– Я думаю, когда-то он был красивым. Сейчас он слишком сильно боится самого себя.

– А ты, значит, его совсем не боишься?

– Нет. Мне просто интересно, как такой человек мыслит. У него глаза как лед, они отгораживают тебя, не дают заглянуть глубже. – Клитемнестра улыбается про себя. Дочери, должно быть, невыносимо чувствовать себя отгороженной от чьих-то мыслей – ей, которая всегда вглядывается в лица людей, пытаясь разгадать их планы и побуждения.

Они доходят до конца улицы. Скульптуры львов, залитые солнечным светом, величественно восседают на воротах и равнодушно глядят своим пустым, безжизненным взором. «Микенские цари – это львы, – сказал однажды Агамемнон, – охотящиеся на слабых». Когда она заметила, что скульптурные звери больше похожи на львиц, он рассмеялся. Стал бы он смеяться сейчас, когда львица сидит на его троне?

Клитемнестра направляется ко дворцу, Электра идет следом, продолжая делиться своими размышлениями.

– Я спрашивала женщин на кухне, – сообщает она. – Они говорят, что Эгисф родился, когда его отец Фиест изнасиловал собственную дочь, Пелопию. Она совершала жертвоприношение в храме, а он взял ее в темноте и исчез прежде, чем она смогла разглядеть его лицо.

– Женщины во дворце много болтают, – замечает Клитемнестра.

– Пелопия не знала, что это ее отец надругался над ней. Ей было так стыдно, что она отослала ребенка прочь, и его воспитал Атрей, а значит, Эгисф вырос вместе с Агамемноном. – Она перестала называть его отцом в присутствии Клитемнестры с тех пор, как та много лет назад швырнула в нее кубок. Теперь все ее дети называли отца «Агамемнон». Как они называли его, пока ее не было рядом, Клитемнестра не знала. – Когда Пелопия отсылала Эгисфа, она дала ему меч, Фиестов меч. Только она не знала, что он принадлежал ему. Она выкрала его, перед тем как Фиест исчез из храма. И когда Атрей послал Эгисфа убить Фиеста, тот признал сына и убедил его перейти на свою сторону.

Клитемнестра знает, что Электра пересказывает эту историю, чтобы лучше понять Эгисфа. У нее ничего нет, кроме этих историй, поэтому она изучает их в мельчайших подробностях, пока не начинает ощущать свою власть над ними. Столько лет прошло, а она так и не поняла, что женщины редко получают настоящую власть.

– Интересно, знает ли он, что его отец изнасиловал его мать? Наверняка знает, это ведь всем известно. И если знает, что он думает об этом? Простил ли он отца?

Мимо них проходят женщины с полными руками смокв, лимонов и винограда. Фрукты такие яркие что издалека похожи на цветы.

– Ты знаешь, где сейчас Пелопия? – спрашивает Клитемнестра.

– Нет.

– Она убила себя.

По лицу Электры пробегает тень. Она опускает взгляд, ее щеки заливает краска. Солнце взбирается всё выше в пустое небо, и до конца пути Электра не произносит больше ни слова.



Плод насилия и кровосмешения. Ребенок, рожденный ради отмщения. Нежеланный для матери, брошенный в лесу, взятый на воспитание тем самым человеком, которого он должен был убить, когда вырастет. Сколько же всего повидал Эгисф? Сколько боли вынес? Ответы на ее вопросы, кажется, вырезаны у него на лице, как шрамы, а секреты зашиты в кожу. Узнать их можно, только если протянуть руку и дотронуться.

Ей сказали, что он проводит вечера на тренировочной площадке, поэтому, когда мальчишки заканчивают упражняться, она идет туда. Солнце расписывает небо широкими красными мазками. По центру площадки в землю воткнут факел, его пламя не двигается.

Поначалу она никого не видит: возможно, Эгисф уже ушел. Затем у оружейной мелькает какая-то тень, и он выходит на свет, держа в одной руке меч, а в другой – копье. На поясе висят два охотничьих ножа. Ей видны шрамы, бегущие по его оголенным рукам: розовые, точно мякоть персика, и угловатые, как камни.

Он бросает копье в одно из деревьев. Копье пролетает так быстро, что она даже не может проследить за его движением, – и вонзается в ствол, из которого разлетаются щепки.

В резком свете факела, точно когтистая львиная лапа, мелькает меч. Эгисф делает выпад, затем отступает назад. В его движениях нет ни изящества, ни грации, но есть какое-то отчаяние. Небо над ним кровоточит, становясь всё темнее и яростнее.

