный Иван Илларионович Шлыков. Он отчаянно замахал Артуру обеими руками, и тот ободряюще улыбнулся, чтобы успокоить ставшего уже почти родным старика.

* * *

— Там, под Киржачём, старики говорили, что на Красотиных проклятье лежит. С каких пор так повелось, никто толком не знал. Но все в этой семье или погибали, или умирали молодыми. Удивительная красота дала фамилию роду, но счастье обходило их стороной. Римкину мать волк задрал у колодца, скальп снял. Серафима Красотина истекла кровью, а дома двухлетняя Римка оставалась с бабкой старенькой, по отцу. Таких-то справных, работящих девок никто в жёны брать не хотел. Они во все семьи несчастье приносили. Слухи ходили, что давным-давно первая девица на деревне Евдокия Красотина дьяволу душу продала. Стала ведьмой после того, как любимый обесчестил её, а в жёны взял другую. Прожила она сто лет — во злобе, во грехе…

Шлыков нахохлился, как воробей, на жёстком больничном стуле. Артур слушал, а сам думал о том, что его сейчас везде ищут. Глубокая ночь, дома телефон не отвечает, мобильник в деревне забарахлил, связываться со «Склифом» пришлось по рации. Нужно будет найти здесь аппарат и позвонить хотя бы матери, иначе она сойдёт с ума.

— А теперь, мил человек, и в этой деревне о нас дурная слава пойдёт. Не обижайся, но Нина Поликарповна уже по улице кинулась с воплем. Дескать, за грешницей Симкой сам нечистый пожаловал, душу её в ад забирать. Маленький такой, юркий, черноглазый. Отговаривал за батюшкой бежать. Клянётся, что ноги сами понесли её вон из шлыковского дома. И больше никогда она проклятого порога не переступит…

— Сколько она классов окончила, интересно?

На Тураева навалилась такая сильная истома, что он захотел прилечь тут же, на диванчике.

— Так семь классов и техникум ещё, она хвасталась. Монтажницей на заводе в Москве работала. Не помню только, на каком именно. В столице сорок лет прожила, а в родную деревню перебралась недавно. Когда на пенсию выгнали, продала квартиру и вернулась. Денежки в банк положила, так год назад все подчистую пропали…

— Я вам больше скажу, Иван Илларионович. Если покопаться в её биографии, можно найти там активную комсомольскую работу и, соответственно, притеснения верующих. А теперь срочно нужно найти виноватого — и за давнее, и за недавнее прошлое.

Артур встал с диванчика и посмотрел на неподвижную Машу. Девочка что-то непрерывно шептала, опустив жёсткие длинные ресницы.

— Марья, это самая лучшая клиника в Москве. Пока нас не поставили перед фактом, надо верить в лучшее. Как только Серафима Ивановна подавилась костью, она должна была ехать сюда. Удалили бы без проблем. У них в ординаторской целый музей инородных тел, начиная с пуговиц и кончая флаконами из-под дезодорантов. Я ещё умолчал о том, что больная — сама врач, иначе её коллеги попадали бы в обморок. Довести себя до такого состояния нужно ещё постараться…

— Мы все просили, она сама не соглашалась! Дедушка сразу же побежал машину выбивать. А мама — ни в какую! — Маша снова захныкала.

— Чего уж теперь говорить! — Артур проверил, на месте ли сигареты и зажигалка. — Ей делают операцию на пищеводе, и я попросил одну из медсестёр по мере возможности нас информировать. Сорок минут назад Серафима Ивановна находилась ещё в «нестерильном» коридоре, где больных готовят к операции. Сегодня предпраздничный день, и бригада врачей должна собраться ночью, подъехать сюда, подготовиться к операции. Резекцию даже в «Склифе» делают редко, и потому бригада специалистов только одна. Мне сейчас нужно позвонить. Может, ещё раз сестричку увижу. Она дежурит с четырёх дня до восьми утра. Когда Люда сменится, она передаст нашу просьбу напарнице. Медики знают, что отец и дочь Кобылянской находятся здесь и ждут результата. Крепитесь. — И Тураев направился по коридору к выходу на лестницу.

