Она чувствует, как ее рук касаются Феба и Филоноя. Они пришли обнять ее, по их щекам бегут слезы.

– Мы сможем скоро приехать, чтобы посмотреть на великий микенский город? – спрашивают они. Их личики свежи, как капли воды.

Клитемнестра по очереди целует каждую в лоб.

– Вы приедете, как только мама позволит.

Филоноя улыбается, а Феба серьезно кивает. Леда уводит девочек назад, к их месту подле отца. Клитемнестра молча ждет прощания с матерью.

– Сейчас ты сломлена, – говорит Леда, убирая прядь волос с лица дочери, – но боль уйдет. Я обещаю. Боги милостивы к тем, кто этого заслуживает. – Ее лицо исполнено горести, печальные зеленые глаза пристально смотрят куда-то вдаль.

Клитемнестра не говорит ей, что боль уже проникла так глубоко, что засела у нее в костях, пропитала каждый ее вздох. Она поворачивается к сестрам. Елена и Тимандра выходят вперед, их руки сплетены, сердца бьются как одно. Они втроем жмутся друг к дружке, пока Агамемнон не хватает Клитемнестру за руку и не оттаскивает в сторону.

– Пора отправляться, – объявляет он. – Мы же не хотим ехать в ночи.

– Вот, возьми, – говорит Леда. Ее глаза светятся, как падающие звезды. В руках она держит небольшой нож с украшенной камнями рукоятью. – Он принадлежал твоей бабушке. – Клитемнестра дотрагивается до лезвия, и на кончике пальца тут же выступает капелька крови. – Он очень острый, но об этом никто не подозревает. Все смотрят на его красоту.

Леда одаривает дочь последним многозначительным взглядом и отворачивается. Клитемнестра смотрит, как иссиня-черные волосы матери подпрыгивают у нее на плечах, когда она уходит. Воины подстегивают своих лошадей. Последнее, что она успевает увидеть, это голубые глаза Елены, проливающие слезы, похожие на летний дождь.

Когда они отдаляются от дворца и выезжают на равнину, сквозь дымку пробивается солнце и ослепляет ее. Вон она я, – думает Клитемнестра. – Я была дочерью спартанского царя и царицей Меонии… А теперь я замужем за человеком, который убил мою семью.



Они прибывают в Микены на исходе дня, вершины холмов окрашены фиолетовым и пурпурным. По земле на многие мили вокруг разбросаны валуны и кустарники, а на скалистом отроге возвышается громадный акрополь. Его внешние стены, сложенные из блоков известняка – каждый размером с быка, – белеют на фоне темных гор. К акрополю ведет крутая открытая дорога, и каждый путник вынужден полагаться на милость стражников, расставленных на стенах. Клитемнестра задается вопросом, как Агамемнону и Менелаю удалось отвоевать город. Он выглядит совершенно неприступным.

Окрестности расползаются по сторонам, как паутина; торговцы и работники заканчивают свои дневные дела. Когда Агамемнон и Клитемнестра проезжают мимо, люди останавливаются и преклоняют колени. Они выглядят грязными и необычайно тощими, точно илоты. Клитемнестра сразу видит, что это не воины. Ее лошадь ступает по разбросанным на камнях хлебным коркам, стражники едут рядом по обеим сторонам – возможно, чтобы оградить ее от людей.

У ворот их встречают два воина с ярким знаменем – золотой лев на пурпурном фоне. Знамя развевается на ветру, и Клитемнестра, раскачиваясь, вторит его движениям. Позади стражников – ворота, не похожие ни на что из того, что ей доводилось видеть. На фронтоне над аркой вырезаны два льва: они стоят на задних лапах, а передними опираются на жертвенники, которые поддерживают колонну. Их головы повернуты прямо к ней. Безмолвные и бдительные, львы купаются в последних лучах света.

Стражники пропускают их внутрь. За стенами акрополя они едут по улочкам, которые, приближаясь к дворцу, становятся всё теснее и у`же. На вершине акрополя она замечает небольшой храм. Один из стражников тихо обращается к Клитемнестре: «Там, справа, могильный круг [5], – говорит он, когда они проезжают внушительное каменное сооружение, охраняемое двумя другими стражниками. – А вон там дома воинов». – Высокие здания тянутся вдоль мощеной тропы. За ними амбар. Кузница. Мимо проходят пекари с хлебом. Рабы несут фрукты и мясо для своих хозяев. Из лавки, выкрашенной оранжевой краской, долетает запах меда и специй. Голые маленькие дети – мальчики и девочки – играют с палками. На истертые каменные ступени падает последний солнечный свет. Они взбираются всё выше, пока наконец не добираются до дворца – огромного, сверкающего; каждую террасу окружают огненно-красные колонны.

Оказавшись внутри, Агамемнон исчезает с несколькими советниками, а Клитемнестру проводят мимо тенистых колоннад и дальше, по ярко освещенным коридорам. Окна завешены, свет исходит от золотых факелов, укрепленных на стенах через каждые несколько шагов. Они проходят несколько залов, и от каждого зала ведет в расписные покои свой коридор. Клитемнестра мельком замечает темно-синие потолки, колонны, опоясанные ревущими львами, грифонами и испуганными оленями. Они добираются до ее покоев, воздух там неподвижен и холоден.

В спальне ее встречают две рабыни. У той, что помоложе, темно-рыжие волосы и широко расставленные глаза, у старшей – кривой нос и длинный шрам на щеке. Они стоят, опустив руки вдоль тела, и выжидающе глядят на Клитемнестру. Она понимает, что они до смерти запуганы. Не обращая на них внимания, Клитемнестра кладет свои вещи и осматривается.

На резной кровати лежит львиная шкура. Рядом – разукрашенный столик, кресло и подставка для ног. Фрески на стенах еще влажные. Изображения, должно быть, призваны напоминать ей о Спарте. Вокруг больших окон нарисованы анемоны, напротив кровати в зарослях тростника бежит река. Она принюхивается и слышит, как служанки начинают перешептываться.