Она крепко хватается за свой кинжал. Дождавшись, когда Эгисф, взмахнув мечом, повернется к ней спиной, она бросает в него кинжал. Его голова поворачивается как раз вовремя. Он поднимает меч к лицу, и ее кинжал просто отскакивает от него.

Его лицо полыхает от ярости. Ей кажется, что она только что раскрыла какую-то его тайну, увидела то, что не должна была видеть. Она выходит вперед, на ходу поднимая с земли копье. Ступив на тренировочную площадку, она улыбается ему. Это вызов.

– Впечатляет, – говорит она.

Эгисф отступает назад, ускользая от света факела.

– Я не буду состязаться с вами, – говорит он.

– Почему? – спрашивает она, продолжая наступать. – Ты боишься?

– Вы моя царица. И вы мать.

А ты узурпатор. И сын.

– Сразись со мной.

Она поднимает копье, и он инстинктивно взмахивает мечом. Оружие звонко бьется, бронза встречается с бронзой.

– Сейчас я опущу меч, – предупреждает он.

– И тогда ты умрешь.

Она атакует снова, и Эгисф тоже начинает наступать. Он рассекает мечом воздух, в глазах его вспыхивает жестокий огонек. Они сражаются друг с другом, поднимая ногами облака пыли. Когда она выбивает меч у него из рук, он хватается за охотничьи ножи. С ними он намного быстрее, и Клитемнестре теперь тяжело от него отбиться. Она бросает в него копье и, пока он уворачивается, хватает с земли короткий меч. Их руки двигаются стремительно, нанося один удар за другим, пока у них не заканчиваются силы, а пот не начинает ручьем стекать по спинам. Они останавливаются одновременно.

Он морщится, его ножи валяются в пыли. Осторожно поднимает меч, вытирает его о хитон. Ей интересно, не тот ли самый это меч, но она не спрашивает. Вместо этого она поднимает свой кинжал и говорит:

– Во время сражения ты выглядишь совсем иначе.

– Как и вы, – отвечает Эгисф. Он стоит, склонив голову, его профиль красиво выделяется в свете факела. Она хочет спросить, что же в ней меняется, но он ее опережает:

– Кто дал вам этот кинжал?

– Моя мать, – отвечает она. – Я не встречала лезвия острее.

Она протягивает ему кинжал. Когда он проводит пальцами по лезвию, она замечает:

– Но ты, я вижу, не боишься острого.

Он поднимает взгляд, она отвечает на него. Леон был прав. Он похож на раненого зверя, готового броситься на тебя по малейшему поводу. Но он не бешеный пес. Бешеные псы слабы, потому что безумны. А Эгисф не безумен. Он силен и коварен, в нем бурлит ярость, но он держит ее в узде. Он скорее похож на волка, который показывает свой оскал, если к нему приблизиться.

Эгисф улыбается.

– Иногда лучше истечь кровью, чем вовсе ничего не чувствовать.



Она не идет ужинать, а вместо этого направляется прямиком в купальни, чтобы вымыться. Ее одежда в пыли, волосы растрепались и сбились в колтуны. Лампы уже горят, проливая потоки света в безмолвной темноте. Она снимает хитон и проводит кончиками пальцев по животу, касается посветлевших шрамов на руках. В них ее сила. Вода в ванной холодная, она вздрагивает.

– Моя госпожа, – щебечет голос из темноты, точно птичка запела на рассвете. Эйлин. Слышно, как она подходит, шаги мягкие, как капли дождя.

– Его милость Эгисф пришел к ужину, а вас нет, – говорит она, – и я подумала, что найду вас здесь.

– Подогрей воду, Эйлин, – приказывает Клитемнестра.

Элин торопится развести огонь. На стене появляется ее маленькая, резкая тень. Вода теплеет, обволакивая Клитемнестру, как овечья шкура. Эйлин принимается натирать ее мылом. Она протягивает ей руки, Эйлин касается нежной кожи на сгибах локтей.

– Хрисофемида не спала прошлой ночью, – говорит Эйлин. – Ее опять мучили дурные сны.

Клитемнестра поднимает взгляд на скрытое в тени лицо служанки. У Эйлин никогда не было собственных детей, но ей, пожалуй, стоило бы стать матерью. Леон однажды заметил, что Эйлин хороша собой, так беспечно, словно хотел посмотреть, как она отреагирует. Она такое не поощряла. Когда двое верных слуг объединяются, ими становится сложно управлять. Куда лучше отдать в пару верному псу кого-то другого, так проще держать его под контролем.

– Может быть, ей сегодня лучше поспать с вами, – добавляет Эйлин.

– Ей четырнадцать, она уже не ребенок, а женщина, и должна вести себя подобающе.