Несмотря на глухое время, в коридоре, освещённом ночными синеватыми лампами, было довольно много народу — перевязанные громилы на костылях и каталках, их родные и близкие, врачи со «скорых» и прочая возбуждённая публика.

— Разрешите! — Артур достал удостоверение, показал его собравшимся и вошёл в кабинет дежурного врача. Уже знакомый ему доктор поднял ошалелые глаза и заморгал. — Мне нужно срочно от вас позвонить.

— Пожалуйста!

Хирург двинул по столу телефонный аппарат. Его медсестра, та самая эффектная блондинка Людочка, помогала раздеться сильно избитому татуированному мужику. Заметив Тураева, она кивнула, прикрыв чрезмерно накрашенными ресницами голубые глаза.

— Благодарю.

Тураев сел спиной к кушетке, демонстрируя полное безразличие к происходящему в кабинете. Он набрал номер своей пресненской квартиры, и тотчас же трубку схватила мать.

— Алло! — Нора говорила сквозь слёзы. — Кто это?

— Мама, это я! Звоню из «Склифа»… — начал Артур и тут жде понял, что выразился не совсем удачно.

Мать обмерла от ужаса.

— В «Склифе»?! Что с тобой стряслось?.. Куда ты пропал?! Я с самого утра трезвонила, ты не отвечал… Я приехала — тебя нет. Весь день тебя разыскивала — по больницам, по моргам. Само собой, сначала я набирала на Петровку, в поликлинику, и ещё не знаю куда!..

— Мама, со мной ничего не произошло. В «Склифе» оперируют женщину, которую я привёз из области. Она в тяжелейшем состоянии, и пока ситуация с ней не прояснится, я не могу отсюда уехать. Теперь ты знаешь, что жив-здоров, и можешь спокойно спать. Если нужно, успокой всех остальных. Сколько времени продлится операция, я точно не знаю. Но до Нового года, думаю, она закончится…

— Что за женщина?! Я ничего не понимаю! — закричала Нора, характерно взвизгивая на концах фраз. — Неужели ты был в области? Твоя машина осталась в гараже, и я чуть с ума не сошла! Ты ведь только-только после гриппа встал!..

— Мам, ты же знаешь, какая у меня работа. Кстати, передай Нолику, что я имею для него важные новости. Когда освобожусь, обо всём поговорим. Ну, пока, целую! Телефон нужен доктору.

И Артур положил трубку, хотя мог бы говорить и дальше. В данный момент врач осматривал больного, и Людочка помогала ему, подавая какие-то инструменты. Но мать могла закатить истерику, и потому Артур решил откланяться.

Он вышел в коридор, потом — на пандус, куда как раз въехала очередная машина «скорой». Высотное здание было ярко освещено — даже ночью в нём кипела жизнь. И Артур понял, как много на земле страданий и крови. Забывать об этом нельзя, и нужно обязательно поговорить с Арнольдом об его уходе с поста директора фирмы. Можно потерять в деньгах, поступиться престижем, но сохранить собственную жизнь.

Он понимал, что рискует получить осложнение, потому что стоит на ветру, под снегом, без пальто и шапки. Но всё же курил, тупо глядя в одну точку. И представлял, что сейчас происходит в операционной. Ещё никогда не доводилось ему вот так, ночью, у больницы, ждать известий от медиков, даже когда Марина рожала Амира.

Шестнадцатилетнюю роженицу устроили на кесарево в «Кремлёвку», а совсем молодой отец не беспокоился за жену, развлекался на очередной вечеринке. А вот сейчас преступница, лютый его враг, убийца судьи Старшинова, занимала все мысли и заставляла страдать. Артур не хотел, чтобы Серафима скрылась от него навсегда. Но сейчас не во власти майора милиции было задержать её — этим занимались хирурги.

Тураев даже не воображал, а ясно видел, как склонившиеся над столом врачи блестящими крючками копаются в огромной ране. Пищевод — один из самых труднодоступных органов. Нужно разрезать ткани, раздвигать рёбра, отодвигать, причём на длительное время, лёгкие, сердце и желудок.

