— Nach «Der Mann ohne Eigenschaften» — schon nicht[35].

Даша стала обносить всех квасом и морсом.

— Мне хочется выпить за стиль жизни Телепнёвых, — произнесла Таис. — Обычно пьют за уют дома, за гостеприимство, за радушие, за сер-деч-ность, не люблю это слово, но я хочу выпить за ваш стиль жизни, дорогие Телепнёвы. Мы с Ваней никому никогда не завидовали и, надеюсь, не будем. Но ваш стиль, ваши отношения между собой, ваше пространство дома, космос, который вы создали, ваша L-гармония вызывают у меня зависть. Лёгкую, конечно, лёгкую! Тяжёлая зависть — не для меня, я человек чудовищно счастливый. Я вам завидую, дорогие Петя, Вера и Глеб. Вы живёте стильно. Это дико звучит, но это правда! Стиль — это не модные наряды и интерьеры, не пафос, не blue lodge и не высокомерие. Хотя, конечно, milkscripter — это модная профессия, ничего не скажешь. Оба Петра, Ваня и Ролан — парни модной, хорошо оплачиваемой профессии. Но — стиль! Какой у вас гармоничный и красивый стиль! Я пью не за вас, а за ваш космос!

Она подняла бокал с морсом.

— Прекрасно сказано, Тайс! За стиль! За космос Телепнёвых!

С Тайс стали чокаться.

— Мы всегда готовы поделиться нашим космосом! — улыбалась Вера.

— Наши галактики распахнуты! — рокотал Телепнёв.

— Ваши галактики — наши галактики!

— И планеты!

— И планеты!

Гости приступили к трапезе. Даша наполняла бокалы.

— Хочу поделиться одной историей, совсем свеженькой, — с аппетитом жуя, заговорил Протопопов. — Её парадоксальность компенсирует её свежесть, и наоборот. И наоборот! Вы знаете, что на смену фронтовой прозе, царствие которой довольно-таки, мягко сказать, прямо скажем… ну… э-ээ… подзатянулось, да? пришло наконец время прозы постфронтовой, или, как её уже окрестили некоторые продвинутые умники, milklit’a, прозы голодных тыловиков.

Некоторые из обедающих хмыкнули — кто иронично, кто недовольно.

— Так вот, к моему издателю, Нариману, пришёл один из этих голодных. Вернее, его привели под руки жена и сын. Слепой юноша. Когда ударили ядром по Канску, он был мальчиком. И смотрел на взрыв. В общем, девятнадцатилетний слепой. Принёс роман. Издатель мой — человек толерантный, как вы знаете. «Хорошо, я готов отведать». Романиста усадили за стол, сын поставил перед ним блюдо, жена влила принесённого в канистре молока. Он стал пахтать, потом лепить. Потом пластовать. И за восемнадцать часов напластовал такую историю: Николай Гоголь просыпается в гробу после летаргического сна. Проснулся в ужасе, естественно, обкакался, описался, потерял сознание. Снова очнулся. И от тотального ужаса, умирая от удушья, стал придумывать роман «Живые души».

По гостям прошли вздохи разочарования и иронические хмыканья.

— Да, да, — «Живые души». Умирая и задыхаясь во тьме гробовой, Гоголь стал придумывать этот роман, дабы вымолить себе прощение за сатиру на мир Божий, а заодно компенсировать тот самый кьеркегоровский экзистенциальный ужас, выдвижение в ничто, страх и трепет небытийности, как это точно звучит, Ролан?

— Кажется, Angest, Ваня. Но вообще-то… я не датчанин, а немец!

Все заулыбались.

— По-немецки это просто die Heidenangst.

— Genau! Спасибо, mein lieber Ролан. Вот. И этот слепой парень спахтал и слепил такую историю. Как вам идея?

— Лежит на поверхности. Весьма, — ответил Лурье, спокойно пожёвывая.

Лидия вздохнула:

— Это понравилось бы ушедшему от нас Виктору.

Телепнёв выдохнул с усталым недовольством, раздувая щёки:

— Ну вот, Ваня… это… юмореска. Для рассказа в «Moloko Сибири» под Рождество — вполне сойдёт. Творожничек. На роман не тянет. Да и на повесть.

