– Хорошо, – отвечает она. – Мы отправляемся завтра. А пока найди свою самую красивую тунику, Эйлин тебе поможет.

Ифигения хватает Эйлин за руку, и они мигом уносятся из комнаты, окрыленные от восторга, их длинные волосы пляшут, подобно золотым и бронзовым волнам.

– Я думала, Ахиллу не нравятся девушки, – говорит Электра, когда ее сестра скрывается из виду.

– Кто тебе такое сказал? – спрашивает Клитемнестра.

Электра пожимает плечами.

– Ему понравится твоя сестра. У нее добрейшее сердце, и он это увидит, – произнося эти слова, Клитемнестра и сама слышит, что они звучат, как угроза. – Ты останешься здесь, – добавляет она. – Мои люди будут подсказывать тебе, как поступать, так что слушай их.

– Разве они не должны давать советы Оресту?

– Ты старше. И тебе я больше доверяю.

На губах Электры появляется кроткая улыбка.

– А Леон? – спрашивает она.

– Леон поедет вместе с нами.



Они отправляются на рассвете. После того, как они забираются в колесницу, им в ноги складывают узлы и сумы с поклажей. Из одного узла выбивается полоска вышитой ткани, Ифигения разглаживает ее кончиками пальцев. Леон берется за вожжи, лошади всхрапывают и устремляются в путь. Вскоре Львиные ворота и высокие каменные стены Микен остаются далеко позади, окутанные лучами восходящего солнца.

Они едут по холмам, расцвеченным первыми красками весны: земля пестрит зеленью с желтыми крапинками, заря окрасила небо в цвет спелых персиков. Колесницу потряхивает на каменистой тропе, Леон напевает песни, чтобы скоротать время. Его красивый голос приятно ласкает слух. На ветках деревьев чирикают птицы, утро постепенно уступает место дню. Они останавливаются только чтобы освежиться у небольшой речки и съесть пироги, которые Эйлин собрала им в дорогу. Леон всеми силами старается избегать взгляда Ифигении. Когда Клитемнестра сказала, что он поедет с ними, он заметно опечалился.

– Почему я? – спросил он.

– Потому что ты поклялся защищать нас.

– Вы всегда твердите, что вам не нужна защита.

Клитемнестра чуть не расхохоталась.

– А теперь нужна.

В конце концов его желание быть рядом с Ифигенией взяло верх над болью от ее потери. Да и как он мог не подчиниться приказу царицы? Но теперь он говорит только по необходимости, а когда Ифигения задает ему вопросы, отвечает не глядя на нее, словно страшится заплакать от ее света. Но Ифигения ничего этого не замечает: она слишком взволнована, чтобы думать о чем-то помимо грядущего замужества. Покачиваясь в такт колеснице, она оживленно щебечет.

– Эйлин сказала, что Ахилл самый быстрый из смертных. Ты знала об этом?

– С каких это пор Эйлин слушает женские сплетни? – спрашивает Клитемнестра.

– Еще она сказала, что его мать – богиня, – продолжает Ифигения, – и что воины обожают его. Их называют мирмидоняне, и все они выросли вместе с ним во Фтии.

Клитемнестра глядит на окружающий пейзаж: каменистые холмы и поля с пасущимися на них овцами.

– Ты знала, что когда мы были детьми, все в Спарте верили, что отец Елены – бог?

Ифигения трясет головой.

– Люди так говорят, когда никто не знает, кто настоящий родитель. «Она возлегла с Зевсом», «Он любил морскую богиню». Но Ахилл такой же бог, как и мы с тобой.

Наконец на горизонте показывается искрящееся в солнечных лучах море, а за ним и побережье Эвбеи.



Как только они сходят с колесницы у самой границы лагеря, в самом воздухе что-то меняется. Жар льнет к их телам, туники прилипают к спинам. Клитемнестра понимает, что дело в ветре. Его нет. Леон утирает пот со лба и посылает ей недоуменный взгляд, но Ифигения ничего не замечает. Она подскакивает, разинув рот.

– Мама, смотри!

Береговую линию заполонили корабли всех форм и цветов, а на суше до самого горизонта раскинулось море шатров, между которых снуют тысячи мужей. Виднеются судна из Крита, Итаки, Аргоса, а по центру лагеря стоят микенские корабли, радуя взгляд багрянцем и золотом. Морская гладь, виднеющаяся за скоплением кораблей, плоская, как серебряный клинок.

Ифигения расплетает волосы, позволив им свободно струиться по спине, и взбирается обратно на колесницу. «Поехали», – говорит она. Леон неохотно берется за поводья, Клитемнестра встает рядом с дочерью, и они въезжают в лагерь, окутанные ослепительными лучами палящего солнца.

Внутри царит хаос. Воины переставляют колышки и перетягивают пологи, перекладывают знамена и оружие. Служанки, которых наверняка забрали из попутных деревень, развешивают выстиранные туники и накладывают в миски еду. Неподалеку соорудили отхожее место, смердящее, как сама смерть, и уже облюбованное мухами. Между шатров с лаем снуют и что-то вынюхивают тощие псы.

Завидев колесницу, воины расступаются, освобождая им путь к царскому шатру. Он расположен между развевающимся знаменем Агамемнона и открытым пространством, похожим на площадь, с черным каменным алтарем. Солнце беспощадно сверкает на камне, и Клитемнестра представляет, как дотрагивается до него и обжигает руку.

Они сходят с колесницы. У шатра выстроилась шеренга стражников, им жарко в тяжелых доспехах, на коже проступает пот. Они отвешивают поклон и приглашают их войти в шатер. Клитемнестра медлит в нерешительности, но Ифигения не раздумывая устремляется внутрь, и им с Леоном ничего не остается, кроме как последовать за ней.

В просторном шатре всё сверкает. Куда бы ни упал взгляд Клитемнестры, всюду поблескивает золото: треножники, топоры, кубки и булавки. Золотом покрыты даже опоры, на которых держится полог над троном Агамемнона. Он, кажется, обрадован ее появлением, в выражении его лица сквозит даже некоторое облегчение. С чего бы? Ты ведь был уверен, что я приеду.

Вокруг него в креслах восседают другие цари, но их не так много. Наверняка самый тесный круг, лишь самые доверенные лица. По правую руку от брата сидит Менелай, а по левую руку от своего царя – Диомед. Рядом с ним – Идоменей с подведенными глазами и блестящей шевелюрой и Одиссей: улыбаясь, точно хитрый кот, с кубком в руке, он восседает в своем кресле точно на троне, навалившись на подлокотник. Она узнает и других мужей: старого Нестора, гиганта Аякса и лучника Филоктета. Там же, притаившись в тени, стоит Калхас, а на столе рядом с ним – какая-то мертвая птица. Ахилла нигде не видно.

Агамемнон поднимается и широко разводит руки, нацепив радостную улыбку, которая совсем ему не подходит. Ифигения бросается к нему в объятия.