Зачем она тянула так долго? Неужели надеялась страданиями искупить вину? Погибших не вернёшь, а собственные дети могут остаться сиротами. Ведь не во всех случаях пищевод удаётся достать, и тогда последствия бывают совсем печальные. Операция идёт второй час, и сколько будет продолжаться ещё, никому не известно.

Сима была хорошей матерью — это видно по реакции Маши на всё происходящее. Иван Илларионович не чаял души в дочери, и его нынешняя скорбь неподдельна. Похоже, Сима любила Антона Кобылянского. Когда уходит постылый муж, женщины не бьются в конвульсиях. Серафима сумела покорить сердце гувернантки своих детей, чего практически никогда не бывает. И Ирина Рыцарева жалела не столько тёплое местечко, сколько лично Кормилицу. Ни один из членов группировки, включая кавказцев-охранников, ни одна проститутка из кафе не сказали о ней худого слова. И даже несчастный Валентин Еропкин ждал подвоха от кого угодно, но только не от Кормилицы.

И всё-таки Серафима Кобылянская была убийцей — жестокой, беспощадной, умелой. Она, врач, нарушила клятву Гиппократа, и вместо жизни несла людям смерть. В её кафе, как чашку горячего шоколада, можно было заказать чужую болезнь и гибель. Она была не только бандершей, верховодившей в трудном коллективе отвязных мужских особей. Серафима, подобно сицилийскому главарю мафии, отдельных приказом позволяла говорить своим «браткам», и они ей подчинялись.

Атаманша, мозг преступной группировки, генератор интриг и насилия. Непререкаемый авторитет, звериная интуиция и непобедимое обаяние — это всё было при ней. Серафиме невероятно везло, но и пострадала она в итоге так, как другим и не снилось. Если останется жить, будет инвалидом, потому что без нормального пищевода человек обходиться не может.

Она смогла стать лидером в мире, где всех и каждого рвут зубами. А пала жертвой эмоций, свойственных каждой женщине. Но все мужики, даже южане, забывали про её пол, когда нужно было пробить очередное дело, спланировать комбинацию на грани фола.

Простой и симпатичный Иван Илларионович Шлыков породил этого гения зла, которому Артур едва не проиграл по всем статьям. И, похоже, в отличие от многих банд, в этой денежки тратили не только на жратву, выпивку, камешки, тряпки и наркотики. Потом, скорее всего, придётся долго и нудно разбираться, сколько разнообразной собственности висит на каждом из членов группировки, где стоит недвижимость и куда запрятана движимость.

На несовершеннолетних детей Серафима переписывать имущество вряд ли станет, законного мужа у неё нет, равно как и матери. Со Шлыковым, скорее всего, она эту тему обсудить не успела. Сима не подозревала, что провал так близок, и потому не хотела беспокоить честного отца.

Кормилица ответит за всё, если выживет, думал Артур; он прикуривал уже пятую сигарету. Несмотря на чистосердечное признание, на раскаяние, тяжкий недуг и наличие двоих детей она получит срок. Серафима прекрасно понимала, что делала, когда наводила террор не непокорных, на тех, кто пытался препятствовать её деятельности в сфере интим-сервиса. Женские приказы, потрясающие своей жестокостью, не отменят ни рассудок, ни страх, ни жалость. И Антон Кобылянский должен был понимать, что ТАКАЯ жена никогда не смирится с потерей.

Муж просто обязан был всецело принадлежать ей, либо не принадлежать уже никому. Антон погиб, потому что не понял этого. Полученные в Сеченовке знания Симочка Шлыкова применяла так, как считала наиболее выгодным для себя в сложившейся ситуации. Она стала Доктором-Смертью. Искупить грехи ей довелось именно в стенах самой знаменитой клиники Москвы…

Артур выбросил в урну окурок, повернулся и пошёл в коридор. Едва не столкнулся с врачами, которые приехали на «скорой» вместе с недостреленным в разборке «братком». Люда уже бежала ему навстречу, и по её лицу Тураев видел, что всё, кажется, обошлось.

— Куда вы так надолго пропали? Ищу вас по всем коридорам, а мне уже скоро сменяться!

Людочка обиженно надула розовые перламутровые губки, а у Тураева не хватило сил на то, чтобы извиниться за причинённые неудобства. Он стоял, опустив голову, и никак не мог взглянуть на сестричку.