— Вот я так же думал — творожник. Рассказ. Какой роман? Хотя парень слепой, усидчивый, прости меня, Амитофо, жертва войны, несмотря на молодость, пластает профессионально, шестипал и всё такое. Но, но! Нариман показал мне его творог.

— Ты съел? — спросил Телепнёв.

— Не всё, конечно. Пару пластов.

— Ну и?

Протопопов пожал острыми плечами и знакомо изогнул тонкие губы:

— Знаете, что я вам скажу? Это весьма недурно. И я ещё вам скажу кое-что, братья мои молочные: это новое.

Сидящие за столом смолкли, жуя и выпивая.

— А он что, долго смотрел на вспышку? — спросил Глеб.

— Вероятно, — кивнул Протопопов. — Мальчишка, что взять.

— Глупый мальчишка. — Глеб зло оттопырил губу. — И родители дураки, ничего ему не рассказали о ядерке.

— А может, он испугался? — Вера положила руку на плечо сына.

— Если б испугался, сразу бы спрятался, — возразил Глеб.

— Ты в Белокурихе сразу спрятался?

— Ну… не сразу. Но я в пять лет знал, что такое вспышка!

— Вспышки у нас тогда не было видно. Горы нас спасли. А в Канске, дорогой мой сынуля, гор не было, — проговорил Телепнёв. — Ваня, а что значит для тебя — новое?

— Замес, только замес.

— Это ясно, любое искусство — это не что, а как. То есть парень хорошо пахтает?

— Не только хорошо. Он по-другому пахтает. Я увидел там новую зернистость масла. Поэтому его творог другой плотности. И сыворотка — как слеза.

Лурье и Телепнёв переглянулись. Киршгартен невозмутимо жевал.

— Другая зернистость, — проговорила Лидия с осторожностью. — Это звучит как… другой мир!

— Иван, другой зернистости не было у фронтовиков, — заговорил Телепнёв с нарастающим раздражением. — Они пахтали так же, как и мы. Формальных открытий они не сделали. Там просто была другая слойка пластов. Они по-другому пластовали, и не более того! Но плотность их творожной массы осталась прежней!

— Прежней, — согласился Протопопов.

— Поэтому они и продержались всего четыре года, — заметил Лурье. — Мода прошла! Читатели наелись.

— Все мы объелись фронтовой литературой, — вздохнула Ольга. — До изжоги.

— Новая зернистость. — качала головой Лидия. — Поверить невозможно.

— Новая зернистость, — кивал Протопопов, накладывая себе в тарелку раковых шеек.

— Ну вот! Новая зернистость! — Телепнёв швырнул вилку на стол. — Откуда она у тыловиков, когда её не было у фронтовиков?!

— Не знаю! — выдохнул Протопопов.

— Ты не преувеличиваешь?

— Пётр, дорогой мой, у Наримана в холодильнике я увидел масло другой зернистости. Дру-гой! Вот этими самыми глазами!

Телепнёв перевёл свой раздражённый взгляд с задумавшегося Лурье на Киршгартена:

— Ролан, ты в это веришь?

— Верю. — Тот спокойно сделал глоток кваса.

Телепнёв угрюмо-непонимающе вперился в него.

— Я съел «Живые души».

Все уставились на Киршгартена. Поставив бокал, он вытер спокойные губы салфеткой с изображением оленя на фоне Алтайских гор:

— И дело не в том, что это тыловая литература.

— А в чём же?

— В самом парне.

— То есть?

— То есть это не просто тыловик. А — слепой тыловик.

За столом повисла тишина.

— Слепой тыловик, — повторил Киршгартен.

— Ну и что? Среди фронтовой волны было два слепых прозаика, — заговорил Лурье. — Ким и Хворобей.

— Были! — кивнул Телепнёв. — Ким шибко не запомнился, а Хворобей — вполне крепкий прозаик. Я съел его «Стеклянные цепи». Плотный, свежий творог!

— Слоистый, густой, — кивал Лурье.

— Густой и жирный, — согласился Протопопов.

— И Ким, и Хворобей не выламывались из фронтовой литволны, — продолжил Киршгартен. — Они пластали добротную фронтовую прозу. Здесь же, когда я ел это, то определение «тыловая проза» даже не всплыло в голове. Это не тыловая проза. Это просто проза. Хорошая, густая проза этого парня. Лично его. Хотя он — стопроцентный тыловик, поколение R.