– Сколько вам? – неожиданно спрашивает Клитемнестра, устремляя взгляд на девушек.

– Двадцать пять, моя госпожа. – отвечает та, что постарше. – Я прислуживаю Атридам с десяти лет. – В голосе звучат нотки гордости, но Клитемнестре становится жаль ее.

– А тебе? – обращается она к рыжеволосой. У нее серые печальные глаза, похожие на тучи, что вот-вот прольют свои слезы.

За нее отвечает старшая служанка:

– Эйлин четырнадцать.

– Как моей сестре Тимандре, – говорит Клитемнестра, сама не понимая, к чему бы ей упоминать сестру. Когда ни одна из девушек ничего на это не отвечает, она приказывает, чтобы они оставили ее.

Служанки не двигаются с места.

– Господин приказал нам оставаться здесь до его прихода, – говорит старшая.

– Неважно, что он сказал. Теперь, когда я здесь, вы подчиняетесь моим приказам.

Рабыни обмениваются перепуганными взглядами, в их глазах мелькает сомнение.

– Он прикажет нас высечь, – едва слышно, на выдохе шепчет рыжеволосая.

– Я не позволю, – отвечает Клитемнестра, стараясь, чтобы ее голос звучал твердо. Рабыни спешно выходят из покоев.

Когда их шаги стихают вдалеке, Клитемнестра присаживается на кровать. Ее окружают деревья. Между стеблями тростника плещется рыба. Над ней, на нарисованном вечернем небе цвета морских просторов, сияют звезды. Фрески в спартанском дворце не идут с этими ни в какое сравнение. Но Микены ведь не зря самый богатый город в их землях. В комнате стоят резные сундуки для ее одежды, чаши и треножники. На стене у окна висит топор, окруженный изображениями голубок и бабочек.

Она рассматривает каждую картинку, каждый сочный оттенок, каждую ложь, что стоит за ними. Теперь это моя жизнь. Моих любимых больше нет. Она больше никогда не увидит Тантала. Больше никогда не убаюкает своего сына. По телу разливается скорбь, она прижимает руки к сердцу и сворачивается в клубок. Закрывает глаза, руки и ноги ноют от горечи и усталости, она проваливается в сон.



Ее будит резко ударивший в нос запах мяса. У кровати стоит Агамемнон с винной чашей в руках. Он выглядит пьяным: щеки раскраснелись, взгляд блуждает. Снаружи глубокая ночь, в небе поблескивают звезды под тонкой вуалью облаков.

– Ешь, – велит Агамемнон, усаживаясь в кресло у кровати. Клитемнестра не спеша встает и подходит к окну. На табурете стоит тарелка с хлебом и козлятиной. Так и подмывает разбить ее о голову Агамемнона.

Он наблюдает, как она ест, попивая вино. Она обращает внимание на его руки: большие, с мясистыми пальцами, – и вспоминает смуглые руки Тантала, его вытянутые, изящные пальцы – он касался ее легко, точно перышками.

Когда она расправляется с последним куском хлеба, Агамемнон встает. Клитемнестра не шевелится, даже когда он оказывается настолько близко, что обдает ее своим дыханием. Он снимает брошь с ее платья, и оно падает на пол.

– Рабы сказали, что теперь ты раздаешь им приказы, – говорит он.

– Да.

– Я не давал позволения. – Похоже, что его это забавляет, хотя Клитемнестра и не понимает, почему.

– Мне не нужно твое позволение. Я тебе не подчиняюсь.

По его лицу пробегает тень. Он берет ее за волосы и тянет. Она пятится, и он двигается вместе с ней.

– Я знаю, что ты обо мне думаешь, и ты права. Я плохой человек. Но я ни в чем не раскаиваюсь. Знаешь почему? Потому что только признав, кто ты есть, можно получить то, что ты хочешь.

И чего же ты хочешь? Ты уже отнял всё, что у меня было.

Он обеими руками хватает ее за талию и с силой входит в нее. Она чувствует, как сопротивляется ее тело, пытается отстраниться и принимается разглядывать факелы, подсвечивающие фрески, нарисованных рыб и птиц. Когда она чувствует боль, то представляет себя красочным соловьем у двери. Она вспоминает историю Филомелы, которая превратилась в соловья после того, как муж сестры изнасиловал и изувечил ее. Но она отомстила. Филомела убила, сварила и скормила тому мужу его собственного сына.

Она упирается спиной в стену и позволяет Агамемнону целовать и кусать ее. Когда он входит в нее, она слизывает с губы кровь и продолжает смотреть в стену напротив.

В конце концов он отодвигается от нее, хрипло ловя ртом воздух. Она чувствует, что между ног у нее всё мокрое, и отчаянно хочет отмыться. Она порывается уйти, хоть и не знает куда.

Агамемнон хватает ее за руку.

– Я выбрал тебя, Клитемнестра, потому что ты сильная. Так перестань быть слабой.

Она стряхивает его руку.

Покинув свои покои, она идет по освещенным коридорам в развевающемся ночном платье. Она подходит к окну. Душный, тесный коридор давит на нее, она выходит наружу и оказывается на ступенях, ведущих, по всей видимости, к саду. Она идет по дорожке, почти бежит, спотыкается в темноте и останавливается лишь когда перед ней открывается вид на раскинувшуюся внизу долину, безмятежную в ночной тишине. Выше она видит храм, который заметила, подъезжая к городу, его белые колонны похожи на детские зубы. На камне вырезано имя Геры. Это самая мстительная богиня, как говорила мать.

Она проводит босой ногой по цветам, ярким на фоне темной земли всполохам. «Перестань быть слабой», сказал он. Она задумывается о значении этих слов, и на нее вдруг нисходит озарение, она кристально ясно понимает их смысл.