– Добро пожаловать, – говорит он. – Я рад, что вы добрались до Авлиды.

– А я рада помочь, отец, – отвечает Ифигения. Она говорит медленно и спокойно, словно отрепетировала свою речь в дороге. – Уверена, что праздник по случаю свадьбы подбодрит всю твою армию.

Агамемнон выпускает дочь из объятий. Диомед и Менелай обмениваются взглядами, но Клитемнестре неведомо, что они значат.

– Мои люди проводят вас в ваши покои, – добавляет Агамемнон. – Чтобы вы могли подготовиться к завтрашнему дню.

– А где царевич Ахилл? – спрашивает Клитемнестра.

В ответ повисает болезненная тишина. По какой-то причине никто из мужей не желает с ней говорить. Затем Одиссей расплывается в улыбке:

– Наш царевич отдыхает. Во Фтии это обычное дело – не видеть невесту до самого дня свадьбы.

Ифигения чуть не подпрыгивает от радости. Клитемнестра переводит взгляд на Одиссея, но его глаза больше ничего не говорят. Она кивает и выходит из шатра следом за проводником.



Вечером Агамемнон сам приходит к ним. Увидев отца, Ифигения, корпевшая над своим свадебным платьем, бережно откладывает наряд в сторону, но Агамемнон так и остается стоять у входа, осматривая их шатер, словно никогда в жизни такого не видел.

– Я пришел сказать тебе, чтобы ты хорошенько отдохнула. Завтра придется подняться очень рано. – Он избегает смотреть на Клитемнестру и вяло улыбается дочери. – Хорошо, что ты согласилась это сделать, согласилась нам помочь.

– Я счастлива сделать это, отец, – отвечает Ифигения. – Расскажи мне побольше об Ахилле?

– Завтра ты сама его увидишь, – бросает Агамемнон. – А сейчас отдыхай.

Он уходит так же спешно, как пришел. Ифигения некоторое время не двигается с места, словно ожидая, что отец вернется, а когда понимает, что они всё-таки остались одни, усаживается на пол, скрестив ноги.

– Иногда я не понимаю отца, – говорит она.

Клитемнестра доедает мясо, поглядывая на фигуру Леона, охраняющего шатер. С самого приезда его не оставляет тревога, он с подозрением всматривается в лицо каждого, кто попадается навстречу. Она знает, что Леон хочет пусть даже краем глаза увидеть Ахилла, но она приказала ему держаться рядом с Ифигенией: в лагере слишком много воинов, слишком много одиноких мужей.

– Он ведет себя так, будто ему на всё плевать, – продолжает дочь. – Даже на меня.

Клитемнестра ставит миску на стол.

– Ты его дочь. Разумеется, ему на тебя не плевать. – Она чувствует укол ненависти к супругу – по его вине ее красивая, великодушная дочь чувствует себя нелюбимой. – Ты особенная. В мире нет никого, кто похож на тебя.

Ифигения улыбается, но ее тут же одолевает зевота. Восторги прошедшего дня пошли на убыль, им на смену явилась усталость. Дочь укладывается на паллету [7] и вытягивает свои изящные длинные ноги.

– Ты не могла бы задуть лампу, когда ляжешь? – просит она.

– Конечно. – Клитемнестра поглаживает дочь по голове, и та, потянувшись, расслабляется. Затем она подходит к светильникам и задувает их один за другим. Шатер погружается во мрак, и Клитемнестра выходит наружу – поразмышлять под звездами на берегу моря.



Даже ночью на берегу жарко, как в горниле. Море безмолвствует, лишенное ветра. Она шагает по песчаным дюнам, трава-песколюбка щекочет ей стопы. Многочисленные клинки в лунном свете напоминают руки, в отчаянии тянущиеся к чему-то в темноте, а корабли выжидающе нависают над водой, словно морские птицы.

– Пришла в надежде на освежающий ветерок?

Она оборачивается. Одиссей тенью маячит позади, хотя она узнала бы его где угодно – эту расслабленную позу и голос с веселыми нотками. В руках он держит дорогой кубок, украшенный тускло поблескивающими в темноте камнями.

– И давно здесь так? – спрашивает она. – Без ветра.

– Со второго дня после нашего прибытия. Мы проснулись, а воздух стал таким тягучим, что мне показалось, будто у меня на шее сомкнулись пальцы мертвецов.

– Пока не вернется ветер, вы не сможете отплыть.

– Остается надеяться, что Борей вскоре осчастливит нас своим появлением.

Бог ветра, раздуватель парусов.

Какое-то время они стоят, молча уставившись в море. Сложно думать о чем-то в такой жаре.

– Как поживает Пенелопа? – спрашивает Клитемнестра.

– Твоя сестра в порядке. Умна и прекрасна, как и прежде. Я до сих пор не могу понять, как она согласилась выйти за меня.

Клитемнестра берет кубок у него из рук и отпивает вина.

– Теперь, когда ты ее оставил, она, пожалуй, скажет то же самое.

Одиссей пожимает плечами:

– Она будет править вместо меня. Итака осталась в самых надежных руках. Ты бы видела ее… Эта женщина знает больше тайн, чем все мои соглядатаи вместе взятые. – Он улыбается собственным мыслям. – Разумеется, она их не выдает. Молчит, как могила. Но я подозреваю, что люди повинуются ей именно потому, что знают – в любую секунду она сможет разрушить их жизнь, если захочет.

Кислое вино пощипывает язык, но она всё равно отпивает еще. Одиссей забирает свой кубок обратно.

– Боюсь, что если ты выпьешь мое вино, я перестану быть многоумным.

– Ну, теперь у Агамемнона есть другие мужи, чьим умам он доверяет, – отшучивается она. – Скоро тебя сместят.

– И кто же займет мое место? Диомед, который не отличит змею от ящерицы?

– Калхас.

– Ах, ну да, конечно, – смеется Одиссей. – Но твоему мужу скоро наскучат его мрачные предсказания. Вчера он посмотрел на какие-то овечьи кости и сообщил нам, что война продлится куда дольше, чем ожидается.

– А что говорят остальные?

– Большинство ему верит, для них он – глас богов. Другим, вроде Идоменея и Ахилла, хватает ума просто кивать, когда он говорит. Они понимают, что в каком-то смысле мы все в его власти. Что, если однажды он проснется и объявит всем, что боги гневаются именно из-за них?

– Ты думаешь Ахилл достоин моей дочери? – спрашивает она.

Он приглаживает волосы ладонью.

– Я бы сказал, да. Он молод, красив и, к несчастью для нас, добр сердцем.

– Не лучшее качество для войны.

– Но идеальное для брака.

Его слова плывут в тягучем воздухе, устремляясь к морю. Клитемнестра чувствует, что в них что-то скрыто; гнилой корешок, что прячется глубоко под землей. Она собирается попросить его рассказать больше, но в этот момент Одиссей разворачивается, собираясь уйти.

– Прошу прощения, но мне нужно спланировать кое-что по просьбе твоего супруга. Завтра сама увидишь.