— То есть он просто… сам по себе? — спросил Телепнёв.

— Он сам по себе.

Протопопов несогласно замотал головой:

— Нет, Ролан, это проза его поколения, это именно тыловая проза.

— Назови её хоть трижды тыловой, но важно, как она сделана.

— Она поколенческая!

— Нет, Иван, она безвременна. Как и проза Петра, как твоя проза, как проза Пети. Этот парень — ваш. Он одиночка. Но зернистость у него другая.

За столом снова воцарилась тишина.

Киршгартен спокойно пил свой квас и закусывал.

— Скажи, Ролан, — нарушил тишину Протопопов. — Ты это ел когда?

— Неделю назад.

— Значит — после меня.

Женщины молча занялись закуской.

— Нет! — Телепнёв стукнул кулаком по столу. — Ну вот! Не верю! Творог — одно дело! Пласты, слоистость, жирность, свежесть. Но масло?! Зерно! Как… как зовут этого парня?

— Ами Гоу. Псевдоним. Настоящее имя я не запомнил… кажется… Глущак или Гаврищак… не помню. Да и неважно. Ами Гоу.

— Ами Гоу, — произнесла Лидия. — Красиво!

— Amigo, — проговорила Ольга, бросив на Киршгартена откровенный взгляд.

— Молодые авторы почти все скрываются за аватарками. — Таис протянула пустой бокал Даше, и та стала наполнять его. — Почему? Фронтовики не скрывались.

— Им стыдно, — произнёс Протопопов.

— Чего?

— Стыдно, что их родители, то есть фронтовики, не смогли предотвратить войну.

— Я об этом не думала.

— Подумай. — Протопопов потянулся к заливному.

— То есть… тогда это просто новый роман? — продолжал рассуждать Телепнёв.

— Да! — бодро кивнул Киршгартен. — Новый густой роман. В кабинете у Наримана родился, Пётр, твой конкурент.

— И ты прилетел, чтобы сказать мне об этом? — угрюмо усмехнулся Телепнёв.

— Ну Петя… — Вера сжала руку мужа.

Ольга презрительно хмыкнула.

— Я прилетел, Пётр Олегович, чтобы выпить за твой новый роман, — невозмутимо проговорил Киршгартен, поднимая бокал.

— Да, пора бы! — взялся за свой бокал Лурье. — А что до новых конкурентов, Ваня, мы, два Петра, им только будем рады!

Все, кроме Телепнёва, рассмеялись. Он же сидел с покрасневшим, насупившимся лицом.

Бокалы потянулись к нему.

— Петя. — Вера погладила его по руке. — Мы пьём за «Белых близнецов».

— За «Белых близнецов»! — бодро улыбался Киршгартен.

— За «Белых близнецов»! За «Белых близнецов»!

Телепнёв нехотя поднял свой полупустой бокал. Вера забрала у Даши кувшин и наполнила квасом бокал мужа:

— За «Белых близнецов»!

Стали чокаться.

— Ну вот, Ролан. Ты сегодня забил два клина. Один в нас, другой в меня.

Все рассмеялись.

— Пётр, от этих клиньев мы все станем лишь крепче, — ответил Киршгартен.

— И мы оч-чень надеемся на чтение, — подмигнул Телепнёву Лурье.

— Без этого я не улечу! — заявил Киршгартен.

Все выпили. Телепнёв скользнул недовольным взглядом по пьющим, потом ополовинил свой бокал. В нём, раскрасневшемся, уже проступило что-то детское, беспомощное.

— Нет, ну вот… — тряхнул он красными увесистыми щеками. — Послушайте! Ролан, Петя, Ваня, Лидочка! Чёрт возьми, ну вы же знаете меня прекрасно! Я же не Алиса Хелльман, не Вальд Мэй! Я только рад, если взошла новая milklitstar! Я первым протяну ей руку! Если родился новый достойный роман — это прекрасно! Это здорово! Если этот Амиго лихо напластал — это круто! Но — масло! Но — зернистость!

— Новое! — неумолимо произнёс Киршгартен с таким уверенным спокойствием, что Телепнёв закашлялся.