— Всё закончилось полчаса назад. Я папе и дочке сказала, что резекция прошла успешно. Скоро к ним спустится доктор и всё объяснит, как положено. Машенька плачет, хочет маму увидеть хоть на секундочку, но ведь никак нельзя! Тем более что ей другую операцию делают сейчас, на шее. Нужно вывести из желудка трубочку, через которую больная будет некоторое время пить и кушать. Потом ей вошьют трансплантат — фрагмент толстого кишечника. К сожалению, очень поздно её привезли — пищевод было уже не спасти. Начался сепсис. Ещё немного — и никто бы не смог помочь. Но в данный момент доктора делают всё, что возможно, и даже больше. Введут антибиотики и посмотрят, что получится. Там работы ещё часа на два, но вряд ли произойдут какие-то существенные изменения. После Нового года пусть родственники ещё раз подъедут, и тогда уже можно будет делать прогнозы. А пока вот так дела обстоят…

— Людочка, вы — прелесть!

Артур неожиданно для себя взял пахнущую лекарствами руку сестрички и поцеловал её. Люда покраснела под румянами, но руку не отняла и не запротестовала. Этой милой, тщательно причёсанной даже на дежурстве блондиночке, лучше не знать о том, что милицейский майор спасал умирающую женщину для суда. Пусть думает, что на свете ещё есть место подлинным чувствам. И вспоминает потом, как оперативник полночи курил на морозе, переживал за совершенно чужую тётку по фамилии Кобылянская…

Артур прошёл назад по коридору, перевёл дух и только сейчас взглянул на часы. Восемь утра. Люди уже начинают праздновать наступление двухтысячного года, и поток раненых будет только возрастать. Тураев посмотрел на снующих мимо медиков и стонущих больных добродушно, расслабленно, как человек, до конца выполнивший свой долг. Свою клятву, что дал полтора месяца назад, в день рождения.

Банда Гаджиева-Кобылянской прекратила своё существование ещё в девяносто девятом, в кровавом и безжалостном двадцатом веке. Веку этому оставалось жить ровно год. Хотелось верить в то, что дальше всё будет по-другому, но почему-то не верилось…

А теперь можно вспомнить и о себе — о недавно перенесённом гриппе, о стремительно приближающейся новогодней ночи, которую нужно с кем-то провести, потому что готовить всё дома уже нет времени. Но к матери ехать — себе дороже, особенно после её вчерашних и сегодняшних страданий.

Слушать всю ночь нотации отчима и при этом фальшиво улыбаться не было ни сил, ни желания. Лучше было бы встретиться с отцом и поговорить с ним. Но сейчас звонить рано, лучше подождать часика два и попросить о встрече, потому что уже невероятно долго они не оставались наедине — без дяди, сводных брата и сестры, без прочих родственников с той или иной стороны.

Но когда Тураев увидел сидящих на диванчике Шлыкова с Машей, решил не оставлять их одних и неслышно подошёл. Нужно всё-таки проявить терпение и дождаться окончания операции. Необходимо переговорить с хирургом, потому что деревенский старик и девочка-подросток вряд ли сумеют что-нибудь понять, особенно после страшной бессонной ночи.

А после того, как Серафиму отвезут в реанимационную палату, и хирурги отправятся в протокольную комнату записывать ход операции, Артур должен будет подъехать на Петровку и доложить о вчерашней незапланированной командировке в область. Он обязан предъявить начальству протокол допроса Кобылянской, вернее, не допроса даже, а монолога, исповеди, на которую ещё совсем недавно трудно было рассчитывать. Тураев добился того, чего хотел, и именно со второго раза. Теперь делом этой группировки пусть занимаются другие.

— Люда всё вам сказала? — Тураев сел, как и прежде, рядом со Шлыковым. — Часа два ещё придётся подождать, а потом определяться. Я могу отвезти вас на проспект Вернадского, в квартиру Серафимы. Встретите там Новый год в комфорте. Устраивает такой вариант? — Артур с трудом сдерживал зевоту.