Он жаждал ее, потому что ее сила была для него вызовом. Он хотел прогнуть ее под себя, хотел сломить ее. Хотел, подчинив ее себе, показать, что он сильнее. Некоторые мужи поступают именно так.

Она чувствует, как цветы покачиваются на ветру. Она наклоняется и срывает их.

Он ее не сломит. Это она сломит его.

Часть третья

Так дочери Леды,Невесты, смерть несущие,Выйдут замуж дважды и трижды.Одна всех ахейцев посадит на тысячи кораблей,Красотою своей принесет своим землям крах,А все мужи, на ее спасение отправившиеся,Обернутся костями и пеплом.Другая, одержимая местью царица,Возвысится в царстве Микенском,Верная тем, кто ее почитает,Беспощадная к тем, кто восстанет.
15. Царица Аркадии

Пятнадцать лет спустя

У Клитемнестры ноет спина, но она продолжает скакать. Микены давно остались позади, теперь перед ней простираются бескрайние просторы Аркадии, яркие и сочные, как спелые груши. Один за другим она минует холмы, усеянные желтыми цветами, и направляется в сторону равнины, где виднеются темно-зеленые островки деревьев. Она в пути уже несколько дней и рассчитывает добраться до дворца царя Эхема, пока не начался дождь. Уже налетел ветерок, и в небе собираются тучи.

Когда солнце садится, украсив холмы золотыми венцами, она останавливается недалеко от груды камней, которые, наверное, остались от какого-то храма. Плиты потемнели, сквозь каждую трещинку пробилась сорная трава. Привязав коня к дереву, она устремляется в сгущающуюся темноту, идет на шум тихо плещущейся воды. В зарослях цветов и высокой травы она находит источник и склоняется наполнить водой опустевшую флягу.

В паре шагов от нее скачет кролик. Она поворачивает голову, и их взгляды встречаются. Такой маленький, думает она, но совсем ее не боится. Она нащупывает рукоять кинжала и бросает его. Лезвие погружается в мягкий мех на шее животного. Она подбирает мертвое обмякшее тельце и несет к старому храму, чтобы очистить тушку. Пока ее конь отдыхает, она разводит небольшой костер и ест мясо. Сочное, самое вкусное, что она ела с тех пор, как покинула Микены.

Искры от костра разлетаются вокруг нее, как светлячки. Ветер становится сильнее, она укутывается в свою накидку из козлиной шкуры. На холмах всегда холодно по ночам, даже летом. Она ложится у костра и закрывает глаза, а под веками уже начинают собираться кошмары – черные фигурки, танцующие в пламени. Они преследуют ее уже несколько лет. Она представляет, как сражается с ними, сует руку прямо в огонь, пока с нее не начинает слезать кожа, тогда фигурки исчезают. Но никому не под силу одолеть огонь. Это стихия Эриний, богинь возмездия, древних предвестниц страданий.

Она думает о своих детях – Ифигении, Электре, Оресте, Хрисофемиде. Каждый из них – корешок, что помогает ей стоять на земле. Ифигения с ее лебединой шеей и медовыми волосами; Электра с серьезным взглядом и мудрыми словами; Хрисофемида с ее очаровательной улыбкой; даже Орест, так похожий на своего отца, – они ее радость. Их Агамемнон у нее не отнимет. Она носила их в своем чреве, кормила, не спала ночами, чувствовала их дыхание, держала в руках их маленькие ладошки. Она цеплялась за них, оберегала, пока они не выросли, а они в ответ вернули ее к жизни.

На небесном своде танцуют звезды, и Клитемнестра медленно погружается в сон.



Во дворец Эхема она прибывает следующим вечером. Он намного скромнее микенского – простые деревянные фасады на фундаментах из грубого камня, – а вокруг пасутся овцы и козы. У входа, рядом с двумя высокими, выкрашенными в багровый цвет колоннами ее встречает Тимандра. Сестра выглядит как-то по-новому, венец придает ей царственности, хотя, возможно, всё дело в том, что волосы просто в кои-то веки не лезут ей в лицо. На ней небесно-голубая туника, заколотая на плече, и Клитемнестра ненароком замечает у нее на шее уродливый шрам, темный и рваный.

– Подарок от отца, – говорит Тимандра, проследив за ее взглядом. – Последняя милость перед смертью.

– Не говори плохо о мертвых. – Клитемнестра слышит, как в ее голосе сквозит презрение, и надеется, что сестра его не заметит.

– Ты говорила, что мертвые нас не слышат, – отвечает Тимандра.

Она по-прежнему стройна, ее глаза темны, как ночное небо. С остриженными волосами она куда больше похожа на Клитемнестру. Тимандра протягивает руки и заключает сестру в объятия. От нее пахнет мятой и деревом: въедливым запахом кухни и густым ароматом леса.

– Добро пожаловать в Аркадию.



Они заходят во дворец: в залах повсюду расставлены расписные амфоры, а стены без фресок кажутся голыми и унылыми.

– Такой маленький дворец, – замечает Клитемнестра.

– Только не говори так при моем муже. Его построил его дед, Элей, и Эхем обожает рассказывать об этом при любом удобном случае. Более того, – Тимандра поворачивается к сестре, – он точно расскажет об этом за ужином. Он любит похвастать.

Тимандра вышла замуж всего за несколько месяцев до смерти Тиндарея. Когда гонец принес весть в Микены, Агамемнон не отпустил Клитемнестру на свадьбу. Во дворце в тот момент было слишком много послов и гостей, которым нужно было уделить внимание, и слишком много споров, которые нужно было решить. Поэтому пока ее сестра выходила замуж за царя Аркадии, Клитемнестра выслушивала прошения и решала земельные споры и вопросы военной подготовки.

– Он тебе не нравится, – говорит Клитемнестра.

Тимандра смеется.