Эйлин ничего не отвечает, но глаза выдают ее огорчение. Клитемнестра знает, что Эйлин осуждает ее. Как-то раз, примерно через год после смерти Ифигении, ей хватило дерзости заявить Клитемнестре, что она слишком холодно обращается с детьми, отстраняется от них. «Моя госпожа, вы нужны Электре и Хрисофемиде, – сказала она. – Вы не разговариваете с ними, даже не прикасаетесь к ним». Клитемнестре отчаянно хотелось ее ударить, но она сдержалась. Она не могла лишиться Эйлин. Она бы не доверила своих детей никому другому.

– Я поговорю с ней утром, – добавляет она, стараясь, чтобы голос звучал как можно добрее. – И спрячь это осуждающее лицо, Эйлин. Ты не богиня Гера.

Эйлин усмехается, но перейдя к шее госпожи, смягчает свои прикосновения. «Вот как легко добиться чьей-то верности, – думает Клитемнестра. – Некоторые довольствуются и крохами».



Чистая и причесанная, Клитемнестра направляется в трапезную. Внутри царит стойкий манящий аромат мяса. Она оглядывает остатки еды на столе, пока слуги спешат всё прибрать. Дворцовые собаки трутся у ее ног, вынюхивая на полу объедки. В дверях появляется Леон и щелчком пальцев прогоняет слуг.

– Принесите царице вина, – приказывает он. – С уборкой закончите позже.

Клитемнестра занимает кресло во главе стола. Она берет у прислужницы кубок с вином и делает глоток. Леон усаживается рядом с ней.

– Как прошел ужин? – спрашивает она.

– Приходили старейшины. Интересовались, почему вас нет.

– Ты не сказал им, что я не пришла, потому что не хотела видеть их морщинистые лица?

– Нет, – отвечает Леон, едва заметно улыбаясь.

– А следовало бы. – Она живо представляет себе, как они пожирали глазами Эгисфа, точно лисицы, приметившие цыпленка. Она допивает вино, Леон подливает ей еще. Все слуги исчезли. Двери закрыты, на полу – лишь две одинокие тени.

– Сегодня я слышал, как они шептались в коридорах, – говорит Леон. – Говорили о вас и об Эгисфе.

– Я думала, во дворце обычно сплетничают женщины.

Леон постукивает пальцами по рукояти своего меча.

– Некоторые считают, что женщина не должна носить корону. Другие встают на вашу защиту.

– Что именно они говорили?

Леон молчит в нерешительности. Она дает ему время и отпивает еще вина. Ей не впервой слышать о недовольстве старейшин.

– Сказали, что ваша власть «подобна моровой язве, охватившей войско».

– Кто именно так сказал?

– Полидамант.

– Ну разумеется. – Самый верный пес ее мужа. Брось ему кость – и он принесет ее назад, виляя хвостом. Но он не жалует женщин. Держит собственную жену и дочерей в четырех стенах, не выпускает их из дому. Клитемнестра много раз хотела с ним расправиться, но это бы подало неверный знак остальным. Поэтому она пыталась с ним договориться, насколько вообще возможно договориться с чужим псом.

– А что ты думаешь, Леон? – спрашивает она. – Я и вправду язва?

– Нет, моя госпожа, – отвечает он, глядя на нее, а затем переводит взгляд на поблескивающее на стенах оружие. – Но вы бываете устрашающей. Вы как солнце. Если смотреть слишком долго, можно ослепнуть.

Она чувствует любовь в его голосе и почтение. Стоит наградить его за это. Если она станет отталкивать своих верных слуг, кто вообще за ней пойдет?

– Тогда почему, как ты думаешь, старейшины так говорят? – спрашивает она.

Леон слегка отстраняется от нее, как делает всегда, когда раздумывает. После Авлиды его правый глаз так и остался наполовину закрыт.

– Они представляют себя на вашем месте. Они думают, что могут справиться лучше вас. Они жаждут собственных царств и собственных корон.

Ответ ей нравится. Леон может быть проницательным, если заставить его думать. Он мог бы стать хорошим правителем, если бы не его низкое происхождение.

– И как, по-твоему, мне следует донести до них, что их собственные царства – это несбыточная мечта?

– Никак. Полагаю, что в этом и заключается бремя правителя. – Он поднимается, лавка натужно скрипит. – Я оставлю вас, моя госпожа. Вам надо отдыхать.

Он отвешивает поклон и направляется к дверям.

– Леон, подойди.

Он останавливается. На его лице явно читается удовлетворение. Он подходит к ней и опускается на колени. Она проводит рукой по его волосам и притягивает его к себе. У его губ вкус дома. И скорби.