Его крепкая фигура удаляется в сторону палаток и в конце концов исчезает, оставляя за собой лишь винный шлейф.

Клитемнестра входит в море. Вода плещется у икр, пальцы утопают в песке. Зайдя по колено, она задумывается о Елене и Касторе. Одна исчезла, другой мертв. Одна во вражеском городе, другой – в гробнице. Ее мать всегда говорила, что мертвые никогда не уходят насовсем. Иногда они наблюдают за нами, а иногда хотят нам что-то сказать. «Они могут таиться в деревьях, прятаться под корой, или в море, в каждой волне».

Клитемнестра стоит в теплой воде и надеется, что за ней кто-то наблюдает. Но волн нет, нет и шепотков. Она возвращается в шатер.



Ее будят рано утром. Леон осторожно трясет ее за плечо, и она, моргая, с трудом открывает глаза в темноте. Рассвет еще не наступил, она не проспала и трех часов.

– Одиссей зовет вас в свой шатер, – шепчет Леон.

Клитемнестра утирает лоб рукавом. Кругом всё та же тошнотворная влажность. Ветер не вернулся. Рядом с ней, тяжело вдыхая горячий воздух, спит Ифигения. Ночью она ворочалась во сне.

– Останься с ней, – отвечает она, вставая и разглаживая руками тунику.

– Я пойду с вами, госпожа. Снаружи есть еще стражники.

– Нет нужды.

– Я знаю. Но я не доверяю этому мужу.

Клитемнестра улыбается.

– Одиссей – мой старый друг. Веди меня к нему.

Все костры на берегу потухли. Некоторые воины устроились спать прямо на песке, надеясь хоть немного охладиться у воды. Никто не обращает на них внимания, прохладный песок заглушает звуки шагов. У шатра Одиссея дремлют трое стражников. Они и бровью не ведут, когда Клитемнестра проходит мимо них.

Одиссей вполне бодр: сидит за столом, на котором разложены какие-то карты. С ним в шатре еще двое мужей, на поясах у обоих висят кинжалы. Должно быть, они обсуждали тактику наступления.

– А вот и ты! – восклицает он при виде Клитемнестры. – Надеюсь, тебе удалось поспать. – Клитемнестра неопределенно пожимает плечами. Одиссей кивает в сторону Леона: – Зачем ты его привела?

– Это имеет какое-то значение? – спрашивает Клитемнестра. – Конечно, если ты не собираешься меня убить, а я надеюсь, что не собираешься.

В его глазах вспыхивает искра, подобная молнии, – мимолетная и яркая. Она исчезает так же быстро, как и появляется.

– Для меня это было бы слишком низко, – отвечает Одиссей.

– Ты бы и не справился, – добавляет она с улыбкой.

Он ухмыляется в ответ.

– Ты, наверное, задаешься вопросом, зачем я поднял тебя так рано. – Он указывает на свободное кресло, и она садится. Леон встает у нее за спиной, точно статуя. – Как ты знаешь, среди людей растет недовольство. Жара, нетерпение, стычки… – Одиссей взмахивает рукой.

– Ты ведь помнишь, что именно по этой причине нас сюда и позвали? Поднять боевой дух армии свадебным пиром.

– Да-да, – отвечает Одиссей. – Но Агамемнон испытывает затруднения с принятием некоторых сложных решений. Как ты сама вчера заметила, мы не можем отплыть без ветра.

– Почему бы вам не спросить совета у Калхаса? – саркастично спрашивает Клитемнестра. – У него определенно есть какое-нибудь божественное решение.

Одиссей едва заметно улыбается.

– Ты права. Оно у него есть.

– И какое же?

– Калхас говорит, что боги требуют жертву. Ты же знаешь, провидцы просто обожают кровь.

Клитемнестра смеется, но не может взять в толк, какое отношение это имеет к ней. Снаружи брезжит рассвет. Палатка уже начинает нагреваться.

– Знаешь, что сделал твой муж, чтобы заставить меня участвовать в этой войне? – спрашивает Одиссей, почесывая затылок. – Ты наверняка помнишь, что тогда в Спарте я не приносил той злосчастной клятвы.

– Я знаю, что он сделал, – отвечает Клитемнестра, но Одиссей продолжает:

– Когда его люди прибыли на Итаку, я притворился, что сошел с ума. Я не хотел отправляться на войну. У меня только что родился сын, да и Пенелопу, как ты знаешь, вечно терзают страхи о том, что я ее покину. – Одиссей усмехается собственным мыслям. – «Я сойду с ума», сказала моя умная жена, и тогда я решил изобразить, что сошел с ума, чтобы люди Агамемнона оставили нас в покое. Я сорвал с себя одежды, вышел голым на холод и начал вспахивать скованную морозом землю. В первый день они смеялись надо мной. Они почти что поверили в мое представление – я могу быть очень убедителен. Но на второй день они пошли во дворец, вырвали Телемаха из рук Пенелопы и бросили на землю прямо под плуг. Лезвие едва не рассекло его нежное тельце, прямо вот здесь. – Он дотрагивается до своего живота. – Тогда я остановился, поднял Телемаха на руки и сказал, что отправлюсь на войну. Можешь представить, в каком отчаянии была Пенелопа, хотя, конечно, она этого не показала. Моя жена не любит тревожить других своими чувствами.

– Мне грустно это слышать, – отвечает Клитемнестра. Она чувствует, как усталость расползается по ее костям, словно хворь. У нее кружится голова: наверняка от жары и отсутствия сна. На шеях и руках мужей поблескивает пот.

– Нам всем приходится чем-то жертвовать, – пожимает плечами Одиссей. – Я пожертвовал своим временем с женой и сыном, возможностью увидеть, как он вырастет.

– Я уверена, что ты увидишься с ним снова. – Она встает, чтобы взять воды, жара становится удушающей. Один из мужей тоже порывается встать, но Одиссей останавливает его взмахом руки. Странный жест.

Клитемнестра отпивает воды и освежает лоб. Пора идти к Ифигении, ведь свадьба через несколько часов.

– Я пойду, – говорит она, улыбаясь Одиссею. – Помогу дочери подготовиться.

Она ждет, когда его лицо расплывется в очередной хитрой улыбке, а вокруг глаз соберутся морщинки. Но лицо Одиссея так и остается бесстрастным. Он собирается что-то сказать, но вдруг в его глазах что-то мелькает, и он лишь холодно произносит: «Пора».

Прежде чем Клитемнестра успевает понять, что происходит, его люди вскакивают со своих мест и обнажают мечи. Она без раздумий тянется за своим, но в ее руке пустота: она оставила свой меч в шатре. Леон закрывает ее собой, крепко сжимая в руке короткий кинжал.

– Возвращайтесь в палатку, госпожа, – велит он. Она медленно поворачивается, чтобы сделать, как он сказал.

Но выход закрыт: трое стражников, дремавших снаружи, уже стоят на ногах, преграждая ей путь. Должно быть, они только притворялись спящими. Она обескураженно смотрит на Одиссея. Он глядит на нее в ответ.