– Ну, разумеется, он мне нравится. Он мой муж.

– Это еще ничего не значит.

– Он утомляет меня до смерти, – говорит Тимандра, даже не потрудившись понизить голос. – Но по крайней мере он позволяет мне делать, что я пожелаю.

Они доходят до маленькой спальни: на полу лежат овечьи шкуры, у стены с полувыцветшим изображением нимфы стоит узкая кровать. Клитемнестра присаживается, у нее ноют суставы. Тимандра внимательно наблюдает за ней.

– Ты уверена, что хочешь это сделать? – спрашивает она. – Вернуться в Спарту.

Ее тускло-каштановые волосы выглядят не так роскошно, как сестрины, но глаза такие живые, что вместе с ними светится всё лицо. Клитемнестра знает, о чем думает Тимандра, – о том дне, когда она пожелала отцу смерти. Тогда она сказала, что не станет его оплакивать.

– Я должна, – невозмутимо отвечает Клитемнестра.

Тимандра кивает.

– Тогда я оставлю тебя отдыхать. Скоро ужин.



После заката приходят слуги, чтобы проводить ее в трапезную. Тимандра сидит почти что во главе стола, в окружении мужей самых разных возрастов. Присутствует и несколько женщин, в их волосах поблескивают золотые венцы. Рядом с Тимандрой сидит молодой муж с крепкими руками и оливковой кожей. Завидев Клитемнестру, он поднимается и разводит руки в театральном жесте.

– Добро пожаловать, царица Микен, – произносит он. – Я слышал о вас много прекрасных слов. – У него приятный, сладкий, но как будто липкий голос, похожий на разлитый по полу мед. Эхем указывает на скамью, и Клитемнестра занимает место недалеко от сестры, рядом с черноволосой кудрявой женщиной. В свете ламп снуют слуги, разнося мясо, вино, сыр с травами и сушеные фрукты.

– Я был опечален известием о смерти вашего отца, – говорит Эхем, когда в комнате начинает нарастать гул беседы. – Моя жена говорила мне, что вы были его любимицей.

Из его уст слова «моя жена» звучат смешно. Можно подумать, он решил, что нужно прояснить для всех статус Тимандры.

– Была когда-то, – честно признается Клитемнестра.

– Гонцы донесли, что царь Менелай организовал такие пышные похороны, каких в наших землях еще не видели.

– Очень на него похоже, – замечает Тимандра.

Эхем оставляет ее слова без внимания.

– Вы поскачете туда завтра? Разве вы не устали?

– Мы отправимся с рассветом, – отвечает Клитемнестра, глядя на Тимандру. – Он умер четыре дня назад, церемонию нельзя откладывать.

Внезапно помрачнев, Эхем кивает, а Тимандра поворачивается направо и улыбается кудрявой женщине. Проследив за взглядом сестры, Клитемнестра замирает. Глаза чистые, как весенний ручей, волосы черные, как обсидиан… Тимандра оказывается быстрее: прежде чем Клитемнестра успевает открыть рот, на лице сестры появляется натянутая улыбка.

– Сестра, ты ведь помнишь Хризанту?

Хризанта улыбается, заливаясь краской. Клитемнестра вспоминает, как краснела эта девочка, когда она застукала их целующимися на террасе в Спарте.

– Как же я могу забыть, – отвечает Клитемнестра.

Эхем откашливается. Выпрямив спину, он дотрагивается до руки Тимандры. Она глядит так, будто ей на руку упал червяк, но ничего не предпринимает.

– Моя жена привезла Хризанту из Спарты в качестве наперсницы, – говорит Эхем. – Она ведь выросла в большой семье, и здесь ей часто бывает одиноко.

Он говорит так, будто Клитемнестра не знакома с Тимандрой, будто в Спарте они не проводили вместе каждый день.

– Тебе повезло, что Хризанта составляет тебе компанию, – замечает Клитемнестра.

– Это мне повезло, – вмешивается Хризанта. – Так я могу каждый день служить моей царице.

Тимандра улыбается и отрывает от кости кусочек мяса. Она ничего не говорит, в том нет нужды. Клитемнестра и так видит, что здесь правит ее сестра. Она отпивает вино и улыбается со всей возможной искренностью.

– Я уверена, что ты в состоянии справиться с одиночеством, Тимандра.

Тимандра вскидывает бровь, но беседу подхватывает Эхем:

– Моя жена очень активная, всегда в поиске новых занятий. Приручить ее не так-то просто. – Он рассуждает о ней, как о лошади.

– Я бы сказала – невозможно, – добавляет Клитемнестра.

Тимандра хохочет, ее смех отскакивает от стен зала, как эхо.

– Следую по твоим стопам.

Входят несколько мужей с флейтами и лирами. Когда Эхем показывает, что заметил их присутствие, они начинают играть – их музыка сладка, как спелый фрукт. Перед Клитемнестрой появляется еще одна амфора с вином, и она обращает внимание на роспись: два воина в изящных доспехах сражаются на копьях.

– Микены теперь называют самым могущественным городом, – говорит Эхем, явно желая завязать разговор. – Даже более могущественным, чем Троя.

– Его называют золотым городом, – добавляет Хризанта.

– Да, – отвечает Клитемнестра. – Но Крит и Вавилон не уступают Микенам.

– Крит уже не так богат, каким был когда-то, – пренебрежительно отзывается Эхем. – Царь Минос умер, его безумная жена где-то сгинула. Там не осталось ничего, достойного внимания.

– Крит по-прежнему важный центр торговли, – говорит Клитемнестра. – У них есть корабли и золото. Они торгуют с финикийцами, египтянами и эфиопами.

Эхем похож на мальчишку, которого отчитали за невыученный урок. Он закусывает губу и предпринимает еще одну попытку, как будто желая ей угодить:

– А вы знали, что этот дворец построил мой дед, царь Элей?