– Сюда могут войти, – задыхаясь, говорит он, поднимая ее хитон.

– И пусть, – отвечает она. – Я царица и делаю что пожелаю.

Эта мысль возбуждает его, дурманом растекаясь по венам. Она позволяет ему войти в себя, обхватывает руками его плечи, чувствует на шее его порывистое дыхание.

«Это так неправильно, – думает она. – Так несправедливо. Представляет ли он Ифигению, когда смотрит на меня? Помнит ли он еще ее запах, помнит ли, какой нежной была ее кожа?» Он никогда не говорит о ней, но Клитемнестра чувствует его боль, знает, как она разрастается в нем, заполняя собой каждую щелочку, каждую рану, каждый уголок.

Когда он заканчивает, то ненадолго прижимает к ней взмокшую грудь. Она не отстраняется от него и просто наблюдает, как угасает свет перегорающих факелов. Когда зал погружается во мрак, она пробует отыскать в себе какие-то чувства: горечь, спокойствие, гнев, наслаждение – хоть что-нибудь.

Иногда лучше истечь кровью, чем вовсе ничего не чувствовать.

Разве?

28. Сломленные люди

За окнами крадется осень. Листья на деревьях полыхают красным, трава холодными ночами покрывается морозной корочкой. Она напоминает ей глаза Эгисфа. Птицы не поют, никто не маячит вдали, словно бы земли замерли, чтобы отдохнуть.

– Моя госпожа, нам необходимо обсудить государственные дела.

Скрипучий голос Полидаманта возвращает ее к реальности. В мегароне собрались старейшины, они полукругом расположились вокруг нее. Вместо того, чтобы занять трон, она встает у окна. Ей не хватает воздуха, когда они рядом.

– Что нам обсуждать? – спрашивает она.

– Если царь Агамемнон не вернется с войны… – начинает Полидамант.

Клитемнестра прерывает его:

– Нет никакой разницы, вернется царь с войны или нет. Сейчас я царица, а после меня будет править мой сын.

Полидамант замолкает. Она не выносит, когда он говорит, но когда он помалкивает, то нравится ей еще меньше. Она почти что слышит, как роятся его мысли, как плетутся против нее заговоры.

– Предатель Эгисф может быть опасен, – говорит Кадм. Он напоминает ей яблоко-падалицу, брошенное лежать на земле, пока на него не наступят. Но по крайней мере в большинстве вопросов он принимает ее сторону.

– Вам следует отослать его или заключить под стражу, – подхватывает Полидамант. – Он может притязать на трон.

– Мой муж говорил, что лучше держать своих врагов поближе. – Ложь. Агамемнон никогда не говорил ничего подобного, но когда она упоминает мужа, старейшины не решаются ей перечить.

– Тогда возьмите его под стражу, – повторяет Полидамант.

– Вы, как обычно, меня недооцениваете, – отвечает она.

– Каким образом, моя госпожа?

– Вы полагаете, что я позволю Эгисфу есть с моего стола и разгуливать по моему дворцу, не имея плана. Вы не допускаете мысли, что я могу пытаться узнать его получше, чтобы манипулировать им.

– Мужи не манипулируют своими врагами. Они принуждают их к подчинению.

Клитемнестра издает мрачный смешок.

– Разве вы не служили моему мужу? Кто манипулирует людьми лучше, чем Агамемнон? Царь, за которым все вы так слепо идете, заполучил власть с помощью лжи и коварства. Вспомните Одиссея, царя Итаки. – Его имя жжет язык, но тем не менее она его произносит. – Его называют героем – потому что он силен или потому что изворотлив?

Кадм согласно кивает, некоторые следуют его примеру.

Полидамант ерзает в кресле.

– Вы ошибаетесь, если полагаете, что вы единственная готовы прибегнуть к хитрости, – говорит он. – Эгисф попытается сделать то же самое. Он пришел сюда за властью, а не для того, чтобы склониться перед женщиной.

– Перед царицей, – поправляет Клитемнестра.

– Верно, перед царицей.

– Я буду за ним наблюдать, и если он попытается причинить мне вред или захватить трон, он за это поплатится.

Старейшины с облегчением оседают в своих креслах. Все они так трусливы, что на них может нагнать страху один-единственный муж.

– И вы больше не будете подвергать сомнению мое решение, – добавляет она, откинувшись на спинку трона. По залу проносится одобрительный гул. – Есть еще что-то, требующее обсуждения?

– Мы еще не обсудили Трою, моя госпожа, – говорит Кадм.