— Новое… — пробормотал он, доставая платок и тяжело откашливаясь. — Ты говоришь… ладно, новое — пусть будет новым. В общем… Ролан… пока я не увижу это новое в холодильнике у Наримана и пока не отведаю — не поверю!

— Это просто устроить, — щёлкнул языком Протопопов и рассмеялся. — Петь, ну я прошу прощения, чёрт с ней, с этой зернистостью, просто хотелось поделиться жареной новостью!

— Нет, не чёрт с ней! — пророкотал Телепнёв, стукнув по столу. — Не чёрт! С нею Бог, Ваня, и ты это прекрасно знаешь! Творчество божественно! Поэтому так важна точность в его оценках. Точность тайн! Скупая и исчерпывающая! Так что закроем вопрос о новом масле! Когда точно увижу лично — продолжим!

— Abgemacht![36] — ответил Киршгартен, подмигивая Ольге.

— Да, сменим тему, — откинулся на спинку стула порозовевший от еды Лурье. — Мне вот что недавно пришло в голову. Смотрите: пахать и пахтать. Два глагола. И всего лишь одна согласная меняет их смысл. Правда, что это символично?

— Верно! — откликнулся Телепнёв. — Мы пахали и мы пахтали!

— Именно! Но!

Лурье поднял пухлый палец и, выдержав паузу, продолжил:

— Но меняет ли смысл эта буква «т»?

— Нет! — воскликнул Телепнёв и облегчённо расхохотался. — Конечно, не меняет! Ты пахал, значит, ты и пахтал!

— Мы пахали, значит, мы и пахтали! — подхватил Протопопов. — Браво!

— Как попахали, так и попахтали! — оживилась ещё больше Лидия.

— Глубока пахота, глубока и пахта! — вставила Вера.

— Как попашешь, так и попахтаешь, — усмехнулась Ольга.

— С кем напахался, с тем и напахтался! — рассмеялся Лурье. — Это случается!

— Слушайте, это тост! — тряхнул пылающими щеками Телепнёв. — Петя, ты гений!

— Пётр, я просто решил сменить тему! — развёл руками Лурье, и все рассмеялись.

— За глубокую пахту! — поднял бокал Телепнёв.

Все чокнулись и выпили.

— Дашенька, можно подавать уху! — распорядилась Вера.

Даша ушла на кухню.

— Уху! Ушицу! — хлопнул и потёр ладони Телепнёв.

— Из китов каких океанов? — Лурье промокнул салфеткой выступивший на лбу пот.

— Из наших алтайских речек! Стерлядка!

— Прелестно!

— А что… уже можно? — спросила Таис.

— Уж второй год всё чисто! — спешно доедал заливное Телепнёв. — Всё уже давно… ммм… утекло в Обь, а из Оби в Ледовитый океан, под вечные льды! Да и вообще… не надо делать из остаточной радиации культа. Надо жить, дамы и господа!

— Святая правда! — закивал Лурье.

— Да и реки очищаются быстрее всего, — ободряюще вздохнула Лидия.

— Ну и таблетки есть… — вздохнула Ольга.

Даша вошла с суповницей и поставила её на край стола. Вера встала и стала помогать Даше разливать уху по тарелкам и подавать гостям.

— Запах, запах! — Протопопов артистично помахал руками, привлекая запах из суповницы к себе, и, обхватив ладонями невидимый шар, поделился запахом с Таис. — Причастись!

Та опустила смуглые веки, прикрывая свои миндалевидные глаза, громко вдохнула и прошептала:

— Фэнчаньхао![37]

— И это правда! — поднял палец Телепнёв. — Великолепней стерляжьей ухи нет ничего!

— Согласен! — шлёпнул по столу Лурье. — Даже суп из омаров меркнет.

— Ну вот! А под неё оч-ч-чень советую — белого, ядрёного кваску! — Телепнёв прищурился, обводя всех грозным взглядом.

Вскоре маленькие рюмки были наполнены белым квасом, Телепнев поднял свою, открыл было рот, но жена приложила палец к его пухлым губам:

— Я!

Склонив голову, муж приложил ладонь к груди.