– У нас есть два пути, – говорит он на удивление резко, – вы сложите оружие и останетесь здесь…

– Где Ифигения? – спрашивает Клитемнестра.

– …или, боюсь, мне придется оставить вас здесь в беспамятстве.

– Где она? – повторяет Клитемнестра. – Отвечай, или, клянусь, я зарежу тебя на месте.

– У тебя нет ножа, – рассудительно замечает Одиссей.

Леон отправляет свой кинжал в полет. Он вонзается одному из мужей точно в шею, а другой в это время отбрасывает его на стол. Раздается громкий треск ломающегося дерева, и Леон оказывается на полу вместе с обломками. Клитемнестра бросается в сторону и вытаскивает кинжал из шеи раненого. Позади нее стражники, а перед ней – безоружный Одиссей. Справа от нее Леон и его соперник, сцепившись, катаются по земле. Леон задыхается и молотит ногами.

– Отпусти его, – говорит Клитемнестра.

Стражники, что стояли у входа, бросаются вперед, их мечи окружают ее со всех сторон. Она отбивается от них, размахивая кинжалом Леона, но их слишком много. Она чувствует, как одно из лезвий рассекает ей ногу, и спотыкается. Они валят ее на землю, пока она кричит и продолжает размахивать клинком. Чья-то кровь брызжет ей в лицо. Они связывают ей руки и ноги толстой веревкой. Когда они пытаются заткнуть ей рот, она кусает их за руки, и они сами начинают кричать. В конце концов веревка оказывается у нее во рту, узел затянут так сильно, что у нее начинает пульсировать в голове. Леона нигде не видно. Она замечает, как люди Одиссея топчутся в нерешительности, прежде чем покинуть шатер. Она видит лицо Одиссея, когда тот опускается рядом с ней на колени, и ждет, что он заговорит, но Одиссей лишь молча кладет руку ей на колено, словно пытается успокоить собаку, а затем тоже уходит.

Она остается одна.



Веревка врезается в запястья, она почти не ощущает своих рук. Должно быть, ее привязали к креслу, потому что как бы она ни двигалась, она постоянно чувствует спиной что-то твердое. Она пытается собраться с мыслями, пытается не замечать боли, но жара обращает все ее попытки в прах. Из-за кляпа во рту полностью пересохло. Ей нужна вода. Ей нужно что-то острое.

В детстве, когда она не слушалась, Леда запирала ее в комнате без еды и воды. Когда начинало жечь во рту, она убеждала себя, что разум обманывает ее, что телу на самом деле не нужна вода, и так ей удавалось пережить наказание.

Усилием воли она заставляет себя сделать то же самое и сейчас. Сначала нужно подумать, а потом совершать какие-то действия.

Ее ошибкой стала доверчивость. Самая худшая ошибка, какую можно допустить. Она поверила человеку, который искусно использует слабые места людей, оборачивает против них самих. И он ее обманул. Многоумный Одиссей, как его называют, оказался обычным предателем. Разве что он оставил ее здесь, чтобы защитить? Но это едва ли возможно. Где Ифигения? Кто-то наверняка сейчас причиняет дочери боль, иначе зачем было приводить ее сюда, в шатер Одиссея? Ифигении нужна защита – пока она в безопасности, в безопасности и Клитемнестра. Поэтому – нет, Одиссей всё-таки предал ее, хоть она пока и не знает, ради чего.

Позади нее что-то шевелится. Слышится сдавленное, болезненное мычание, а затем – хриплое дыхание. Закусив веревку, она поворачивается, и кресло, к которому ее привязали, скребет землю. В противоположном углу шатра лежит Леон. Он едва жив: лицо побагровело, он хватает ртом воздух. Его тоже связали, в рот сунули веревку. Клитемнестра упирается ногами в землю и пытается сдвинуться с места, чтобы подобраться к Леону. На земле валяется кувшин, он упал вместе со столом во время драки, но внутри еще осталось немного воды. А рядом с кувшином – нож. Должно быть, они не заметили его, когда уходили. Клитемнестра видит, что снаружи двигаются какие-то фигуры. Похоже, что к ним приставили лишь двоих стражников.

Где-то вдалеке, на площади, собираются люди. Она слышит крики и молитвы, слышит, как воины скандируют свои призывы к богам. Скорее всего, Калхас совершает то самое жертвоприношение, о котором говорил Одиссей. Но где Ифигения?

Клитемнестра раскачивается и падает на колени. Кресло оказывается у нее на спине, песок царапает кожу. Стараясь не издавать ни звука, она подползает к ножу, а затем валится на бок и хватает рукоять кончиками пальцев. Она чувствует кровь на запястьях. Нож плохо заточен, кресло мешает, но в конце концов ей удается перерезать веревки на руках. Вместе с ними она освобождается и от кресла. Лишившись пут, она развязывает оставшиеся веревки, судорожно вдыхает и льет воду прямо на лицо, слизывая с кувшина капли. Снаружи говорят о чем-то стражники, но она не может разобрать ни слова из-за нарастающего гула с площади. Сбросив веревки, она, пошатываясь, силится встать, онемевшие ноги не слушаются.

У нее мелькает мысль о том, чтобы попытаться спасти Леона, но так она лишь выдаст себя. Да и он слишком слаб, почти не дышит. Так что она направляется к выходу в одиночку, сжимая в мокрой ладони тупой нож. Стражники хохочут над чем-то, их смех звучит громко и омерзительно.

Она выскакивает из шатра и наносит одному из них удар в шею сзади. Он валится на землю, как мешок с зерном, и тень оборвавшегося смеха навсегда отпечатывается на его лице. Второму стражнику она сворачивает шею, прежде чем тот успевает вытащить оружие. Без сознания он падает на колени, и Клитемнестра выхватывает из его рук меч. Лезвие легко рассекает кожу, кровь орошает песок.

Хор голосов всё нарастает, каждое слово четко отпечатывается в застоявшемся воздухе. Это песнь жертвоприношения, но Клитемнестра не может расслышать ни мычания, ни блеяния стада. Она спешно прокладывает себе путь между палаток, хотя большинство мужей, похоже, уже собрались на площади. Она пробегает мимо выгребных ям, где опорожняются двое, и устремляется к своему шатру, стараясь, чтобы гул голосов оставался с левой стороны.

Затем раздается крик. Голос ее дочери, отчаянный и напуганный. Она зовет на помощь. Крик доносится с площади. Клитемнестра бросается туда. Ей мешают сандалии: она спотыкается и сбрасывает их. Песок обжигает ноги.

Она вырывается на площадь и видит всё.

Толпу мужей, поющих с закрытыми глазами и обративших лица к небу, словно боги могут их услышать.

Царевича Ахилла – должно быть, это он, – застывшего у алтаря. Его рот кривится, словно он плачет, но рыданий не слышно. А может быть, он и вправду плачет, но его стенания погребены под звуком песнопений.