Это правда. Она не спрашивала о Трое, потому что ее разведчики сообщают ей обо всем, что там происходит, хотя, по правде говоря, там не происходит ничего примечательного. Город еще не пал.

– На войско данайцев напал мор, – продолжает Кадм. – Многие наши мужи умирают. Говорят, что нужно умилостивить Аполлона.

Клитемнестра едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Она уже устала слушать про богов.

– На царя тоже напала болезнь? – спрашивает она.

– Нет, моя госпожа, но моровая язва очень коварна, – отвечает Полидамант. – Она беспощадно обрушивается на всех, невзирая на происхождение и достоинство.

Она крутит кольца на пальцах, наслаждаясь тревожной тишиной, опустившейся после этих слов.

– Так странно, что вы называете эту хворь язвой, Полидамант, – говорит Клитемнестра.

– Почему?

Она смотрит ему прямо в глаза и тщательно подбирает слова:

– Я полагала, вы считаете язвой женщину у власти.

Он не краснеет, не начинает бормотать оправдания. Он не отступает.

– Я так говорил, и я в это верю. – В его тоне нет ни капли надменности, лишь омерзительная деловитость. Откровенность человека, искренне верящего в то, что он может говорить всё, что вздумается.

– Я осведомлена о том, что многие из вас полагают, будто справились бы с управлением этого города гораздо лучше меня, – говорит она, – и что мне следует ставить ваше мнение выше своего, потому что я женщина. И что мой муж был куда лучшим правителем и куда лучше подходил для этой роли.

Некоторые из присутствующих стыдливо отводят взгляд, другие заливаются краской, но продолжают смотреть ей в глаза, исполнившись смелости.

– И всё же Микены при мне стали богаче, несмотря на потерю мужей – и сил, которые требует война. Война, которой так жаждал мой муж. Поэтому, пока я занимаю этот трон, вы будете давать мне свои советы и уважать мои решения.

А что, если нет? Она практически слышит, как эта мысль проносится в их головах.

А если нет, я вырву ваши языки.



На тренировочной площадке она встречает сына – яркий солнечный лучик в облачный день. Набросив на плечи львиную шкуру, он учит мальчиков стрелять из лука.

– Они сегодня молодцы, – говорит он, когда она подходит к ним.

– Вы только стреляете из лука? – спрашивает она.

– Да, но уже скоро мы начнем упражняться с копьями и топорами.

Они отходят от площадки. Трава похрустывает у них под ногами. Клитемнестра заправляет прядь волос сына за ухо, а тот улыбается, словно бы говоря: «Мама, я уже не ребенок».

– Тебе следует почаще приходить на совет старейшин, – говорит она.

– Зачем? Ты управляешься с ними куда лучше, чем смог бы я.

– Тебе тоже нужно этому учиться. Однажды ты станешь царем, и тебе еще многое надо узнать. Старейшины как змеи. Они незаметно подкрадутся к тебе и ударят в спину, если ты не будешь готов защититься.

– Почему бы тогда нам от них просто не избавиться?

– Городу нужны старейшины. У каждой царицы или царя должны быть советники.

– Ты мой советник, – говорит Орест.

– Всё верно, – с улыбкой отвечает она, – и я советую тебе прийти и послушать старейшин, чтобы научиться слышать их ложь.

– Я приду и постараюсь не убить Кадма, когда он снова начнет болтать о трагедиях, которые всех нас ждут, – смеется Орест. – Когда я слышал его в прошлый раз, он разорялся из-за каких-то попрошаек, одержимых Эриниями.

– Сегодня темой был мор.

Орест качает головой, словно говоря: «Вот видишь», – а затем спешит обратно на площадку. Клитемнестра наблюдает, как мальчишки рвутся за ним, не сводя с него благоговейного взгляда. Когда он сам был мальчишкой, она часто боялась за него: боялась, что он не сможет вступить в поединок, не будет знать, как одолеть врагов. Но Орест всему научился – этому и многому другому. Он научился вызывать в людях любовь и уважение, – многие царевичи в его возрасте недооценивают это умение. «Власть часто ослепляет мужей», – сказала ей однажды жрица в Спарте. Но не ее сына. Конечно, он муж и никогда не сможет понять некоторых вещей – ему и не придется их понимать, – но она научила его самому главному: царство не заполучить одной лишь силой.



На вершине каменных городских стен ветер холоден, как снег. Облака опускаются на землю, постепенно окутывая весь пейзаж – от горных вершин до ручейков в низинах холмов. Елена когда-то мечтала уметь управлять облаками. Она ложилась на траву, закрывала глаза и просила облака плыть быстрее, ветер – дуть сильнее, а солнце – светить ярче.

– Ничего не выйдет, – говорила Клитемнестра.