Между прочим, он подумал, что можно вечером просто завалиться спать и тем самым сделать себе царский подарок.

— Да нет, мил человек. Мы уж в свою деревню поедем. — Иван Илларионович пожевал губами и хлопнул себя по колену широкой шершавой ладонью. — Скотина там брошена, птица. Корова не доена, собака и кот голодные. Опять же печку топить надо, и в баньку не успеем уже. Так что дождёмся мы с Марийкой, когда Симку со стола снимут, да и тронемся потихоньку. Мужики обещали в полдень сюда автобус подогнать. А там уж я на «Ниве» своей в Никольский монастырь за Ванюшкой съезжу. Из Москвы телеграмму Тольке в Красноярск отобью. Они с Аней, снохой моей, ещё месяц назад в гости собирались. Брат покуда не знает, что приключилось с Серафимой. А ведь они вместе росли и дружили очень…

Эпилог

Артур шёл по Петровке к Пассажу, плохо соображая, куда и зачем спешит. Плотная, возбуждённая, праздничная толпа крутила его, как щепку в бурном потоке. А он никак не мог понять, о чём так громко и радостно говорят люди. Некоторые обнимались и целовались у всех на виду, и Тураев чувствовал, что улица уже стала другой.

Огни, витрины, ёлки, гирлянды сбивали с мысли. Тураев поморщился, сунул руку во внутренний карман дублёнки и нащупал там три копии показаний Кобылянской, только что отснятые на ксероксе. Одну он вручит Арнольду — или сегодня вечером, или завтра утром. А брат расскажет обо всём Анжеле Субоч, когда та после лечения вернётся из-за границы.

Опаснейшую банду удалось ликвидировать всего за три месяца малыми силами, благодаря лишь умелой работе с «источниками». Да ещё и взяли их без единого выстрела, не пролив ни капли крови. Но Тураев знал, что шальное везение всегда кратковременно, а Фортуна переменчива. Вполне возможно, что следующие дела потребуют куда больше жертв, а поработать придётся не только головой и ногами.

Но это случится уже в будущем году, а пока майор Тураев был если не счастлив, то очень доволен. Жаль только Валентина Еропкина, который так пострадал из-за несдержанности Ксении Казанцевой. Но всё-таки Валюн недавно произнёс первое после аварии слово, вызвав у жены Тамары бурный восторг. Все говорят о том, что Тураев взял банду голыми руками, а о пожертвовавшем собой агенте знает только участковый Оноприйчук из Солнцева. Но ведь так и должно быть — «источники» нужно беречь, потому что огласка для них почти всегда означает гибель.

Артуру хотелось побыть среди людей, вдохнуть зимнего, морозного, новогоднего воздуха. И осознать, что именно такой праздник бывает раз в тысячу лет. И ему, и всем тем, кто хохочет сейчас на улице, выпала великая честь увидеть, как сменяются эпохи. Тураев знал, что век и тысячелетие закончатся только через год, но праздновать хотелось уже сейчас.

— Привет!

Кто-то догнал его, схватил за плечо, и Тураев обернулся. Он никак не мог узнать коротко стриженую блондинку, высокую и худощавую, со впалыми щеками. Дорогая норковая шуба, метущая подолом тротуар, очки в оправе от Картье, заманчиво поблёскивающие в полумраке мешали Артуру сосредоточиться. По лицу женщины бегали отсветы мигающей в витрине ёлочной гирлянды и размывали черты.

— Я за тобой иду от проходной, между прочим, а ты и ухом не ведёшь! Неужели не узнаёшь меня? Серьёзно?! Или просто придуриваешься?

Блондинка попыталась надуть тонкие, ярко накрашенные губы, а Артур никак не мог взять в толк, почему он должен замечать эту особу. Маленькой рукой в кожаной перчатке она взъерошила волосы, на которых таяли снежинки, и к Тураеву вернулась память.

— Марина?.. Откуда ты здесь? — Ему было неприятно видеть эту тень прошлого. — Зачем я тебе потребовался?