Рядом с ним стоит Калхас, его перекошенное лицо – маска абсолютного безразличия. Он невозмутимо глядит в сторону мужей, выстроившихся у алтаря.

Агамемнон. Одиссей. Идоменей.

И Диомед. У него в руке сияющие волосы Ифигении. Он оттаскивает ее от Калхаса и Ахилла и волочит по земле в сторону жертвенника. Всё ее платье в пыли, она царапается, впивается ногтями в руку Диомеда, пытаясь освободиться.

– Отец! – выкрикивает она. – Прошу тебя, отец!

Клитемнестра бросается ей навстречу, стремительно, как львица. Некоторые из мужей расступаются, другие, наоборот, пытаются преградить ей путь. Она бьет и режет их кинжалом, одного за другим. Они извиваются на земле, как бесполезные насекомые.

Она почти успевает добежать до жертвенника, но в этот момент Агамемнон и Одиссей оборачиваются и видят ее. Нож в руках Агамемнона сверкает на солнце, камни на рукояти ловят раскаленные лучи. Одиссей качает головой.

Клитемнестра вырывается вперед, чтобы перерезать их предательские глотки, но в этот момент кто-то хватает ее за волосы и резко тянет назад. Она падает на землю. Пытается опереться на руки, чтобы вернуть себе равновесие, но ей тут же ломают пальцы.

– Ифигения! – зовет она. На мгновение дочь перестает кричать и метаться и обращает к ней лицо. Их взгляды встречаются.

Клитемнестра чувствует удар в спину и понимает, что вот-вот потеряет сознание.

Но пока ее дочь исчезает, а всё вокруг погружается во мрак, она думает: как?

Как такое страдание может не убить?

Часть четвертая

Клитемнестра, сестра моя,
Мне сказали, что ты хотела умереть, но я не поверил. Едва не приказал высечь гонца прямо в мегароне, когда он произнес это. «Моя сестра никогда не сделает ничего подобного, – ответил я этому глупцу. – Вы не знаете ее». Мне сказали, что ты отказалась от еды, отказалась от воды и не пускала никого в свои покои. Мне сказали, что ты существовала где-то между жизнью и смертью.
Если это правда, то ты должна остановиться. Мы росли, думая, что понимаем смерть, но это не так. Мы состязались в гимнасии, охотились вместе с Тиндареем, видели, как секли людей. Иногда секли и нас самих. Нас морили голодом, били, отчитывали и побеждали, но мы всё равно верили, что самый сильный никогда не умрет. Или самый изворотливый. Но мы ошибались. Наш брат был самым изворотливым из всех, кого я знал, но его убили. Тиндарей был силен, сильнее большинства мужей. Когда он состязался в гимнасии, спартанцы чествовали его, а я смотрел на него и был уверен, что его никому не одолеть. И всё же он умер.
Ты не в силах ничего поделать со смертью, как и не в силах ничего поделать с болью. Боги преследуют тех, кто оказывается слишком богат, красив или счастлив, и обращают их в пыль. То же самое я сказал Елене много лет назад, когда мы возвращались в Спарту из проклятой Афидны. После того, что Тесей сделал с ней, она хотела умереть. Она сказала мне, что не в силах вынести такую боль и такой позор. Я ответил, что ей нечего стыдиться и что смерть неизбежна, но ее время еще не настало.
Теперь я говорю это тебе. Твоей дочери больше нет, но ты должна вернуться к жизни.
На свете нет никого могущественнее женщины с сильной волей. Ты всегда была именно такой и должна оставаться такой, что бы с тобой ни делали. Мужу проще быть сильным, потому что от нас этого ждут. Но несломленная, непокорившаяся женщина достойна восхищения.
Феба и Гилайера шлют тебе свою любовь. Малыш Фебы и Кастора растет ловким мальчишкой, и моя дочь не отстает от него. Мне кажется, она очень похожа на Елену, но волосы ей достались от Гилайеры. Гермионе очень недостает матери, но я не допущу, чтобы она ее возненавидела, как бы сильно она ни старалась. Теперь, раз Менелая нет, я буду учить ее править. Однажды она может стать царицей.
Когда до меня дойдут вести, что Микены снова в надежных руках своей целеустремленной царицы, я буду знать, что ты снова стала собой.
Полидевк.

Моя возлюбленная сестра,
Если бы ты только слышала, о чем говорят женщины в Итаке, когда стирают одежду у реки, ты бы вздрогнула. Они собираются там каждое утро с охапками грязных туник, усаживаются на камни, стирают и разговаривают. Козлы скачут вокруг них, им нет никакого дела до этих забот. Неподалеку играют дети, носятся повсюду с палками, собирают цветы. Какой прекрасный был бы пейзаж, если бы не их разговоры.
Они обсуждают тот день, когда армия данайцев отплыла к Трое, после того как твою дочь зверски принесли в жертву. Они говорят, что Агамемнон и Менелай собрали свои корабли в Авлиде, чтобы отправить на спасение Елены величайшую флотилию на свете. Какими же безжалостными бывают мойры: как можно пожертвовать царевной ради спасения царицы? Неужели одна жизнь действительно важнее, чем другая? А если и так, кто это решает?
В Авлиде не было ветра, и полководцы ждали знака. Все мужи застряли на берегу, дышать становилось невыносимо, а морская гладь недвижно застыла, точно серебряный щит. Тогда Калхас увидел, как с неба упали две птицы и вонзили свои когти в беременную зайчиху. Он смотрел, как орлы, царские птицы, пожирали зайчиху, и сказал, что войско должно принести жертву, чтобы умилостивить Артемиду. Я никогда не встречала этого Калхаса, но, похоже, что он настоящий монстр. Мне всегда было интересно, как бы эти провидцы поступили, прикажи им кто-нибудь принести в жертву их собственную семью? Забыли бы они о своем трепетном почтении к богам?
Еще эти женщины говорят, что тебя заманили в Авлиду обманом и что мой муж помог придумать этот план. Они говорят, что он пригласил тебя в свой шатер и связал там, чтобы ты не могла вмешаться. Что он оставил тебя там, в удушающей жаре, а сам ушел приносить в жертву невинное дитя. Что Ифигении заткнули рот и Диомед волоком тащил ее к жертвеннику. Что Одиссей и все остальные мужи смотрели, как Агамемнон перерезал ей горло.
Ни во что из этого я не верю. Мой муж может быть коварен, но он милосерден. Он понимает, что дóлжно сделать, и всегда ищет наилучший, самый действенный способ. Он без сомнения пытался отыскать другое решение, вместо того чтобы приносить в жертву дочь полководца. Я думаю об этом по ночам, когда лежу без сна. Не может быть, убеждаю я себя, чтобы муж, которого я люблю, предал мою двоюродную сестру и убил ее дочь. Ты должна понять, у меня нет другого выхода. Я не смогу жить, зная, что вышла замуж за человека, который может сотворить такое. Что это будет за жизнь? Я почти что слышу, как ты говоришь: «Честная жизнь». Но, как говорила моя мать, мы всегда будем страдать, живя в честности, а во лжи мы можем процветать.
Еще эти женщины рассказывают много всякого о тебе, и одним богам известно, где они это услышали. Они говорят, что ты правишь Микенами, что ты получаешь всё больше влияния во дворце, что ты «хитра, как муж». Последнее мне особенно нравится – можно подумать, что женщина неспособна хитрить. Я знаю много женщин, которые хитрят лучше мужчин. Я и себя к ним причисляю. К тому же, ты была рождена, чтобы править.
Одиссей однажды сказал мне, что лучшее, что может случиться с мужем – или с женщиной, раз на то пошло, – если о нем будут говорить. В противном случае ты всё равно что мертв. Он в этом убежден. Я не уверена, что могу согласиться с этим, но ты, я думаю, согласишься. Ты никогда не любила быть в тени.
Я хотела приехать повидать тебя, но если я оставлю этот дом, многочисленные сыны Итаки придут и заберут у меня трон. Они уже пытались. И они жаждут не только трона, они хотят еще и жену. Я отослала их настолько миролюбиво, насколько могла, но скоро они вернутся. Я придумаю, как от них отделаться. Я их перехитрю.
Я знаю тебя. Ты наверняка в ярости и жаждешь отомстить всем, кто повинен в смерти Ифигении. Но не направляй свой гнев на Одиссея. Он любит и уважает тебя, и я уверена, он сделал всё, что было в его силах, чтобы не допустить этой трагедии. Оставь гнев для своего мужа и кровожадного провидца. И попытайся забыть. У тебя есть еще дети, позаботься о них.
Ты всегда в моих мыслях,твоя сестра Пенелопа.