– Тебе тоже надо лечь, – всегда отвечала Елена и тянула ее за тунику. – Если мы объединим наши желания, то станем сильнее.

И Клитемнестра ложилась рядом. И когда ветер не усиливался, а солнце не принималось греть сильнее, она брала Елену за руку и говорила: «Я думаю, они нас слышат, но не хотят слушаться. Ветер временами бывает таким капризным».

Елена неизменно улыбалась в ответ. Они обе знали, что это ложь, но благодаря ей они становились ближе и счастливее.

– Моя госпожа.

Она оборачивается. Неподалеку стоит Эгисф. Ему всегда удается проскользнуть мимо стражников. Нужно сказать им, чтобы были внимательнее.

– Ваша дочь приходила побеседовать со мной.

– Которая из них?

– Электра.

Клитемнестра недовольно хмурит брови. Электра никогда не приходит ни к кому побеседовать.

– Чего она хотела?

– Она сказала мне, что старейшины не хотят, чтобы я оставался здесь, а вы с ними спорите. – Он внимательно смотрит на нее, ожидая реакции. Она ничего не отвечает, и тогда Эгисф добавляет: – Но вообще-то мне показалось, что она хотела выведать у меня, зачем я сюда прибыл.

– Она всегда так делает. Говорит, чтобы заставить говорить других. От вас ей, наверное, одно расстройство.

– Почему это?

– Она не может ничего о вас узнать. Вы для нее – загадка.

– Люди знают обо мне много всего. Где бы я ни оказался, семейное проклятье всегда бежит впереди меня.

– Я не думаю, что ей интересно это. Электра всегда жаждет знать, о чем человек думает, что чувствует, чего боится и чего желает. Узнать о вашей семье несложно, поэтому ее это не интересует.

Он подходит ближе. Теперь они стоят рядом посреди серого каменного моря. Сейчас он бы запросто мог сбросить ее со стены, если бы захотел.

– Мой отец часто приходил сюда, чтобы посмотреть на всех мужей, женщин и детей в деревне, – говорит Эгисф после некоторого молчания.

– Зачем?

– Чтобы решить, кого высечь или убить. Ему повсюду мерещились враги.

– Я не ваш отец.

Она видит отпечаток боли на его лице, но не отворачивается. Ей нравится видеть его горе, потому что это что-то очень личное, что-то не предназначенное для чужих глаз. Его черты расплываются в сгущающемся тумане, и ей вдруг хочется дотронуться до него, пока он совсем не исчез.

– Я это вижу, – отвечает он. – Вы не жестоки, и всё же вам удается управлять целым царством. Я никогда не видел подобного.



Один из ее лавагетов умирает, и старейшины созывают совет, чтобы выбрать ему замену. Клитемнестра просит Ореста и Электру побыть с ней в мегароне, пока лучшие юные мужи их армии будут предлагать ей свою службу. Они подходят к трону один за другим, а старейшины, устроившись в тени, внимательно наблюдают, как каждый из них представляется ей и перечисляет свои заслуги.

В минувшем году я победил во всех кулачных состязаниях, моя госпожа.

Мой отец сложил голову под Троей.

Мой брат подавил восстание в деревне два года назад.

Это непростой выбор. Лавагеты должны патрулировать улицы акрополя, защищать Микены от вторжений и подавлять волнения внутри городских стен. Большинство воинов девять лет назад покинули Микены вместе с Агамемноном, и ей пришлось собрать новую сильную армию им на смену.

– Служить вам будет честью для меня, царица.

Она поднимает глаза и видит перед собой юношу с узким лицом, похожим на морду гончего пса. Он бросает быстрый взгляд на Электру, а затем снова обращается к Клитемнестре:

– Я уже многие годы побеждаю каждого соперника на тренировочной площадке. – Он переводит взгляд на Ореста. – Ваш сын всегда там, он может это подтвердить.

– Кир славный воин, – говорит Орест, подбирая слова. Когда Клитемнестра ничего не отвечает, Кир решает, что должен сказать что-то еще.

– Мы уже встречались прежде, моя госпожа, но вы наверняка меня не помните. Я сын Эврибата. Ваш муж уважал моего отца, тот отдал свою жизнь, сражаясь с ним за морем.

– Я помню тебя, – отвечает Клитемнестра с недоброй улыбкой. – Ты тот мальчишка, который пытался надругаться над моими дочерьми.

Электра отводит взгляд. Старейшины начинают перешептываться, но Клитемнестра делает им знак замолчать.