Клитемнестра бросает взгляд на Тимандру, но та безучастно попивает вино. Краем глаза Клитемнестра замечает, как Тимандра трется коленом о колено Хризанты.

– Разумеется. Все слышали про вашего деда. Наверняка он был великим мужем, – отвечает она, решив не упоминать, что он известен тем, что избавился от собственной дочери, когда ее обрюхатил Геракл.

Эхем улыбается.

– Так и есть. Благодаря ему мы поклоняемся богине Элее, – он пускается рассказывать о богине и о том, сколько жертв требуется приносить в ее честь, но Клитемнестра не слушает. Она чувствует, как Хризанта пронзает ее взглядом, холодным и острым, как ледышка. Ей кажется, что эта женщина по какой-то причине ищет ее одобрения. Клитемнестра смотрит на нее в ответ, ее конечности напряжены, как у бойца перед сражением. Она не может сказать Хризанте, что не одобряет ее. Не может посоветовать ей быть осторожнее, не радоваться слишком сильно, иначе можно накликать гнев богов. Рано или поздно даже везучим изменяет удача.



Они возвращаются в комнату Клитемнестры вместе: Тимандра что-то насвистывает, а Хризанта наблюдает за ее легкой, беззаботной походкой. Проходя мимо больших окон, они видят сверкающую луну и чувствуют летний ночной ветерок. Прямо перед поворотом в коридор, ведущий в гостевые покои, Тимандра берет сестру за руку и уводит в противоположном направлении, в кладовую, заставленную амфорами с маслом и вином. В комнате единственное узенькое окошко, и глаза Клитемнестры не сразу привыкают к темноте. Перед ней возникает силуэт Тимандры, она кажется взбудораженной.

– Хризанта поедет в Спарту вместе с нами, – шепчет она.

– Я так и подумала, – отвечает Клитемнестра, хотя это неправда. Она не предполагала, что сестра поведет себя так безрассудно.

Тимандра внимательно всматривается в ее лицо.

– В чем дело?

Клитемнестра смотрит в окно, а затем снова поворачивается к сестре:

– Ей не следует ехать.

– Почему?

– Ты сама знаешь, почему.

– Ведь это ты помогла мне остаться с ней, ты защищала нас в Спарте. Ты говорила, что в этом нет ничего неправильного. – Ее слова звучат почти как обвинение.

Клитемнестра тяжело вздыхает.

– Я говорила это, когда ты была ребенком. А сейчас ты замужняя женщина.

– Ты хочешь сказать, что ты верна своему любимому мужу? Тому, кто убил твое первое дитя?

Клитемнестра дает ей пощечину. Когда Тимандра снова поворачивает лицо к сестре, на щеке багровеет след от ладони, а из носа течет кровь. Она утирает ее рукавом.

– То, что делаю я, тебя не касается, – говорит Клитемнестра.

– Но мои дела касаются тебя?

– Пока ты выставляешь Хризанту напоказ – да, касаются.

– Хочешь сказать, я не имею права поступать, как пожелаю, и быть с женщиной, которую люблю?

Слово «люблю» выплескивается ей в лицо, как таз ледяной воды.

– Послушай меня. – Клитемнестра не знает, как объяснить сестре, чтобы та поняла. – Ты можешь поступать, как хочешь, но не у всех на виду. Не позволяй никому видеть, что ты счастлива.

Тимандра молчит. За окном ухает сова и шелестят листья.

– Ты знаешь, кто такой Ахилл? – после паузы спрашивает Тимандра.

Клитемнестра кивает. Ахилл, сын Пелея, царя крошечной Фтии, благословленный богами. Ему предсказано стать величайшим героем своего времени. Агамемнон часто говорит о нем с недовольством, хоть они ни разу не встречались.

– Говорят, он живет со своим товарищем Патроклом, – сообщает Тимандра. – Они вместе едят, вместе развлекаются, вместе спят. Об этом все знают. Но это не бросает на Ахилла тень. Несмотря ни на что, он – аристос ахейон.

Лучший из ахейцев.

«Но ты – не аристос ахейон», – думает Клитемнестра.

– Они мужи. А ты – женщина.

– Какая разница? В Спарте это ничего не значит.

– Но мы больше не в Спарте.

Тимандра принимается шагать по комнате, ее голос становится громче:

– Ты предлагаешь мне быть обслугой для мужа, просто потому что от меня этого ждут?

Клитемнестра подбирает правильные слова, словно вылавливая каждое в непроглядной тьме.

– Ты родилась свободной и всегда будешь свободной, неважно, что говорят другие. Но ты должна научиться видеть, что тебя окружает, и использовать это, пока не использовали тебя.

Тимандра останавливается. Ее глаза кажутся непроницаемыми, но Клитемнестра видит загоревшуюся в них искру, точно кто-то зажег факел в темноте.

– Тогда я не буду брать Хризанту с собой.



Ночью Клитемнестра не видит снов. Проснувшись, она чувствует, как воздух напитался ароматами лета, и ее захлестывают воспоминания.

Ее отец принимает гонцов в мегароне, дает ей фрукт и следит, чтобы она слушала внимательно. После того как мужи уходят, он спрашивает: «Клитемнестра, а как бы ты поступила?»

Отец наблюдает за ее первым состязанием в гимнасии. Ей было шесть, она робела, но присутствие отца придало ей сил. «Люди не всегда так сильны, как кажется, – сказал он. – Силу можно черпать из разных источников, и один из них – упорство». Тогда она выиграла состязание, и он наградил ее мимолетной улыбкой.

Тиндарей трапезничает в окружении ее братьев, смеется над их шутками, время от времени отчитывает Тимандру за то, что она отдает слишком много еды собакам. Даже погруженный в чью-то историю, он всегда бросал на Клитемнестру хотя бы мимолетный взгляд.