Моя милая сестра,
Когда я узнала о том, что они сотворили, я была готова взять двадцать моих лучших мечей, сесть на корабль и отправиться в Трою, чтобы их уничтожить: этого бессердечного человека, за которого тебя выдал отец, мерзкого провидца и предателя Одиссея. Я представляла, как изрублю их всех на куски.
Но что-то меня остановило. Ты – женщина мести, ты знаешь, как играть в эту жестокую игру, и если кому-то под силу свершить правосудие, то именно тебе. И я уверена, ты его свершишь.
Ты всё для меня делала, я этого не забуду. Ты прятала меня, когда жрица требовала меня высечь, ты учила меня, как победить в состязаниях, когда я была слабее, ты призывала любить того, кого мне хотелось любить. Это куда больше того, что можно ждать от сестры. А потом тебя заставили страдать, а меня не было рядом, я не смогла тебя защитить. И теперь мне придется жить с этим до конца дней. Есть ли на свете чувство более тяжкое, чем сожаление? Невидимое, оно охватывает тебя, точно лихорадка, и ты ничего не можешь с ним поделать.
Мама тоже мертва, так мне сообщили гонцы из Спарты. Должно быть, ее сгубило вино. Для меня она и так уже очень долго была мертва. У меня в памяти остались лишь фрагменты из детства, когда она охотилась и сражалась, но мне кажется, только ты, Елена, Кастор и Полидевк застали ее во всей красе, до того как ее укротили.
Не позволяй никому себя укротить. Твои люди преклоняются перед тобой не потому что ты чья-то жена – они делают это, потому что уважают твою силу. Управляй ими, не теряй их уважения, убедись, что они будут верны тебе и преданы до самого последнего вздоха. Тогда в твоей власти будут великий город и великая армия.
Эхем всегда твердил мне, что одним предначертано величие, а другим – нет. Он верил, что это решают боги и что мы не в состоянии повлиять на их решение. Наверное, именно поэтому он не сделал ничего, чтобы заслужить свое царство или любовь своего народа, и именно поэтому после смерти он отправится в забвение.
Агамемнон же, Калхас и Одиссей знают, что никто не получает власть от богов, поэтому они берут всё в свои руки и бьются за то, чтобы вписать свои имена в вечность. Не удивительно, что они до сих пор живы – их спасает жестокость и коварство. И хотя они очень отличаются друг от друга, у них есть одна общая черта: они верят, что они особенные, потому что никто кроме них не понимает ужасных поступков, которые приходится совершать. Они верят, что другие стыдливо отворачиваются от жестокой природы вещей, в то время как они достаточно умны, чтобы взглянуть ей в глаза и обернуть себе на пользу. Именно это они и говорят остальным: у нас нет выбора, этого требуют боги, война – суровая вещь, и мы не сможем одержать в ней победу, если сами не будем суровы. Но это всё ложь. У них есть выбор. Богам не нужна была смерть Ифигении, чтобы подул ветер. Войны не выигрываются принесением на алтарь маленьких девочек. Войну можно выиграть, лишь убив своих соперников. Ты меня этому научила.
Твоя сестра,Тимандра.

Моя милая Клитемнестра,
Я пишу эти строки – которые ты никогда не прочтешь, – сидя у окна в Трое и глядя на поле сражения. Пустошь сломанных колесниц, кружащих воронов и гниющих тел. Время от времени где-нибудь в грязи можно увидеть отсеченную руку, валяющуюся отдельно от тела, словно она позабыла, где ее место.
Отсюда я вижу сражения каждый день, но не слышу их звуков. Так странно наблюдать этих сражающихся и умирающих мужей. Они открывают рты, но из них словно бы не исходит ни единого звука. Иногда мне кажется, что именно так чувствуют себя непогребенные, обреченные скитаться по миру, никем не слышимые и ко всему глухие. Какая жуткая доля.
На поле появляются и исчезают разные герои, но я не видела ни Кастора, ни Полидевка. Раньше я высматривала их головы среди копий и лошадей, но больше я этого не делаю. Я просто молюсь о том, чтобы они были живы.
Писать и ткать, ткать и писать – вот всё, что мне остается. Я уже давно этим занимаюсь, это помогает мне не сойти с ума. И еще вино. Неужели я кончу как Леда, которая после нескольких бездонных кувшинов вина не могла даже сидеть прямо за ужином? На этот вопрос нет ответа. Когда-то мне дарили покой ты и наши братья. Я приходила к вам, раздираемая сомнениями, и верила каждому слову, что слетало с ваших губ. Теперь я сама отвечаю на свои вопросы, но не особенно себе верю.
Все здесь меня ненавидят. Помнишь, как женщины в Спарте звали меня «терас»? Для них я была дурным знамением и проклятием, богоподобным существом и позором семьи. Теперь же троянские женщины называют меня куда худшими именами. Я похитительница мужей, шлюха, предательница своего народа, ужасная жена, приносящая смерть, и недостойная мать. Они винят меня во всем, что случилось и со мной, и с ними. Они даже как-то прознали о том, что сделал Тесей. Знала бы ты, как они переврали эту историю. «Как ей повезло заполучить такого героя… но она оказалась такой неблагодарной… она вернулась домой искать себе другого мужа… ей всегда было мало». Как бы я хотела рассказать им, что Тесей содрал с меня одежды, когда я была еще ребенком, и взял меня силой, пока я рыдала, а потом, смеясь, бросил вместе со своим другом Пирифоем. Но какой в этом смысл? Они не поверят мне, не одарят своим сочувствием. Они хотят винить меня во всех грехах. Да будет так.
Я возненавидела Париса. Он не защищает меня от сплетен, от ядовитых нападок своей семьи. И он не сражается. Это и его война тоже, но всё, что он делает, это упражняется со своим луком, а потом приходит в наши покои и занимается со мной любовью. Но уже не так, как прежде.
Иногда по ночам, когда он засыпает, я смотрю на него и думаю о том, чтобы подсыпать ему яд. У меня есть несколько снадобий – их привезли из Египта. Если принимать их понемногу, они унимают боль и притупляют скорбь, но если выпить больше, они убьют. И я подмешиваю их в его кубок с вином, но потом неизбежно выливаю его. Именно ради Париса я бросила всё. Когда-то я любила его всем сердцем. И кто же из нас кого околдовал?
Я часто думаю о тебе. По крайней мере, теперь Агамемнон далеко от тебя, сражается под стенами этого самого города. Как и Менелай. Может, они погибнут на этой войне, а может, и нет. Я целыми днями смотрю на воинов, низвергающих друг друга на поле боя, вижу их пролитую кровь, похожую на красные анемоны, и гадаю: чем ты занята, сестра? О чем ты думаешь?
Ты счастлива?
Твоя Елена.