— Всё злишься? — Марина бесцеремонно взяла его под руку и пошла рядом, как тогда, давно. — Да, признаюсь, я ошиблась, струсила, предала тебя. С этим не поспоришь. Но ведь и меня можно понять. Я в первую очередь спасала нашего сына. Теперь раскаиваюсь, признаю, что была дурой. Артурчик, продемонстрируй благородство, вспомни, что повинную голову меч не сечёт. С Хельмутом Вигманом, моим нынешним мужем, я развожусь и возвращаюсь в Москву. Мы уже объяснились, так что обратной дороги у меня нет. Но я и не хочу там оставаться — Германия не подходит для русских. Я там в последние годы тихо загибалась и вспоминала тебя каждый день. Хельмут даже любовью занимается от сих до сих по расписанию. А ты… И моложе, и привлекательнее, и как мужчина на несколько порядков выше! Я только сегодня решилась встретиться с тобой, хотя прилетела неделю назад. Мы с Амиром прибыли из Франкфурта-на-Майне двадцать четвёртого числа. И чего всем нужно в этой Европе, не понимаю! Серость и скука. Каждый день одно и то же. А мне всегда хотелось чего-то остренького, когда вечером не имеешь понятия, где проснёшься утром. Артур, короче, примешь нас у себя?

— Нет, Марина, не приму.

Тураев удивлялся, как он мог раньше жить с этой женщиной. Она была совершенно чужая. Очень громко говорила, резко пахла вульгарными духами, да и улыбалась, как ресторанная потаскуха.

— С меня довольно того, минувшего. Новых проблем мне не нужно. Остренького ты шесть лет назад что-то не захотела, верно? А сегодня, к бабке не ходи, у господина Вигмана начались неприятности. Будешь возражать?

— Да, сложности в банке, где он работает. Хельмута подозревают в финансовых махинациях, в отмывании денег… Дело получило огласку в тамошней прессе. Мне просто расстаться с херром Вигманом — у нас ведь нет общих детей. А с тобой — сын, наш Амир, который стал уже совсем большой. Ты его никогда не узнаешь! Очень просился сюда со мной, но я решила свести вас попозже, а сперва всё подготовить. Свекровь сказала, что ты на службе…

Марина называла Нору свекровью, как будто ничего не произошло. Она расстегнула ридикюль и достала полароидный снимок, на котором Артур увидел белокурого, совсем немецкого мальчика лет восьми, очень похожего на Марину. Незнакомый ребёнок, которому совсем не шло его восточное имя, смотрел на отца прозрачными голубыми глазами и не вызывал в душе никаких чувств.

А тот Амир был маленький, чёрненький, пухлый и неуклюжий, как медвежонок. Кошмарной осенней ночью Марина буквально выкрала его из квартиры Норы Тураевой и вывезла в Германию к Хельмуту Вигману, с которым вскоре обвенчалась по лютеранскому обряду. Простодушный немец был уверен в том, что спасает женщину с ребёнком от репрессий, которые угрожают им в России.

Но почему Марина решила объявиться именно сегодня? Потому что перед Новым годом принято всех прощать? Или по какой-то другой причине? Марина, урождённая Бревнова, впоследствии Тураева, а теперь фрау Вигман ничего не делала просто так. Значит, она сочла, что союз с Артуром для неё больше не опасен. Более того, выгоден. И она вела себя так, словно была во всём права; по крайней мере, ни в чём не виновата.

Преступница Серафима Кобылянская называла себя мразью и сволочью, каялась и просила прощения. Считала, что заслуживает мучений и смерти. Законопослушная душечка Мариночка даже не подозревала, что шесть лет и три месяца назад совершила смердящую подлость…

— Я завтра заеду к сыну. Ты у родителей остановилась?

Тураева подмывало освободить руку, оттолкнуть бывшую жену, и он сдерживался из последних сил.

— Да, у них… Но почему завтра? — Марина дрожащими пальцами сунула снимок обратно в ридикюль. — Амир так хотел встретить Новый год со своим родным отцом! Он сидит и ждёт, когда я тебя приведу. Не отыгрывайся хоть на ребёнке!

Марина наконец-то выпустила рукав Артура и отступила на шаг. Тотчас же в спину её врезался очкастый пожилой дядька с ёлкой на плече.