– Тогда, много лет назад, вы приказали высечь меня, моя госпожа, – продолжает Кир. – Вы были правы. Я проявил неуважение к вашим дочерям, а они в ответ научили меня, что не стоит недооценивать женщин. В каждой ошибке всегда есть урок. – Она видит, что он тщательно отрепетировал свое маленькое выступление, хотя и очень старается, чтобы его слова звучали искренне.

– И сколько ошибок требуется совершить, чтобы из юнца вышел достойный муж? – спрашивает она.

Тишина. Клитемнестра смотрит, как в очаге приплясывают языки пламени, отбрасывая трепещущие тени на ноги Кира.

– Орест, ты бы стал сражаться с Киром бок о бок? – спрашивает она сына. – Ты бы стал доверять человеку, который оскорбил твоих сестер?

Орест отвечает, вновь тщательно взвешивая слова:

– Кир хороший напарник в состязаниях. Он всегда помогает товарищам.

Кир с благодарностью кивает. Клитемнестра откидывается на троне, чувствуя на себе внимательный взгляд Электры.

– Ну что ж, тогда я принимаю тебя на службу, Кир. Ты будешь сражаться за меня вместе с моим сыном и другими военачальниками.

Снова тишина. Затем Кир преклоняет колено, его лицо пышет гордостью. Когда он поднимается, они с Орестом обмениваются быстрыми взглядами.

– Это твой шанс сделать так, чтобы твоя царица гордилась тобой, – добавляет Клитемнестра. – Не упусти его.

– Благодарю вас, моя госпожа.

Когда Кир уходит, она приказывает старейшинам оставить ее наедине с детьми. Зал сразу кажется светлее и прохладнее. Клитемнестра просит слуг принести вина и переводит взгляд на дочь. Электра стоит в тени, погруженная в раздумья. Весь день, пока мужи пытались привлечь к себе внимание ее матери, она сидела молча и истязала подол своего пурпурного платья. Клитемнестра знает, что она тоже помнит тот день, когда Кир пытался покуситься на нее. После того как она отослала мальчишку, Электра сказала: «Отец, по крайней мере, обращается со всеми нами одинаково». Но ведь это оказалось не так.

Клитемнестра почти что слышит, о чем сейчас думает дочь. Ты стала совсем как он. Трон и царство для тебя теперь превыше всего остального.

– Ты уверена, мама? – спрашивает Орест. На его красивом лице играют отблески пламени факелов.

– Я отдала Киру этот пост, чтобы показать старейшинам, что даже у неблагонадежных есть второй шанс.

Кроме того, его отец мертв, так что теперь семья Кира будет предана ей, а не Агамемнону.

– Ты не пожалеешь. Кир – лучший воин среди всех, с кем я тренировался.

– Это хорошо. Потому что он не очень хороший человек.

Орест улыбается и кладет свою руку поверх ее.

– А разве из хороших людей получаются хорошие военачальники?



Однажды, три или четыре года назад, Клитемнестра спросила у своих дочерей, каких мужей они бы для себя хотели. Было лето, они расположились в саду. Деревья отяжелели от плодов, птицы с чириканьем перелетали с ветки на ветку и клевали вишни. Их перышки ярко посверкивали на солнце.

Хрисофемида задумалась над вопросом. Она была еще слишком мала, чтобы думать о мужьях, но ей нравилось беседовать с матерью в саду, вдали от тревог дворца, шипения старейшин и пустоты гинецея.

– Такого, что всегда остается с семьей, – поразмыслив, ответила Хрисофемида. – Такого, который не умирает.

Клитемнестра рассмеялась. Из всех качеств, что она могла назвать, она выбрала это… Электра тоже засмеялась. Птички весело щебетали над ними. Клитемнестра взяла за руку Электру и спросила:

– А ты?

Электра ответила без промедления, словно уже много раз обдумывала этот вопрос.

– Я хочу мужа, который может добиться того, чего желает. Того, кто будет понимать меня и вместе с тем ужасать всех вокруг своим выдающимся умом.

Возможно, ей понравился бы Одиссей, подумала Клитемнестра, и эта мысль наполнила ее невыразимой горечью.



Электра разглядывает расписных грифонов во внутреннем дворике. Ее волосы свободно падают на спину, на руке блестят кольца, которые когда-то носила ее сестра. Клитемнестра хочет подойти к ней, но вдруг замечает, что рядом с дочерью, облокотившись на красную колонну, стоит Леон. Она отходит в угол, где у стены составлены амфоры с маслом, и прислушивается к их разговору.

– Она носила больше, – говорит Леон, прикасаясь к кольцам Электры, – по три или четыре на каждом пальце. – Он закрывает глаза и прислоняет голову к колонне.