25. Разные войны

Девять лет спустя

Прошло девять лет с тех пор, как умерла ее дочь. Девять лет с точностью до дня.

Мир изменился, времена года проносились мимо. Распускались цветы, опадали листья, проплывали звезды. Земля темнела и плодоносила, а затем снова выгорала и желтела. Облака появлялись и исчезали, как овцы на лугу. Проходили дожди.

Она наблюдала, как меняется мир вокруг нее, в то время как сердце ее оставалось прежним, истекая ненавистью. Она часто вспоминает слова матери, которые та сказала много лет назад: «Ненависть – дурное семя. Оно пускает корни в сердце и растет, растет, отравляя всё вокруг».

В саду закат, небо оранжевое, словно охваченное огнем. Храм Геры в горящем свете выглядит бледным, колонны похожи на кости. Она проходит мимо деревьев и садится на траву на окраине акрополя, прислушиваясь к оглушительной тишине. Тишина поглощает ее, защищая от окружающего мира.

Она приходит сюда каждый вечер. Когда солнечный свет гаснет, она надевает свое горе, как перевязь, и разрешает себе вспоминать.

Она вспоминает свою дочь, когда та только пришла в этот мир хрупким комочком из плоти и слизи. Ифигения подняла вверх свои крошечные ручки и улыбнулась ей. «Это мой шанс, – подумала тогда Клитемнестра. – Шанс на новую жизнь».

Вспоминает, как Ифигения качала на руках новорожденную Электру. «Почему она такая серьезная, мама?» – спросила она, удивленно выпучив глаза.

Вспоминает, как Эйлин мыла Ифигению и щекотала ей ноги, а та заливалась смехом и закрывала лицо мягкими ручками.

Вспоминает, как ее босые ноги топали по земле, когда она танцевала. Волосы колыхались, как волны, а сережки свисали вдоль шеи до самых плеч. Она была так похожа на Елену, что у Клитемнестры разрывалось сердце.

А потом была Авлида.

Правда в том, что она не помнит всего, что там случилось. Некоторые воспоминания просто ускользнули, как вода с серебряного щита, и теперь она не может вернуть их обратно. Всё, что осталось от тех мрачных моментов, – это вопросы: как она вернулась в Микены? Как рассказала обо всем своим детям?

Но другие моменты намертво запечатлелись в ее сознании, и чем чаще она вспоминает о них, тем больше деталей перед ней предстает; она как будто рассматривает рану при свете лампы и отчетливо видит все края, оттенки, разорванную плоть и нагноение.

Те двое мужчин, что были с Одиссеем в шатре, их яркие доспехи и потная кожа. Они смотрели на нее без жалости, без пощады. Должно быть, они думали о ней просто как об очередной жертве божественного плана.

Лицо Калхаса, когда он руководил жертвоприношением, его черные глаза, лишенные всяких чувств. Еще в Микенах он сказал ей: «Вам предстоит сыграть свою роль в войне, что грядет». О да, она сыграет свою роль. Но смерть ее дочери не имеет к этому отношения.

Вот Диомед тащит к жертвеннику ее дитя. Порядочный человек с козой обошелся бы лучше. А он схватил дочь за ее драгоценные волосы и потащил за собой, как будто она была куклой. Пыль осела на платье Ифигении, – на свадебном наряде, который она так тщательно выбирала. Колени кровоточили, ободранные о шершавый песок.

Одиссей. Она едва не задыхается, когда думает о нем. Каждое слово, которое ему хватило смелости произнести, каждая улыбка – всё оказалось ложью. Каждую ночь в течение многих лет она желала ему смерти, хотя очень хорошо знала, что он не умрет, по крайней мере, не скоро. Таких людей, как он, трудно убить.

Клинок Агамемнона, сверкающий в солнечных лучах. Выражение лица ее мужа – мрачное, почти раздраженное из-за ее вмешательства в церемонию. Это было то же самое выражение, которое появлялось на его лице перед тем, как он калечил кого-то в гимнасии. Она помнит жажду, боль в спине, когда они пинали ее, ощущение песка во рту и в глазах.

За последние годы она много думала. За каждое болезненное воспоминание она дарила себе мысль о мести, словно обжигалась снова и снова, а потом погружала руку в ледяную воду, чтобы унять боль.

Маленькие ручки Ифигении.

Одиссей, связанный в своем шатре, в одиночестве и агонии среди палящего зноя.

Большие глаза Ифигении.

Клинок у горла Диомеда.

Волосы Ифигении пляшут в золотистом свете.

Калхас наконец замолкает, его губы смыкаются навеки.

Ифигения разглаживает свое свадебное платье.

Изуродованное тело мужа.

Какое-то время это было всё, на что она способна, всё, что поддерживало в ней жизнь. Она сосредотачивалась на каждом воспоминании о своей дочери и изобретала способы уничтожить всех, кто был причастен к ее смерти.

И постепенно эти мысли исцелили ее, насколько вообще возможно исцелить такого сломленного человека. Она снова показалась на людях. Она снова начала править. Она притворилась, что справилась со своим горем. Этого требовали старейшины. Если бы она оставалась взаперти слишком долго, они бы заняли ее место. Они бы украли ее власть. Женщина не может позволить себе надолго закрывать глаза. Теперь она разгуливает по дворцу, ее сердце сухо, как пустыня, ее язык пропитан ложью. Никто никогда больше не придет и не заберет то, что она любит.