— Свекровь сказала, что ты не женился, хотя бабы на тебе виснут. Значит, всё-таки что-то остаётся в твоём сердце. Например, воспоминания, ассоциации, сны. Ты вполне можешь сегодня уделить внимание нам с Амиром.

— Нет, не могу. У меня своя жизнь и свои планы на праздничный вечер. Официально я не женат, но подруга у меня есть. Она от меня беременна, и мы договорились отпраздновать вместе. А сын, который не видел меня целых шесть лет, подождёт один день. Тем более что он меня и не знает — до сих пор ты препятствовала нашим встречам. А сейчас, извини, мне пора. Я и так опаздываю. — Артур выразительно посмотрел на часы.

— Как её зовут? — Марина кусала губы, из последних сил сдерживая слёзы.

— Ира. — Артур отвечал просто, по-домашнему, без вызова.

— Она лучше меня? — Марина часто задышала. — Моложе?

— Лучше, но по возрасту старше. Впрочем, какое это имеет значение? — Тураев вдруг широко улыбнулся, повергнув Марину в шок. — С наступающим тебя! Обдумай всё хорошенько и вернись к Хельмуту. Лучше него всё равно никого не найдёшь. Поверь мне, я знаю.

— А ты постарел! — мстительно сказала Марина.

Ей хотелось закричать на всю улицу, дать бывшему супругу пощёчину, вцепиться длинными ногтями ему в глаза, в горло. Но она всё же старалась выглядеть респектабельной, воспитанной и независимой.

Тураев, против ожидания, ничуть не обиделся.

— Ты тоже не помолодела. Ничто не вечно под Луной, как говорится. Передай Амиру, что я люблю его и крепко целую. Завтра обязательно заеду. И всем твоим привет. Надеюсь, бывшие тесть и тёща пребывают в добром здравии?

Марина вскрикнула, как раненый зверь, повернулась к Артуру спиной, закрыла лицо руками. А потом бросилась бежать по Петровке, путаясь в полах шубы. Она ни разу не обернулась — значит, поверила ему и потеряла самообладание.

Тураев с минуту смотрел ей вслед, но в сполохах праздничных огней видел другое лицо. Ирина Рыцарева что-то говорила, но её низкого голоса и медленной речи Артур почему-то не слышал. Только видел синеватый передний зуб, который раньше раздражал его. Теперь же Ирина показалась ему неожиданно родной, близкой, всё понимающей и незаслуженно обиженной.

Артур чувствовал, что бывшая гувернантка детей Кормилицы любит его и до сих пор ждёт. Мать её в психиатрической больнице, подруга и благодетельница — в реанимации «Склифа». И всё это случилось по вине майора Тураева. Из-за него Ирина осталась одна. Нет, не одна, а на втором месяце беременности. Ей очень плохо сейчас, и потому надо ехать туда, на Багратионовский. Вряд ли Ирина сегодня позовёт к себе друзей или родственников. Они от горьких дум не отвлекут и тоску не развеют.

Все остальные в эту ночь обойдутся без Артура, а Ирина — нет. Нужно доказать этой женщине, что она для него — не только источник информации о Кобылянской. Зря Ирка так много пьёт — надо думать не только о себе, но и о будущем ребёнке. Наверное, Ирина твёрдо решила сделать аборт. Может быть, она прогонит Артура сегодня, и будет права, потому что он поступил подло.

Но надо всё же попытаться встретиться с Ирой, позвонить ей из таксофона, причём как можно скорее. Сейчас Артур уже не может искать её общества из корысти — только по зову души. Помня, что его верный мобильник сломался, Тураев быстро пошёл, почти побежал к станции метро «Театральная», откуда можно было без проблем позвонить Ирине…

2000 год, Санкт-Петербург

Изменения в текст внесены в 2016 году, пос. Смолячково, С.-Пб.

Необходимые пояснения к тексту

ВЕС ГЕРОИНА — грамм героина.

БОКС — упаковка конопли, завёрнутая в бумагу, эквивалентная коробку спичек.

КИСЛОТА — синтетический наркотик «ЛСД».

ФИЛКИ — деньги.

ДРАГДИЛЕР — продавец наркотиков.

(Продолжение см. «Миллениум»)