– Ты тоскуешь по ней? – спрашивает Электра.

– Мы все тоскуем. – Он тяжело вздыхает. – И больше всех ваша мать.

Электра опускает глаза, закусив губу.

– Она никогда не говорит со мной о ней.

– Для нее это слишком мучительно.

Тени на земле удлиняются, похожие на ладони, что тянутся друг к другу в поисках утешения.

– Ты и сейчас ее любишь? – спрашивает Электра.

Леона, кажется, нисколько не удивляет этот вопрос.

– Я всегда служил ей, – незатейливо отвечает он.

– Она ведь оставит тебя, ты же знаешь.

Клитемнестра не дожидается его ответа и выходит из тени. Леон оборачивается к ней. Он не ожидал ее увидеть. Электра тут же прячет руку с кольцами, словно опасаясь, что мать их отнимет.

– Оставь нас, – говорит Клитемнестра Леону. Он подчиняется. Как только он уходит, холодный ветер приносит капли дождя, бьющие по коже, точно песок. Они, поблескивая, падают на лицо Электры, она их не вытирает.

– Ты носишь кольца сестры, – замечает Клитемнестра.

– Я их отполировала.

– Они тебе идут. У тебя такие же изящные пальцы. – Ей непросто даются эти слова, но она понимает, что дочери важно их услышать. Электра широко распахивает глаза и протягивает матери руку. Клитемнестра прикасается к драгоценным камням: ониксу, аметисту, лазуриту.

– Эгисф рассказал мне о вашем разговоре, – говорит Клитемнестра.

– Я так и думала, – отвечает Электра.

– Ты узнала что хотела?

– Я бы так не сказала.

– Тебе следует задавать другие вопросы, более прямые.

Удивительно, но Электра с ней соглашается.

– Почему он так тебя интересует?

Она знает ответ, но хочет, чтобы дочь сама его произнесла. Эгисф для нее – загадка, которую она не может разгадать, и это не дает ей покоя.

Но Электра отвечает:

– Меня восхищают сломленные люди.

Оглушительно гремит гром, дождь начинает лить стеной. Электра спешит укрыться под крышей портика, мокрые пряди уже облепили ее лицо. Клитемнестра стоит под дождем, ей нравится наблюдать за тем, как размываются очертания предметов вокруг, как исчезают люди.

– Мама, ты вся промокла, – зовет Электра, но Клитемнестра не обращает на нее внимания. Слова дочери словно бы очистили мутные воды реки, и она вдруг увидела в них свое отражение. Меня восхищают сломленные люди.

Так, значит, поэтому ее так влечет к Эгисфу? Но у ливня нет ответов.



Тихо приходит яркая заря, поглаживая своими пурпурными пальцами крыши акрополя. Клитемнестра тихо выскальзывает из дворца, чтобы насладиться плотной завесой тишины. Ничто не приносит ей такого удовольствия, как выйти на воздух, когда город еще спит. Это дает ей ощущение власти, уверенности в своих силах.

Завернувшись в теплую накидку, она идет к дальним воротам акрополя. Крутая грязная дорога ведет в горы. Где-то на богатых виноградниками склонах блеют козы и овцы. У нее над головой смыкаются кроны дубов и сосен, отбрасывающих на землю длинные тени.

Она останавливается передохнуть у горного ручейка – вода в нем такая чистая, что он похож на упавший на землю ломоть неба. Осень еще не кончилась, но мороз уже сковал горные вершины и припорошил их снегом. Она садится на камень и растирает руками босые ноги, а затем опускает их в ледяную воду. Мускулы тут же начинают гореть, но она не шевелится, наслаждаясь этой болью.

– Не ожидал встретить здесь кого-нибудь.

Клитемнестра молниеносно хватается за кинжал. За ней, стоя у дерева, наблюдает Эгисф. Волосы убраны назад, шрамы резко выделяются на лице. Она достает ноги из воды и кладет на землю кинжал.

– Ты следил за мной?

Возможно, старейшины были правы, и она его недооценила. Она прогоняет из головы внезапно нахлынувший страх, – такой человек, как Эгисф, наверняка почувствует его, как почувствовал бы волк.

– Я всегда прихожу сюда, – отвечает он. – Я приходил сюда, еще когда правил Фиест.

– Для чего?

– Чтобы побыть подальше от всех. Дворец в те времена был совсем не такой, как сейчас.

– Каким же он был?

– Более мрачным. Кровавым.

Ей не нравится его тон. Он говорит с ней так, будто ей невдомек, каково это. Будто она выросла среди нимф и целыми днями только и делала, что причесывалась и наряжалась в красивые платья.

– Сколько смертей ты видел?