Она давно знает, что существует два разных вида войн. Есть войны, в которых герои сражаются в сверкающих доспехах, размахивая своими драгоценными мечами, и есть те, что ведутся за закрытыми дверями, войны, состоящие из тихих перешептываний и ударов в спину. И в них нет ничего постыдного, ничего, что не встретишь на поле боя. В любом случае, это то, чему ее учили в гимнасии: одолевай своих врагов, и пусть они истекают кровью. В конце концов, что есть поле битвы после сражения, если не зловонное море трупов?

И она сразится, когда придет время. И дворец станет ее кровавым полем битвы.



Из собственных мыслей ее вырывает звук чьих-то шагов. Уже опустилась ночь, по небу рассыпались тускло поблескивающие звезды. Время утекло сквозь пальцы.

– Моя госпожа, – обращается к ней Леон. После того, как его душили люди Одиссея, в его голосе навсегда осталась хрипотца.

Она не оборачивается. Она приказывала не беспокоить ее, когда она в саду.

– Что тебе нужно? – спрашивает она.

Леон подходит ближе.

– Там в мегароне какой-то мужчина. Он просит, чтобы вы оказали ему гостеприимство, но не желает открывать свое лицо.

Клитемнестра поворачивается к Леону. На лице его лежат темные тени.

– Пусть подождет.

– Мне сказать ему, чтобы ждал в гостевых покоях?

– Да. Я приму его завтра, и тогда ему придется показать свое лицо.

Леон делает еще один шаг и кладет руку ей на шею. Его ладонь грубая и шероховатая, но ей приятно. Ей хочется просто закрыть глаза и насладиться его утешением, но она не может себе этого позволить.

– На этом всё, Леон.

Она опасается, что сейчас он поцелует ее, как делал уже много раз, но он лишь коротко кивает и уходит прочь. Его тень скользит по траве, темная, как беззвездная ночь.

Это была их общая ошибка. Она знает, что не может винить его одного. Когда они, искалеченные и израненные, разбитые и сломленные, вернулись в Микены, они нашли друг в друге утешение.

Клитемнестра была в саду, сжимала в руках меч. Она не давала промыть и обработать свои раны, угрожая смертью каждому, кто пытался к ней приблизиться. Ее волосы всё еще покрывала засохшая грязь из Авлиды, колени и локти были разодраны. Леон нашел ее там, яростно размахивающую мечом. «Моя госпожа», – позвал он.

Тогда она остановилась и посмотрела на него. Он стоял там, среди цветов: распухшая шея покрыта зеленоватыми пятнами, один глаз всё еще закрыт. В Авлиде его избивали снова и снова, пока он не потерял сознание, и тогда его оставили умирать.

Он протянул ей покрытую синяками руку и сделал шаг навстречу. Она взялась за нее, но тут же споткнулась и упала. Тогда он опустился рядом с ней на колени и убрал в сторону ее меч, чтобы она не поранилась.

Они долго сидели там, в траве, а потом Леон ушел и вскоре вернулся с куском влажной ткани. Он опасливо приблизился к ней, как подбираются к раненому зверю. Она смирно терпела, пока он вытирал ей лицо и руки, волосы и ноги, пока не оттер всю грязь и кровь. Ее успокоила его забота, и она всмотрелась в его темные глаза цвета древесной коры, уверенные и надежные.

Закончив, он отложил тряпку и разрыдался. Его дыхание вырывалось из груди приглушенными хрипами, как у воина, раненного в бою. Она никогда раньше не видела, чтобы мужчина плакал. Она притянула его к себе, и его голова затряслась у нее на плече.

– Ее больше нет, – прошептала она. – Ее нет.

Он заплакал еще надрывнее, и она подумала о том, как холодны его руки. Когда он наконец успокоился, на небе уже показались звезды. Он посмотрел на нее снизу вверх, его заплаканное лицо было сплошь покрыто синяками. Он смотрел на нее так, как будто и не видел ее, или как будто увидел впервые – трудно было сказать.

Затем он подался вперед и поцеловал ее. Она приоткрыла рот в ответ. Он дрожал, и она попыталась успокоить его. Она схватила его за руки так сильно, как только могла, зная, что боль доставит ему удовольствие. Она знала это, потому что сама жаждала того же – и он дал ей это. Они сорвали друг с друга одежды и вздрогнули, прикоснувшись к ранам друг друга. Пока он двигался внутри нее, она плакала, вспоминая его чуть живое тело в шатре Одиссея, одно из последнего, что она видела перед тем, как ее мир развалился на части.

26. Незнакомец

В мегароне ранним утром пусто и тихо. Клитемнестра, завернувшись в рысью шкуру, восседает на высоком троне Агамемнона, пока слабый свет от очага танцует на фресках.

Из аванзала выходит мужчина, один. Он не из стражи – на нем ни золотых доспехов, ни пилоса [8], лишь длинная темная накидка. Он похож на беглеца.

У него за спиной появляется Леон, хватает мужчину за руку и тянет его назад.

– Ваша милость, – говорит он, – это тот человек, который отказывается называть свое имя.

– Впусти его, – приказывает она.

Леон отступает в сторону, мужчина проходит мимо ванночки для омовения ног и входит в залу. На поясе у него длинный меч, а из-под капюшона выбиваются пряди золотисто-каштановых волос.

– Клитемнестра, – говорит он. – Я пришел сюда, чтобы просить вашего гостеприимства.

Она едва заметно вздрагивает. Никто не обращался к ней по имени уже много лет. Кем бы ни был этот муж, он отказывается признавать ее царицей. Вор или предатель.

– Открой свое лицо, – приказывает она.

Гость колеблется, ощупывает рукоять своего меча, но в конце концов исполняет ее приказ. Их взгляды встречаются. Его сине-зеленые глаза напоминают вечнозеленые деревья, скованные морозом. Он похож на кого-то, но она не может вспомнить, на кого именно, и просто ждет, когда гость заговорит.

Он окидывает взглядом фрески, задерживается на изображении воинов, преследующих испуганных львов. В тусклом свете очага вытянутые тела зверей отливают золотом, а волосы воинов темны, как пепел.

– Я всегда находил эту сцену немного фальшивой, – замечает он. – Львы так не убегают.

Он ведет себя беспокойно, словно в любой момент готов пуститься в бегство или броситься в атаку. Клитемнестра оценивающе смотрит на него. «Я тоже всегда об этом думала», – хочет сказать она, но вместо этого спрашивает:

– Ты уже бывал здесь?

– О да, – отвечает он, переводя на нее взор. – Не единожды.

– Тогда ты знаешь, как нужно обращаться к правителю, когда стоишь перед ним.

Незнакомец стискивает челюсти. Он не кажется злым. Не больше чем недовольный мальчишка.

– Разве не Агамемнон царь Микен?

– Это так. А я царица.

Он указывает рукой на пустое место рядом с троном ее мужа, но ничего не говорит.

– Ты приходишь сюда просить убежища, но отказываешься поклониться царице.

Он снова стискивает зубы.