Ее переполняет горечь, тяжелая, как мокрый снег. Она любила его, ненавидела его, желала ему смерти. И теперь, когда он умер, ей нужно вернуться и молиться за него.

Но боги не слушают женщин, которые проклинают своих отцов, презирают их и навлекают на них позор. Такой дочери, как она, некому молиться.

16. Сожжение покойников

Они стоят у погребального костра Тиндарея, все его дети – наконец-то вместе, после стольких лет. Позади них на фоне неба возвышается дворец, вокруг толпится спартанский народ. Менелай подносит факел, и костер тут же вспыхивает, как бледная молния в темном небе. Дерево загорается, и пламя поглощает тело Тиндарея, обращая его в пепел и кости. Жрец поет, и его слова возносятся к небу вместе с искрами, раскрашивающими воздух.

Плачут немногие. По бледным щекам Фебы струятся слезы, но она держится тихо. Неправильно плакать, когда горит тело. Женщины уже завывали ранее, рвали на себе волосы и впивались ногтями в лица. Мужчины уже стенали и горевали.

Лицо Леды сурово, она стоит, крепко стиснув руки, и глядит на огонь так, словно он охватил все ее страхи и ночные кошмары. Когда прибыла Клитемнестра, глаза матери уже были красными, а дыхание пропиталось приправленным вином. Когда она неуверенно поднялась со своего кресла, Феба помогала ей устоять на ногах.

Рядом стоит Тимандра, пламя обдает жаром ее щеки и искорками отражается в глазах. По пути в Спарту она рассказала Клитемнестре, что сделал Тиндарей, когда перед свадьбой с Эхемом узнал, что она так и не оставила Хризанту. Жрица застукала их в конюшне и, несмотря на отчаянные мольбы Тимандры, пошла прямиком к Тиндарею. Но Хризанту не тронули. Отец заставил Тимандру состязаться в гимнасии с тремя спартанскими девушками, пока одна из них не вонзила копье Тимандре в шею, и она едва не истекла кровью на глазах Тиндарея и Хризанты. Но потом, перед смертью, он сказал ей, что его дети самая большая его гордость и что он не знал, как показать им свою любовь, не проявляя жестокости. Тимандре стало жаль его.

«Ты причинил мне боль, отец, – думает Клитемнестра. – И я не знаю, как тебя простить». Она смотрит направо, туда, где стоят ее братья, Кастор глядит на нее в ответ. Их народ теперь зовет его «Укротителем коней». Его каштановые кудри стали длиннее, лицо осунулось. Поход в Колхиду изменил его и истощил.

Елена стоит, расправив плечи, ее золотистые волосы танцуют на ветру. На руках она держит дочь, Гермиону, хотя та уже достаточно большая, чтобы стоять самостоятельно. Елена не сводит глаз с костра, пока не гаснет последний уголек. Когда жрец собирает прах, чтобы поместить его в золоченую урну, люди начинают расходиться, их лица еще горят от жара пламени, волосы пропитались запахом дыма. Они оставляют свои факелы, отчего земля превращается в полотно, расписанное сотней огненных мазков.

Увидев, что отец возвращается во дворец, Гермиона спускается с рук матери и бежит за ним следом. Елена поводит плечами. Взглянув направо, она видит, что там осталась лишь Клитемнестра. Они смотрят друг на друга. У них на лицах написана скорбь, но они предпочитают не облекать ее в слова, а вместо этого берутся за руки и уходят прочь, оставив отца позади.



Они выбирают тропу, что ведет к горе. Кастор и Полидевк идут следом. В трапезной скоро начнется поминальный пир, но им нет дела до этого. Менелай сам развлечет гостей, это у него получается лучше всего.

Они идут по тенистому сумраку, корни деревьев хватают их за ноги, вдоль дорожки растут алые и синие ягоды. Небо над ними наполняется звездами. Полидевк крепко держит Елену за руку, ведя ее, словно она не знает дороги, как будто они с Клитемнестрой не ходили здесь, будучи детьми. Но Елена не отдергивает руку. Когда накануне вечером Клитемнестра прибыла во дворец, она застала брата в комнате сестры, он едва не касался губами ее шеи, пока она заплетала волосы. Клитемнестра ни о чем не спрашивала и не хотела ничего знать. Елена и Полидевк в ее голове были неразлучны, как близнецы, и близки, как любовники. Однажды в детстве Елена сказала Клитемнестре, что брат пытался ее поцеловать.

– Я не позволила ему, – сконфуженно поведала она. – Ведь это неправильно, так?

– Думаю, да, – ответила Клитемнестра. Больше они об этом не вспоминали.

Они взбираются по тропе всё выше и выше, воздух становится холоднее, темнота – гуще. Кастор останавливается на небольшой, заросшей мхом лужайке и начинает собирать хворост. Елена усаживается на кучку листьев. Их дыхание на морозном воздухе обретает форму, руки покалывает от холода.

– Он хотел увидеть тебя перед смертью, – говорит Елена, устремив на Клитемнестру ясный взгляд. – Сказал: «Как бы я хотел, чтобы моя дочь была здесь».

– С чего ты решила, что он говорил обо мне?

– Все остальные дочери тогда были с ним.

Кастор разжигает костер, языки пламени устремляются вверх. Они ощущают благодатный жар на щеках и придвигаются ближе к огню.

– То, что он с тобой сделал, нельзя простить, – говорит Полидевк, – но он всё же твой отец. Преданность сложная штука.

– Но так не должно быть, – отвечает Клитемнестра.

– Мы должны были тогда быть рядом и защитить тебя, – говорит Кастор. Боль, исказившая его лицо, терзает Клитемнестру, хочется стереть эту боль. Она часто думала об этом, и каждый раз эти размышления мучили ее, лишали воздуха. Если бы тогда, пятнадцать лет назад, братья были рядом, смогли бы они ее защитить? Что, если бы они приняли сторону Тиндарея и сочли, что союз с Атридами принесет много выгоды?