— Дорогие мои, — заговорила Вера Павловна, держа рюмку в руке. — Я, как вы знаете, филолог и всю жизнь связана с книгами — бумажными, электронными, аудио, holo, а теперь и milkbooks. Мы сегодня с Глебом попали под ливень, я пошла искать его через наш ельник и наткнулась на мягкий куб. Он в лес заполз.

— Может и в дом заползти, — сообщила Таис.

— И в ванную, — пробормотала Ольга.

— Так вот, когда я в сумраке вдруг упёрлась в куб, мне пришла в голову такая, в общем, простая мысль: мы все, нынешние читатели, упираемся. Постоянно сейчас упираемся. Упираемся в прошлое. Вспомните, о чём мы сегодня говорили: как бумлит конвертируется в milklit, о фронтовой прозе, о постфронтовой, о тыловиках, мы постоянно сравниваем milklit с романами пятидесяти-, семидесятилетней давности, вспоминаем бумагу, думаем о ней. Сегодня до дождя я в гамаке читала бумажный роман, «Les Bienveillantes». А мысли были о его конвертации!

— Значит, о будущем? — вставил Протопопов.

— Если бы! — сокрушённо взмахнула руками Вера. — Это будущее в прошлом, future in the past! Этот тот невидимый куб, в который мы упёрлись, как ни парадоксально, после изобретения milklit! Теперь мы упёрлись в наше литературное прошлое, оно наползает на нас, как ледник, это трудно сформулировать… легче ощутить. Великолепный, фантастический, сногсшибательный milklit, казалось бы, должен был отбросить прошлое и распахнуть новые горизонты, которые бы всосали нас, как пылесос, как аэродинамическая труба, и дали бы такую радость новизны, от которой мы все бы преобразились. Мы же, наоборот, ощутив всю мощь и беспредельность этих горизонтов, стали оглядываться! Мы поедаем новое и оглядываемся, оглядываемся! Наши деды рассуждали о смерти бумажной книги после появления книги цифровой, шли дискуссии — выживет ли книга? Выжила у букинистов. Но сейчас, когда эпоха цифровой книги по сравнению с эпохой, нет, эрой milklit — просто детский лепет, мы ещё пристальней уставились в книгу!

Она смолкла, прижав руки к груди. Все почувствовали её волнение и молчали. Вера обвела сидящих за столом взглядом своих блестящих глаз.

— Я… я сыта бумагой!

Сидящие зашевелились.

— Я сыта бумагой, дорогие мои, и я хочу призвать нас всех: хватит есть прошлое, хватит кушать бумагу!

— Браво, Верочка! Накушались! Полностью согласен! — воскликнул Лурье и зааплодировал.

Телепнёв тоже зааплодировал.

— Книги — пылесборники! — усмехнулся Протопопов. — Это мой папа говорил. Но я не спешу их выкидывать.

— Почему? — спросила Ольга. — Я почти все вышвырнула.

— Что-то мешает.

— Понятно что. Ты профессионал.

— Он milkscripter, Оля! А дорожит бумагой! — воскликнула Вера. — Это ли не нонсенс?!

— Я так чихала, когда совала книги в пакеты.

Протопопов пожал узкими плечами:

— Не могу сказать, что я дорожу бумагой. Я просто… как сказать… не хочу расставаться с…

— С прошлым! С прошлым!

— Да нет, Вера, это не совсем так. И я мало оглядываюсь на бумагу. Скорее вот что — валяется старый камень возле нового дома. И жаль его выбросить. Не потому что он с чем-то связан и что-то напоминает, а просто… потому что это — старый валун!

— У меня такое же чувство! — дёрнул массивной головой Телепнёв. — И я кр-р-р-райне редко читаю бумагу! Но не выбрасываю!

— А может, это поколенческие издержки? — спросил Киршгартен.

— Скорее всего! — закивала Вера и указала на приступившего к ухе Глеба. — Вот кто не будет оглядываться на бумагу!

— Я вообще не люблю оглядываться, — пробормотал Глеб.

— Знаете, дорогие, — продолжила Вера. — Чтобы завершить эту тему: я очень голодна. Я хочу есть новое. И только новое! Есть! Есть! Есть!

Телепнёв резко вскочил, опрокидывая стул:

— И сегодня — будешь!

— Мы тоже! Ради этого и приехали к вам! Будем!