– Вы снискали славу в Колхиде. Оно того стоило, – говорит Клитемнестра.

– В Колхиде была резня, – отвечает Полидевк. Он повторял эти слова – резкие и острые в его устах – с самого возвращения.

– Но вы выжили, – шепчет Елена.

– Нас защитили боги. – Кастор фыркает, но брат не обращает внимания. Клитемнестра не ждет, что он скажет что-то еще: когда вспоминают о Колхиде, Полидевк обычно отмалчивается, но сейчас он продолжает говорить. Может быть, это темнота так действует, дарит ощущение, что они спрятаны ото всего мира.

– Ээт – чудовище. Он правит Колхидой, вселяя во всех ужас. Забирает в рабство команды всех кораблей, что осмеливаются причалить к его берегам, и пытает их огнем и мечом. Он не жалеет никого: ни рабов, ни воинов, ни женщин. Ему просто доставляет удовольствие их истязать.

– А как же руно? – спрашивает Клитемнестра. Она слышала песни об отваге Ясона, о том, как он смог совершить то, что не удавалось ни одному мужу: убить чудовище, охраняющее руно, и скрыться с ним, прежде чем Ээт заметил пропажу.

– Это всё Медея, – говорит Кастор. – Ээтова дочь-ведьма. Она выдала Ясону все хитрости, чтобы тот мог справиться с испытаниями ее отца, а руно забрала сама. Она опоила всех стражников и животных и убежала из Колхиды вместе с нами.

– И какова она? – спрашивает Елена. – Говорят, она красива.

Полидевк качает головой:

– Не так, как ты. Волосы, как золотые нити, кожа белая, точно у богини, но чертами она напоминает голодного льва.

– Здесь ее считают безумной, – говорит Елена. – Поговаривают, что она убила новую жену Ясона, пропитав ядом ее платье.

– Она выросла во мраке, без матери, с отцом-тираном, – поясняет Кастор. – Когда мы покидали Колхиду, она умоляла Ясона забрать ее с собой. Кто знает, что с ней творил отец, пока она росла там.

– Она спасла вам жизнь, – говорит Клитемнестра.

– Именно так, – кивает Полидевк, полируя свой охотничий кинжал в свете костра. Светлые волосы падают ему на лоб. – Она пожертвовала всем ради Ясона. А он бросил ее ради другой.

Истории о том походе льются из них, точно талая вода с гор. О женщинах с острова Лемнос, которые убили своих мужей. О Медвежьей горе, где им пришлось вырезать всех местных, после того как те попытались на них напасть. О землях, где Полидевк одолел царя дикарей в кулачном бою. Об острове Дии, где они обнаружили потерпевших кораблекрушение мужей, нагих и оголодавших, их кости едва не рвали кожу изнутри. И наконец, о Колхиде, где Медея влюбилась в Ясона и помогла им бежать от Ээта.

Слова Кастора витают вокруг них, как искры от костра, пропитывая воздух воспоминаниями. Когда воцаряется тишина, все четверо укладываются на землю и, глядя на звездное небо, думают о тех глубоких ранах, что появились у них за пятнадцать лет.

– Иногда я всё это вижу, – говорит Кастор. – Все эти воспоминания выстраиваются в ряд, стоит мне закрыть глаза.

«Я тоже, – думает Клитемнестра. – Каждую ночь».

– И что ты делаешь, когда они являются? – спрашивает Елена. – Как ты спишь?

Кастор поворачивается к ней:

– Каждый день ты пытаешься забыть, но по ночам всё равно видишь прошлое. Для этого и существуют сны. Чтобы мы помнили, кем были. Чтобы связать нас с нашими воспоминаниями, нравится нам это или нет.

Огонь в костре потрескивает. Клитемнестра берет Кастора за руку и устремляет взгляд в чистое ночное небо. Говорят, что Селена, богиня луны, обладает силой прогонять дурные сны. Спартанцы называют ее «милостивой». Но ее брат не зря фыркает, заслышав, как кто-то говорит о богах.

Они сами по себе.



Нельзя вечно прятаться от застолий, поэтому на следующий день им приходится собраться в трапезной по приказу царя. За все эти годы при Менелае дворец изменился: появилось больше факелов, больше оружия на стенах, больше коровьих шкур на полу, стало больше собак, глодающих кости, и больше женщин – они приносят к столу пряное мясо и сыр, но они не глядят в пол, как запуганные илоты, а постоянно улыбаются и носят чистые, яркие туники. Менелай восседает во главе стола в окружении Елены и своих лучших воинов. Среди них сидит уродливый муж с густой бородой и перебитым носом.

– Муж Киниски, – говорит Кастор, когда Клитемнестра спрашивает о нем. – Уверен, ты ее помнишь.

Она кивает.

– Что с ней стало?

Кастор смотрит, как муж Киниски смеется и ударяет своим кубком о кубок Менелая.

– Ее семья становится всё влиятельнее. Они одни из немногих спартанцев, которым Менелай доверяет. Киниска часто сидит в мегароне, нашептывает что-то царю на ухо.

– Где она сейчас?

– Отдыхает, надо полагать. Она тяжело перенесла смерть Тиндарея.

– Ты знаешь, где она живет?

Кастор недовольно хмурится.

– Недалеко от лавок красильщиков, как я слышал. Зачем тебе?

Клитемнестра пожимает плечами:

– Меня просто удивляет, что она не здесь.

Служанка подливает Кастору вина, улыбаясь и прижимаясь к нему всем телом, но он не обращает на это внимания. Клитемнестра вспоминает, сколько раз она видела, как ее брат украдкой выскальзывал из комнат слуг, проведя ночь с какой-нибудь из девиц.

– Раньше ты проводил много времени в постели со служанками, – замечает она.

– Бывало, – ухмыляется Кастор, и на секунду его лицо становится таким же, каким было прежде. Затем, понизив голос, он добавляет: – Но теперь им приходится развлекать Менелая.

Клитемнестра следит взглядом за служанкой, которая обходит гостей за столом и наполняет их кубки. Каждый раз, проходя мимо кого-нибудь из воинов Менелая, она старается держаться на расстоянии и каждый раз вздрагивает, когда они ее подзывают. Правду говорил Тиндарей, думает Клитемнестра. Рабыня никогда не научится любить тебя – неважно как добр ты к ней будешь, – потому что она уже познала слишком много страданий.

Елена встает и пересаживается от мужа к дочери. Маленькая Гермиона поедает смоквы рядом с Полидевком, и каждый раз, когда она пачкает пальцы в липком соке, он бережно вытирает их куском ткани, словно она его собственная дочь. Менелай, кажется, даже не замечает этого. Девочке достались волосы отца, похожие на раскаленную в горниле бронзу, и глаза матери, чистые, точно морская вода. Но нежные, как жемчуг, черты Елены в лице дочери кажутся острыми, как лезвия. Она красива, но своей, особенной красотой.

Подают мясо, сыр и оливки, от стен эхом отскакивает шум болтовни. Феба и Филоноя обсуждают юного мужа, за которого предстоит выйти Филоное. Тимандра и Кастор набрасываются на еду и вино. Леда молча жует пряный кусочек ягненка. Скользнув по лавке, Клитемнестра пододвигается к матери.

– Мама, – говорит она. – А где жрица?

Леда глядит на нее затуманенным взором, широко распахнув глаза.

– Зачем она тебе?

– Я хочу поговорить с ней о пророчестве, что она принесла пятнадцать лет назад.

Леда принимается рассеянно поглаживать свои иссиня-черные волосы, собранные в красивые косы.

– Ее нет, – наконец отвечает она.

– Что это значит?

– Я отослала ее.

Клитемнестра припоминает, что когда она была маленькой, отец частенько брал с собой в покои одну женщину, рабыню. Леда узнала об этом и за ужином сказала всем, что «отослала» служанку, а чуть позже по пути в деревню Клитемнестра наткнулась на ее тело, гниющее в грязи.

– Когда? – спрашивает она.

Лицо матери так и остается непроницаемым.

– Вскоре после твоего отъезда.

– Что на это сказал Тиндарей?

– Он был не в восторге. Но после того, что он с тобой сделал, после всей той боли, что он нам причинил, он уже не мог раздавать мне приказы.

– И каково тебе было?

– Что ты имеешь в виду?

– Что ты почувствовала, когда отослала ее?

Леда ставит кубок на стол и хватает дочь за руку. Ее огромные глаза исполнены печали.

– Послушай меня. Я позволила жажде отмщения управлять собой. Не повторяй моей ошибки.

– Вся наша жизнь – отмщение, – отвечает Клитемнестра.

– Но так не должно быть. Всё то время, что я потратила на ненависть к жрице, я могла бы потратить на любовь к моей Елене. Всё то время, что я ненавидела твоего отца, я могла бы просто любить моих детей.

– Но ты любишь нас.

– Да, но ненависть – дурное семя. Оно пускает корни в сердце и растет, растет, отравляя всё вокруг.

Справа от них Менелай разражается смехом в ответ на шутку кого-то из своих товарищей. Муж Киниски принимается лапать служанку, когда та подносит ему блюдо с мясом и трясущимися руками ставит на стол.

– Обещай мне, что ты не превратишься в такую же одержимую местью, как я, – шепчет Леда.

Клитемнестра отворачивается от служанки и заглядывает матери в глаза.

– Обещаю.



Ночью, когда все воины и знать отправляются спать, она ступает на узкую улочку, что огибает дворец. Горячий воздух напитан влагой, но ей пришлось надеть накидку, чтобы спрятать лицо. На поясе у нее висит маленький нож с драгоценной рукоятью, который мать отдала ей перед отъездом в Микены.

Улицы безмолвны. Лишь изредка откуда-то доносится лай или вой, тихие стоны или хныканье младенца. Она минует повозки с сеном и какого-то юнца, целующего служанку под развешанными у окна шкурами. Подойдя к площади, она сворачивает в переулок, ведущий к лавкам красильщиков. Она замедляет шаг. Прислушивается к доносящимся из-за дверей и окон звукам: женщина поет колыбельную младенцу, храпит какой-то старик. Она смотрит на череду лавок и окон на другой стороне дороги. Одно окно открыто, и она заглядывает внутрь. На стене рядом с дверью блестит громадный щит, на деревянном столе стоит золотая чаша. На скамейке сидит с закрытыми глазами женщина в тонкой тунике, которая едва прикрывает ее маленькие груди, но ее тело всё равно блестит от пота. Лампа отбрасывает мерцающий свет на коротко остриженные волосы, крючковатый нос и острый подбородок.

Клитемнестра осторожно подбирается к дому, наблюдая за тем, что происходит внутри, через единственное окно. Женщина, похоже, одна. Она дергает дверь, но та оказывается заперта, тогда Клитемнестра перелезает через подоконник и как можно тише забирается в комнату.

Резко пробудившись, Киниска открывает глаза, и мгновение они обе просто смотрят друг на друга. Клитемнестра задувает лампу. Дрогнув, огонек угасает и оставляет их в кромешной темноте.

– Давно мы с тобой не виделись, – говорит Клитемнестра.

Она чувствует кислое дыхание Киниски где-то перед собой, их разделяет деревянный стол.

– Я знала, что ты приехала, – отвечает Киниска. – Чего ты хочешь?

Клитемнестра медленно, шаг за шагом обходит стол. Снимает накидку и отбрасывает в сторону, ткань проскальзывает у нее между пальцами. Она чувствует, как замерла в темноте Киниска, и понимает, что нужно действовать быстро, пока их глаза не приспособились к темноте.