Стул подняли, Телепнёв уселся на него.

— Пока я монологизировала, уха остыла? — Вера опустилась на своё место. — Извините!

Лурье зачерпнул ухи, попробовал:

— М-м-м! Самый раз! Уха фантастическая! Божья слеза!

— Очень вкусно… — попробовала Таис.

— Это не просто вкусно… это божественно… — заключил Протопопов.

— Наш Фока превзошёл себя, — пробормотала Ольга. — Без аберраций.

— Ну вот! Рецепт моей бабушки! — поднял палец Телепнёв. Киршгартен ел уху молча.

— А Ролан молчит! — громко прошептала Вера.

— Ролан, как тебе? Не очень? — Со смешком Лидия толкнула его в локоть.

— Я молчу, потому что нет слов. Слов нет.

— У меня тоже! — пробормотал Телепнёв.

— И спешу предупредить, что после ухи перед чтением ничего съестного не будет, — сообщила Вера.

— Коне-е-е-чно! — пропела Лидия. — Не ухой единой жив человек! Moloko!

Все стали есть уху.

— Веруша, спасибо за яркий спич, — пробормотала Лидия. — Подписываюсь под каждым словом.

— И я.

— И я.

— И я подписываюсь.

Вера, улыбаясь, ела уху:

— Спасибо… я несла что-то… слишком эмоционально…

— Так и надо!

— Вера, это даже не «новая послевоенная искренность», а — просто искренность. Мы все по ней скучаем за своими столами.

— Я бы всё-таки что-то добавила, — заговорила Лидия. — Верочка, ты сказала так прекрасно. «Я хочу есть!» Лучше не скажешь. Но, дорогие мои… дорогие мои молочные братья и сестры, наша цивилизация подарила нам milklit. Это… это настолько сильно и ярко, настолько сногсшибательно, что я не знаю, с чем это сравнить! Трудно. Когда появились смартфоны, это было, конечно, потрясением, рождественским подарком человечеству, но… нет! Нет!! Не-е-ет!!

Она с силой хлопнула ладонью по столу.

Все перестали есть.

— Нет! Нет! Нет!

Лидия с досадой покачала головой, покусывая губы. Её широкое лицо снова побледнело, черты заострились.

— Я несу чушь, банальщину, простите. — пробормотала она.

— Лида, дорогая… — начал было Телепнёв.

— Нет! — повторила она с нервным выдохом. — Какие слова могут выразить то, что дало нам молоко? Нет таких слов. И не будет. А посему…

Она приподнялась со стула, расстегнула свою блузку тёмно-брусничного цвета, расстегнула чёрный бюстгальтер, резким движением сняла его и бросила на пол. Распахнула блузку. Её полная грудь с небольшими розовыми сосками обнажилась. На груди и животе у Лидии белела, переливаясь, живая татуировка: водопад молока, зародившись в грудине, ниспадает ниже и обрушивается на обнажённую девушку, подставившую своё тело под белый поток. Девушка купалась в молочном потоке. Её стройная смуглая фигурка и изливающийся сверху, строго вертикальный, геометрически ровный водопад контрастировали с полноватым телом Лидии.

— Я это сделала на прошлой неделе, — произнесла она.

Все, кроме Лурье, сидели оторопев.

Он же протянул к жене свои ладони и стал медленно ими хлопать. Эти равномерные хлопки гулко зазвучали в тишине столовой.

Телепнёв восторженно тряхнул головой, вскочил и зааплодировал.

— Браво, Лидия! — воскликнула Таис и захлопала в ладоши.

Все, за исключением Глеба, зааплодировали. Замерев с ложкой, полной ухи, он смотрел на тело Лидии.

— Лида, ты… ты валькирия milklit! — пророкотал Телепнёв и издал победоносный клич.

Протопопов, Таис, Киршгартен, Вера и Лурье приветственно закричали на разные голоса.

— Это… великолепно! — качал головой Протопопов, яростно аплодируя. — Ве-ли-ко-лепно!!

Шум и аплодисменты заполнили столовую. Глеб вылил уху из ложки в тарелку, откинулся на спинку стула, вложил два пальца в рот, попытался свистнуть, но у него не получилось.

— Вот так! — произнесла Лидия, наклоняясь за бюстгальтером.

Но муж опередил, поднял. Она оделась под неугасающие аплодисменты.

— Лидочка, ты всё сказала! — радостно смеялась Вера. — Всё!

Ольга тоже хлопала, но молча и без улыбки.

— Надеюсь! — нервно усмехнулась Лидия, застёгиваясь.

— Ты всем перебила аппетит! — улыбался довольный Лурье, целуя руку жены.

— Наоборот! — воскликнул Телепнёв.

— Наоборот! — кивала Вера.

— Наоборот! — серьёзно поглядывал на всех Киршгартен.

— Bon appétit! — произнесла Лидия, беря ложку. — Я должна была вам показать.

— Непременно!

— Обязательно!

— Это… сильно, Лида!

Все набросились на уху.

Телепнёв первым расправился с ней и показательно облизал ложку:

— Trés bon!

— Добавки не будет, — сурово предупредила Вера.

— Знаю. Даша! Зови Фоку!

Даша ушла на кухню.

В столовую вошёл Фока в не очень новом поварском халате и колпаке.

Телепнёв встал и молча поклонился повару. Все зааплодировали. Фока приложил пухлые, голые по локоть руки к пухлой груди и ответно поклонился. Было ясно, что у Телепнёвых это уже сложившийся ритуал.

— Дашенька, уносите уху от греха! — распорядилась Вера.

Даша исполнила.

Когда гости доели уху, Телепнёв улыбнулся и обвёл всех торжественным взглядом:

— Готовы?

— Всегда готовы! — ответила за всех Таис.

— Тогда — прошу!

Он встал и пошёл из столовой. Все двинулись за ним.

— Пойду постреляю, — пробурчал Глеб с недовольным выражением лица.

— Иди, иди, сынок. Дело хорошее. — Отец любовно взъерошил ему волосы.

Глеб отправился на стрельбище через веранду. Остальные последовали за Петром Олеговичем. Громко ступая тяжёлыми ногами, он поднялся по лестнице на второй этаж, приложил ладонь к матовому квадрату на двери своего кабинета. Пропищал сигнал открывания замка. Телепнёв распахнул дверь, посторонился, косолапя и сделав пригласительный жест рукой:

— Прошу!

Вера, Ольга, супруги Лурье, Протопопов, Таис и Киршгартен вошли в кабинет.

Он был вполне себе большим. Посередине кабинета, устланного китайским ковром с изображением горного пейзажа с водоёмом, стоял прямоугольный, тумбообразный стол из светлого ясеня. Стол был совсем простым, без украшений — только ровные деревянные плоскости, грани и углы. К столу был придвинут простой дубовый стул с высокой спинкой и на колёсиках. На другой стене висели фотографии родных и предков. Третью стену, где была входная дверь, занимали полки с книгами. Четвёртая стена кабинета вся была занята огромным холодильником под цвет рабочего стола. На холодильнике виднелись три двери с такими же матовыми квадратами, как и на входной. В углу стояла стопка складных стульев, прислонённых к стене. Вера взяла свой стул, остальные стали разбирать и раскладывать стулья. Телепнёв подошёл к крайней двери холодильника и приложил ладонь к квадрату. Дверь пискнула и отошла в сторону, открывая подсвеченное пространство четырёх полок. На каждой из них стояло по большому блюду с умным молоком и кусками творога разных размеров. Пётр Олегович взял одно блюдо с небольшим куском творога. Дверь закрылась.

Он перенёс блюдо на стол, поставил, сел на свой стул на колёсиках и придвинулся к столу.

Тем временем все рассаживались вокруг стола.

— Веруша, очки. — Выдвинув ящик стола, Телепнёв достал коробку тёмно-синего пластика, открыл и стал передавать жене для всех такие же тёмно-синие очки, похожие на плавательные. Свои тёмно-синие очки он достал из центрального ящика стола и тут же надел. Все очки были с круглыми линзами. В очках массивное, щекастое лицо Телёпнева приобрело грозное выражение. Надев очки, все подвинули стулья к столу и замерли, сев поудобней.

— Ну вот, — произнёс Телепнёв, закатывая рукава своей холщовой толстовки. — Продолжим то, что я уже ранее показывал. «Белые близнецы». За месячишко кое-что слепилось.